Ветер, песок и звезды

— Осторожнее, девушка. — Простите, — Мария толком даже не смотрит на него. Просто бежит к пешеходному переходу, выбрасывая по пути стаканчик. Леон облегченно выдохнул — не узнала, скорее всего, даже не запомнила. Он смотрит ей вслед. На ходу прикуривает сигарету, бежит и бежит. Даже чуть под машину не попала — водитель успел затормозить, когда он уже бросился к ней, — и наверняка этого не заметила. С головой у девочки явный непорядок. Если раньше были какие-то сомнения, то теперь все кристально очевидно. Мария Магдалина Петерсен понятия не имеет, куда делся ее отец. Ровно как и весь департамент. Наивно было полагать, что он свяжется хотя бы с ней — он давно отследил все ее звонки. Как странно, блядь, в двадцать первом веке пользоваться только стационарным телефоном. Так делают либо те, кому есть что скрывать, либо просто недалекие идиоты, не сумевшие справиться с мобильником. Даже думать не хочется, к какой категории относить Марию. Леон с самого начала был уверен, что слежка за ней — пустая трата времени. И даже сказал об этом Майклсону, но тот был непреклонен. Леон рвался в бой, ему хотелось адреналина, хотелось сжечь дотла все, что могло касаться гребаного вируса, который должен был изучить Петерсен в богом забытой деревне неподалеку от той самой. Он даже сам себе немного слукавил — дело не в вирусе. Дело в нехватке этого самого адреналина, дело в смертной скуке, одолевшей его сразу после возвращения домой с невредимой мисс Грэм на руках. И просто выслеживать дочь странного лаборанта было сущим адом. Потому что она вообще ничем не занимается, вообще. Кроме спортзала, разумеется. Тут было немножко проще — он хотя бы тренировался, приглядывая за ней. Он ненавидит автобусы, ненавидит сильнее, чем такую скуку. Но вот, он прячется за каким-то неопрятным мужчиной, у которого пивной живот составляет половину площади автобуса, морщится от запаха перегара и молится богу, чтобы она вышла на следующей остановке — хоть и знает, что ее остановка еще далеко. Леон взял в привычку надевать медицинскую маску — пусть думают, что он заразный. По крайней мере, она его не узнает. И он может на нее смотреть — это важно. И это приятно. Дешевенькие наушники — бесстыдное издевательство над ушами, — то и дело выпадают, она постоянно их поправляет. Леону нравится смотреть, как челка падает на щеки. Она недавно была у парикмахера, немного укоротила длину. И это тоже приятно выглядит. Она вполне симпатичная, возможно, даже красивая. Не брюнетка, и уж тем более не азиатка, но разве он обращает на это внимание по ночам, когда бросает на кровать очередную новую знакомую? Скотт бы его за это осудил. У него-то с Сарой любовь на всю жизнь. У Леона нет любви. У Леона есть будильник на шесть тридцать, одиночество и редкие встречи с красной бабочкой, телефон которой доступен строго раз в месяц. Есть зарытые где-то под сердцем мечты офицера Кеннеди, чахлая тоска по маме и папе и слепая преданность отцу. Скотт всегда отец, но никогда — папа. В Леоне нет любви. Он просто не знает, что это такое. Он знает, что такое спокойное сердцебиение, покалывающая кожа и затуманенные похотью мысли, когда рядом Ада. Он помнит, что такое радость первого поцелуя и неловкость первой близости, когда рядом была Энни, с которой он расстался, прежде чем уехать в Раккун-Сити. Но он не знает, что такое тепло — повсюду. В мыслях, коже, поцелуе и близости. А в сердце — только бешеная скорость, чередующаяся с замиранием. Таких вещей он почему-то не знает. Он бросает на нее мимолетный взгляд, когда она протирает запотевшее окно. И его откровенно пугают