В шахте

Буквы похожи на насекомых — когда читаешь уже десятый источник подряд, они начинают расползаться под пальцами. Энки каждый день (если здесь вообще бывают дни — если здесь можно считать время) пьёт виски и продолжает писать в журнал почти судорожно: Старые боги, их тени и звук их уходящих шагов — единственное, что можно уловить в нынешней эре. То, что он успеет записать и узнать сейчас — уникально. Время стирает события и знания в прах — схватиться нужно вовремя. Под длинными перчатками у Энки по рукам растекается кровь — метафорическая; разрезанные спины родственного стоят каждой из букв. Срывая со стены факел и ускользая от ужасающего присутствия безумия, искажённого Глубинами, он, было, желает ступить вперёд, но останавливается, стоит заметить во тьме человека. Едва ли у Энки есть иной путь — и едва ли он считает, что стоит ждать, когда увиденный им некто уйдёт. Некто источает необъяснимую силу; кажется тем, кто что-то знает. Тёмный жрец, молчаливый и отстранённый, делает шаг вперёд, и последний факел, совсем недавно сорванный со стены, пока ещё не угасает. В выражении его лица читается нечто среднее между растерянностью и предвосхищением: он хотел бы что-то сказать, но… но — некто в тени есть нечто большее, чем просто человек. Энки это видит и чувствует, и его уставший взгляд проходит сквозь того, кто впереди, словно тот призрак. Насколько это далеко от правды?.. Знания рождают осязание смыслов. Герменевтика — истоки разума. Подземелья — порой колыбель рассудка. Тем временем впереди осколки камня устилают знакомую тропу через заброшенные, местами уже обвалившиеся шахты Подземелий. Шаги босых ног неслышны; их скрывают шорох мантии и волос, шлейфом скользящих за человеческой фигурой по земле. Тому, кто провёл в Подземельях шесть или семь веков — алхимик давно сбился со счёта — не нужен свет факела, чтобы ориентироваться глубоко под землёй. Нозрамус слышит, как капает чудотворная жидкость впереди, стекая со стен и собираясь в лужи на полу, и это достаточный ориентир для него. Наконец, золотые глаза выцепляют нужное место, и тонкие пальцы, обтянутые сереющей от недостатка солнца кожей, собирают гормон роста в пробирку. Драгоценный материал скоро пойдёт на опыт — у алхимика есть на него планы, записанные в очередном дневнике рунами старыми, как он сам. Со стороны раздаются шаги — их и запах свежего воздуха Нозрамус замечает первыми. Потом появляется свет. Наконец, из-за поворота появляется гость Подземелья — человек, как бы удивительно это ни было. Закрытая одежда, руны на украшении, уставший взгляд — всё это выдаёт в человеке жреца. Интересно. — Здравствуйте. Меня зовут Нозрамус. Я алхимик, работаю в этих Подземельях. А вы?.. Слова повисают в воздухе. С несколько секунд под каменными сводами сохраняется тишина… как будто бы слишком правильная, чтобы её нарушить. — … Алхимия, значит. Энки делает шаг вперёд — так, чтобы сократить расстояние, но не приближаться слишком явственно. Пробирка — стекло, оружие — в худой руке не остается незамеченной. Энки известна примитивная алхимия, но человек — человек ли это? — напротив является чем-то большим. Фигура представляет собой загадку, на которой тёмный жрец фиксирует взгляд, следя. Не зря говорят, что наблюдать за интересными людьми не менее занятно, чем разделять с ними влечение к познанию и созиданию. — Вы ищете что-то совершенное, подобно идее, что на рассвете человечества подала Сильвиан Витрувия? Энки многое известно; ему кажется, что собеседнику его знания должны быть понятны. Нозрамус же заинтересованно склоняет голову набок, прищуривая глаза — человек, несмотря на свою грубость, цепляет своими познаниями. Неужели Просвещенная