шрамы на внутренней стороне ладони. Не просто шрамы — настоящее уродство. Наверное, единственный изъян в ее внешности. Шрамы тонкие, затянувшиеся и просто отвратительные — на ладонях, блядь. Такое вполне обычно и привычно на руках спецагента, но на девичьих руках, не знавших оружия — жутко. Леон бегло осматривает ее лицо — лицо в порядке. Более чем. За ней реально скучно следить. Даже в ее квартире скучно — он и там побывал, пока она честно трудилась на работе. А он не очень честно ворошился в ее шкафу. Длинная белая сорочка — господи боже, как такое можно носить? — неаккуратно сложенные клетчатые рубашки, брошенные в одну кучу с джинсами. Всякие безделушки из комиссионки, пластинки The Rolling Stones, Долли Партон… Господи боже, Долли Партон. Это пиздец. По правде говоря, если бы Леон на один день просто перестал за ней следить, он бы много не потерял. Просто рутина, каждый день одно и то же. Но он не пропустил ни единого дня. Потому что со временем понял — ему нравится. Нравится наблюдать за ней издалека. Кожу не покалывает, сердце бьется как обычно, но ему нравится. Когда она прикуривает сигарету, когда молча смотрит перед собой в автобусе, когда нетерпеливо постукивает ногой в ожидании кофе. Когда постоянно надевает выпавшие наушники. Нравится. Нравится, когда возится с грузилами на тренажере, размышляя, можно ли сегодня немного разогнаться. Нравится, когда она переставляет стержень с четверки на тройку спустя несколько минут. Это смешно, но по-своему мило. А еще смешит, что она даже не подозревает о слежке. Что вот он, упражняется рядом с ней и следит, следит — а ей хоть бы что. Не смотрит в его сторону, живя в своем маленьком мире. С каждым днем становилось все интереснее узнать содержимое этого мирка, вскопошить его вдоль и поперек. Просто ее узнать. Леон не заводит с ней разговор, но пользуется помощью старого доброго друга: базы данных. Места, где мнимые секреты каждого примерного гражданина вываливаются на его обозрение. Того, что предоставил Майклсон, было мало. Ему не хотелось знать, где она родилась, когда родилась. Ему хотелось знать, что в ее голове. База данных этого не даст — дала только сухую и отчего-то неприятную констатацию факта в одной из строчек. «Местонахождение с 1993 по 1997 — аббатство Сен-Мари, Вашингтон». Он знал это аббатство. Знал, почему его закрыли и что за пиздец там творился. Майла, девчонка из юридического отдела, жила там пару лет, когда ее родители разбились в автокатастрофе. Она рассказывать об этом не любила, но Леон, снедаемый любопытством, все-таки доебался до нее, когда они вместе работали над иском против Луиса — Леон выступал в качестве свидетеля защиты, — и получил раздраженный ответ: — Бьют. Морят голодом. Надевают на тебя власяницу и заставляют молиться всю ночь на коленях. А теперь отвали нахер. И, что натурально пугало — там побывало очень много детей. Родители с огромным удовольствием отдавали своих отпрысков в это пекло, уповая на исправление. Исправление чего? Детской любви к проказам, сломанным велосипедам и разбитым коленкам? Что такого может натворить ребенок, чтобы у поехавшей мамаши хватило мозгов так поступить с ним? Не сложно догадаться, откуда появились шрамы на ладонях. Откуда взялась молчаливость и какой-то отрешенный взгляд. Леон разочарован, когда его просят закончить слежку и ехать в Испанию. Петерсен, скорее всего, похищен, а ему нужно провести разведку и найти его. Нужно провести кучу времени в этой дыре без благ цивилизации, зато в компании Луиса, из-за которого все и началось. Злая ирония судьбы, не иначе. Снова Испания, снова культ и непонятный шприц. Рамона, дальняя родственница Луиса, которой посчастливилось выйти замуж и переехать в другую деревню — что, собственно, ее и спасло, — забила тревогу, увидев поздно ночью непонятное собрание людей в плащах на лесной опушке. Сумела связаться с ним, а тот, желая убить двух зайцев одним махом — и обелить свое имя, и спасти хотя бы эту деревню, — тут же передал все Майклсону. Логичнее было бы отправить туда его, Леона. Чтобы он снова вырезал всю деревню, подорвал все к чертям собачьим. Но отправили не его. Петерсена и небольшую оперативную группу, наивно полагая, что если Леон почти в одиночку управился с культом, то они и подавно. Не управились: пара недель, и вот, пожалуйста, отпуск остается несбыточной мечтой, а Леон спешно собирает вещи и мчит в аэропорт, искренне желая сейчас оказаться в автобусе. Леон разочарован куда сильнее, когда нарывается на молчаливую фигуру в черном плаще, вот-вот его схватит, но вместо этого убивает ее, чтобы спасти Марию. Скрипит зубами от злости, когда подходит ближе к распростертому на мокрой земле телу и убеждается в своей догадке: — Какой приятный, блядь, сюрприз… И едва сдерживается от того, чтобы не вырубить ее прямо здесь, когда она дергается у него на руках и ноет, что холодно. Теперь на нее смотреть неприятно и даже жутко, потому что от закатившихся глаз и широкой улыбки выворачивает. Она слишком долго пробыла в тумане — как и он, но на него он отчего-то не действует. Ни на него, ни на Луиса. Странно-ядовитый газ вряд ли можно назвать туманом, но при Рамоне они только так и делают. Чтобы бедная женщина не догадывалась, что ее сын, вышедший в лес на охоту, попался в чьи-то руки и вряд ли вернется. Что маленькая деревня Лаго Бланко уже не на грани вымирания — она вымирает. Пропадают жители, а Леон отчаянно пытается найти хоть одну зацепку. И ведь почти нашел, не притащись сюда Мария. Можно было бы подождать, пока ее разделают на мясо, но Леон же принципиальный. Леон не принимает сопутствующего ущерба. Миссия «Орленок» — не в счет. Она кричит, плачет и дергается. Бьет любого, кто к ней подойдет — но не Рамону. У Луиса синяки на руках, у Леона царапина на щеке. Почему-то ему кажется, что бить его скоро станет ее привычкой, особенно, когда она со всей дури зарядила ему ногой по плечу. Это выводит из себя, потому что хочется дать сдачи, но он понимает, что после такого она в себя уже не придет. Приходится воспользоваться старым добрым методом — слегка придушить, который он, вообще-то, любил применять при других обстоятельствах и уж точно не до отключки. Большой палец давит на сонную артерию, пока тело не ослабевает, а лихорадочно блестящие глаза не закрываются. Леон не спит всю ночь. Знает, что она ненадолго пришла в себя и тут же уснула, знает, что можно расслабиться. Но все равно ворочается на расстеленном одеяле у камина, не в силах заснуть. Смотрит на тлеющие угли, ненавидит Майклсона и каждого фанатика на этом свете. Ненавидит спящее наверху тело, которому пришлось уступить свою комнату. И уступить надолго, потому что Леон понимает — дорога назад ей закрыта до тех пор, пока не найдется Ричард. Петерсен может быть как и жертвой, так и преступником, слишком уж заметно у него оживился взгляд, когда Леон передавал ему ту ампулу. Значит, его дочь должна быть здесь. Подстраховка, или вариант для сделки в крайнем случае. Хотя он не хочет никаких крайних случаев. Он просто хочет, чтобы это все закончилось. Хочет вернуться в мягкую постель, просыпаться в шесть тридцать и выгуливать Дэна, старую овчарку, подобранную на улице. Единственное существо, которое просто любило