душа? В Подземельях давно таких не было. — Любопытно… Вы совсем недавно здесь, — алхимик не спрашивает, явно чувствуя чужеродность своего собеседника; кроме того, ему всегда известно, кто и когда появляется в окрестностях его обители, — но уже знаете, с чем я прямо сейчас имею дело. Нозрамус, двигаясь медленно, закупоривает колбу заранее приготовленной пробкой и толикой магии — Трюк Пироманта прекрасно справляется с тем, чтобы расплавить воск. — Вы не назвали своего имени. Как же я могу к вам обращаться, почтенный прислужник Богов? — Даже так, — тёмный жрец произносит с почтением. Он сложил бы руки на груди, если бы не факел в одной из них — но свет есть источник свежего разума такой же, как виски или опиум. — Меня зовут Энки. Я и вправду служу богам… в некоторой степени. В их услужение тёмный жрец пишет. Пишет много, пока не руки не устают до болезненных импульсов и тремора — и затем переписывает лишь выдержки из того, что знает. Выдержки для тех, кто позже возьмёт монумент из букв-букашек в руки. — А как стоило бы обращаться к вам? — Пытаясь поровняться с алхимиком, Энки присаживается на холодную землю напротив. Нозрамус следит за движениями собеседника, на секунду забывая, как вести себя соответствующе человеку. Тем не менее, когда хрупкий — едва ли чёрная мантия скрывает выпирающие кости — жрец подходит ближе, он уступает место рядом, небрежно отодвинув волосы, скользящие по земле, словно продолжение мантии. — Имени будет достаточно. Я ведь всего лишь человек, как и вы, ха-ха. Стоит им оказаться на одном уровне, как Нозрамус принимается считывать бледное лицо со впалыми щеками, глубоко залёгшими морщинами и тенями под глазами. — В некоторой степени, значит? Что же заставило вас, Энки, — Нозрамус выделяет имя, пробуя его на вкус, — Усомниться в своём месте в порядке вещей? Я догадываюсь, что вы здесь ищете. Сокровище этих Подземелий — истинное, которое интересует таких, как мы с вами — лежит глубже. Готовы ли вы, однако, обрести его — это ещё предстоит узнать. В сознании тёмного жреца слова человека напротив завихряются — дышат эхом уродливых глубин и безмерным спокойствием сияния Ма’хабре. Это что-то отречённое и величественное. Энки кажется, что перед ним то самое сокровище, что он искал. — Чем больше ты знаешь, тем в большем тебе приходится сомневаться. Энки — разумное и просветлённое — чувствует себя малым дитятей рядом с чем-то, что говорит сейчас с ним. Это завораживает. — Это заставило меня оказаться здесь, Нозрамус, — он произносит вслух. «И я не собираюсь уходить», — остаётся висеть в воздухе, недосказанное. След того, ради чего стоило сойти с креста, значит большее, чем свет факела. Энки хочет пойти за чем-то величественным и непознаваемым, заключённым в человеческую кожу. Энки хочет пойти за чем-то, что он всё это время неосознанно искал. — Я пожелаю узнать всё, что вы захотите рассказать. Факел тонет в темноте пещер. Нозрамус замечает, когда пламя слабеет, и против воли удивляется решимости собеседника, который даже не вздрагивает, когда его окутывает тьма. Воля — качество, которое решает, выживет ли человек в месте, которое алхимик давно назвал своим домом, или нет. Энки, сам того, должно быть, не осознавая, доказал, что Подземелью не сломить его. — Что же, талантам надо помогать. И именно талант я вижу в вас, — Нозрамус безошибочно находит тонкую руку жреца, облачённую в перчатку, в темноте, и берёт её в свою. Поднимаясь на ноги, он тянет Энки за собой, и, когда тот подчиняется, магией зажигает свет в коридоре. Улыбаясь, алхимик принимает решение отвести собеседника в свою обитель — там, за чашкой ароматного чая, будет намного удобнее продолжить их занимательную беседу.