и ничего не требовало взамен — кроме еды и сырокопченой колбасы. Он строго запретил Скотту давать ее псу, когда он согласился его приютить, но, зная, как старый хрыч умеет выпрашивать желаемое жалобным выражением морды, килограмма три-четыре животина все же прибавит в весе. Он думает о Скотте. Вспоминает, как вернулся домой после школы, а там полиция, карета скорой помощи и две носилки с черными пакетами. Как он хочет подойти ближе, но чьи-то руки удерживают его на месте, закрывая грубыми ладонями глаза, которые уже защипало от слез. То был последний раз, когда он заплакал. Он не проронил ни слезинки на похоронах, не сказал ни слова, когда до противного добрая женщина из социальной службы забрала его в приют. И даже не пытался сделать вид, что очень рад, когда тот самый полицейский пришел за ним туда. Просто молча позволил ему подхватить небольшую сумку с вещами и усадить себя в машину. Просто взял его имя, когда ему исполнилось шестнадцать. Леон Витале Фарнелло канул в прошлое, измазанное кровью родителей, оставляя после себя Леона Скотта Кеннеди, молчаливого старшеклассника, игнорирующего вечеринки и прочие прелести жизни парней его возраста. Леон переворачивается на спину, смотрит в потолок. За окном светает, луч солнца проходит сквозь дырявые занавески и бьет по глазам. Он так и не уснул. Слышится глухое постукивание наверху. Возможно, она проснулась и немного не понимает, что произошло. Леон не хочет туда идти, не хочет смотреть ей в глаза и разговаривать, но идет, потому что надо. Потому что, может быть, только может, он этого хочет. Немного. Она слишком спокойна. Побаивается, возможно. Но спокойна. И молчит, а это бесит. Она должна кричать, царапаться, требовать отпустить ее домой. Но в глазах только усталость, вселенская усталость. Как будто папаша пропал уже не в первый раз. Как будто для нее нет ничего из ряда вон. Она молчит с ним, но разговаривает с Луисом. И даже улыбается Рамоне, когда она пришла ее покормить. Поправляет ее, когда она называет ее Марией: — Мадлен. Пожалуйста. Мадлен. Имя короткое, не такое изящное, как ее полное — Мария Магдалина. Но подходит куда больше. Подходит невыразительным карим глазам и болезненно бледной коже, отрешенному взгляду и прокуренному голосу. Мад-лен. Мило, вполне мило. Как и она. Странная, скучная и замкнутая, но милая. Милая Мадлен — больше похоже на сарказм, но пусть так. Пускай не догадывается, что тут что-то большее, что он действительно считает ее такой. Пусть даже царапина на щеке все еще побаливает, а на костяшках не исчез синяк, за который она и не думает извиняться. Леон снова разочарован, когда понимает, что единственная зацепка упущена, точнее — мертва. И он не знает, что ему делать. Он чувствует бессилие, когда Ханниган велит ему продолжать работу, а дочь Петерсена оставь рядом на всякий случай, ладно? Пригодится.Вся миссия — сплошное разочарование. И ни капли адреналина. Хочется вырвать маленький наушник, растоптать его или просто сжать в ладони, пока он не превратится в пыль, но Леон просто заканчивает разговор. Трет покрасневшие глаза и бездумно смотрит перед собой, не притрагиваясь к давно остывшему овощному рагу, который Рамона заботливо поставила перед ним, прежде чем уйти, пока он разговаривал с Ингрид. Леон понимает, что надо поесть — нельзя так легкомысленно относиться к еде, особенно в этих условиях, где еду реально надо добывать. Но в желудке вместо голода только разбухшая усталость, вполне заменяющая собой все нужные вещества. Впиталась в кровь, подобралась к мозгу и прочно там засела. — Все нормально? Леон дергается, прежде чем поднять глаза на Марию. Она пошатывается, упираясь рукой о дверной косяк и смотрит так…сочувственно, что хочется запустить тарелку в нее. — Рамона просила тебя не вставать с постели. — отодвигает от себя рагу, снова трет глаза. — Или я что-то путаю? Она осторожно подходит к стулу напротив, хватается за него и пытается отдышаться. У нее силы на нуле, как она вообще встала с кровати, не говоря уже о том, чтобы спуститься вниз? Леон складывает руки на груди, глядя на нее исподлобья. Дура. — Захотела попить воды. Постоянно хочу, если честно. — Луис оставил тебе целый кувшин на тумбочке. — вообще-то, не Луис, а он, но признаваться в этом он не захотел. Встает, хватая со стола большую деревянную кружку и подходит к накрытой железной крышкой бочке с родниковой водой. Мысленно подмечает — заканчивается. Возможно, ночью придется сходить на прогулку. — Уже выпила. Спасибо. — даже не смотрит на него, сразу принимается пить. Жадно, взахлеб, как первокурсница после первой пьянки. Мария на первокурсницу не похожа, и уж тем более на того, кто практически не пьет: он своими глазами видел пустые бутылки из-под вина на ее кухне, которые она то ли забыла выкинуть, то ли поленилась. Она опустошила кружку буквально за минуту, не отрываясь ни на секунду. Вытирает рот ладонью, глубоко вдыхает и осматривается. Леон видит непонимание в ее глазах и усмехается. Да, это совсем не похоже на уютную квартирку в спальном районе Вашингтона. Он садится обратно, ковыряет ложкой в рагу и пытается заставить себя поесть — и не смотреть на нее. Точнее, не смотреть в ответ, потому что ее взгляд отсутствию аппетита вообще не помогает. — Когда я смогу уехать? — наконец спрашивает она. — День, два? Ему едва удается сдержать смех. День, два? Ее наивности можно даже позавидовать. Ему бы тоже хотелось поскорее отсюда убраться, но вряд ли Майклсон это оценит. И Грэм тоже. — Не знаю. Велено держать тебя здесь, пока не найдется Ричард. Ты ела? — Днем. Больше не хочу. А где… Ну, остальные? Леон все же заставляет себя запихнуть в рот хотя бы немного. Медленно жует, подмечая пресноватый вкус, качает головой из стороны в сторону. — Рамона спит. Луис прочесывает лес. Тебе от них что-то нужно? — Нет. А зачем он прочесывает лес? — Потому что это единственное место, где может находиться твой отец. Я так думаю, про крайней мере. Слабая усмешка на бледных губах. Мария задумчиво водит пальцем по поверхности стола. На лице вообще никаких эмоций, будто ей вообще на все плевать. Или не плевать, но она это очень хорошо скрывает. — Ты, выходит, главный? Леон кивает. — Выходит, что так. — А Рамона?.. — она неопределенно машет рукой в воздухе, словно не зная, как сформировать мысль. Но Леон отчего-то все понимает. Понимает, что она хочет спросить, как они вообще здесь очутились и почему им помогает незнакомая женщина. Терпеливо объясняет: — Рамона знает Луиса. Они родом с одной деревни, дальняя родня. Она вышла замуж и переехала сюда кучу лет назад. Я еще утром сказал, что она заметила в лесу какой-то ритуал и связалась с Луисом. Луис сообщил нам. Отправили твоего отца, он пропал. Теперь отправили меня и Луиса. За день до нашего приезда у Рамоны пропал сын. Она предложила свою помощь в обмен на то, что мы найдем его. Никто ничего не теряет — Рамоне полегче, чем в вечном одиночестве, а нам не нужно спать на улице. Справедливая сделка, я считаю. Не так ли? Она приподнимает уголок губ в улыбке. Выразительно кивает на пачку сигарет, когда он закуривает. Леон кивает в ответ и подталкивает ей зажигалку. Мадлен затягивается, медленно выпускает дым, широкой струей парящий к потолку. Снова спрашивает: — Рамона врач? Я слышала, что она говорила про сотрясение, пока я… Ну, ты понял. — Сотрясения у тебя нет, если тебя это беспокоит, — он стряхивает пепел в оторванную крышку от пачки и закидывает ногу на ногу. — Да, она врач. Но на ее языке это называется лекарь. Врачом она себя не считает. Ее ты, кстати, не била. На щеках проступает легкий румянец. Мадлен откашливается, опускает взгляд. Выглядит немного забавно — наверняка хочет извиниться, но не будет. Опять скажет, что он сам виноват, или что-то в этом роде. Леон и не ждет. Просто отворачивается к окну, разглядывая дрожащие язычки пламени от свечей в стеклянном отражении. Ему почему-то кажется, что глаза у него налиты кровью. А может, полутьма так издевается над воображением. Да и какая разница?.. Бывало и хуже. Бывало и с разбитой головой — но руки все еще держат оружие. Бывало и с переломанными ногами — но он все еще ползет. На автомате, даже не думая сдаваться. Вдали, у покосившегося дома давно почившего торговца, замаячило белое пятно света от фонарика. Леон приглядывается, хотя и так знает, что это Луис. Облегченно выдыхает, потому что находиться с ней наедине тяжело. Как будто что-то нужно говорить или делать, но он не понимает, что именно. Просто следить было куда легче. Он тушит сигарету, глядя, как она встает, упираясь дрожащими руками в стол. У нее даже ноги подкашиваются. Леон незаметно сжимает челюсти, когда чувствует, что колено нервно ходит вверх-вниз от желания вскочить и помочь. Не смей. Сиди, блядь, на месте, Кеннеди. Вообще ее не трогай. — Помочь? — хочется оторвать себе язык. Ну или выколоть глаза. — Нет, спасибо. — слава богу. — Доберусь. Здравствуйте. — кажется, не только ему было тяжело. Мадлен неловко улыбается, когда Луис объявляется на кухне, что-то насвистывая себе под нос. Заметив ее, он тут же галантно кланяется, и Леона даже подташнивает. Казанова херов. — Здравствуй, крошка Мадлен. Как самочувствие? Крошка Мадлен? Леон кривит губы, презрительно фыркая. Крошка, блядь. Из всех убогих прозвищ Луис выбрал именно это. Позорище, мог бы и постараться. Мадлен мельком косится на него, прежде чем ответить Луису: — Получше, спасибо. Я, наверное, пойду. Не буду мешать. — Давай помогу, — Луис бросает на стол сверток, сквозь ткань проступают фиолетовые пятна. Ежевика. Можно не спрашивать, для кого предназначается. Еще вчера этот осел расспрашивал его о Майле, теперь собирается докопаться до Мадлен. Стабильность явно не его конек. Леон незаметно разворачивает узелок и просто начинает есть ягоды. Мадлен выглядывает из-за широкой спины Серры и усмехается: — Лучше ягод поешьте. Спокойной ночи. Вам обоим. — Ага, спасибо, — равнодушно отвечает Леон, не отвлекаясь от перекуса. Куда лучше, чем остывшее рагу. Луис садится напротив, закуривает и сонно трет лицо. Напускное веселье — херовая актерская игра для новоприобретенной зрительницы, — сошло на нет. — Нашел что-нибудь? — ответ очевиден, но они все равно спрашивают это друг у друга, когда один из них приходит в дом. Даже надежды нет, всего лишь привычка. Луис мотает головой и тянется за ягодой. Он прерывисто вздыхает, прикрыв глаза. Домой, домой, как же хочется домой… К собаке, смятой постели и загородному дому раз в месяц. Или хотя бы к собаке и постели, третий пункт перестает казаться необходимым. Леон тарабанит пальцами по столу, чувствуя, как костяшки все еще отдаются слабой болью. Как ноет плечо, как саднит царапина. Как воздух, пропитанный сигаретным дымом, запахом вареных овощей и ежевики, гудит и давит на виски. А в висках стучит — домой я попаду не скоро. Если вообще попаду.