В шахте

Алхимик опускает на стол перед Энки глиняную кружку, от напитка в которой поднимается пар. Он садится напротив и приглашающе делает глоток. Темный жрец повторяет за хозяином лаборатории, отпивая чай. Вкусно, и яда не чувствуется. Удивительно, — не произносится вслух, но читается в его выразительном — тоже на удивление — взгляде. Горячее заставляет желудок напрячься и почувствовать себя обманчиво заполненным. Это похоже на еду, но для Энки не имеет значения, насколько он сыт, пока не начинает в буквальном смысле умирать с голоду — а это когда ты уже не можешь работать. Сейчас всё терпимо. Энки присматривается к Нозрамусу, и ему как будто наплевать, насколько бестактным может ощущаться столь пристальный взгляд. Впрочем, тёмный жрец от природы всегда держится отстранённо, так что вряд ли его поведение ощущается навязчивым. Кроме того, его интерес научен — и оттого почти циничен… был бы — ведь хотя истина цинична, отношение к ней человека всегда окрашивается эмоцией. В этот раз интерес толкает Энки к тому, чтобы начать разговор. — Будет неприличным спросить, откуда у вас чай в таком месте. Ему просто любопытно. Нозрамус каким-то образом приготовил этот напиток сам? Вырастил травы здесь?.. О, лишь ещё одно доказательство для него: алхимика есть, за что уважать — то, что является в жизни этого человека естественной мелочью, для спустившегося сюда Энки автоматически превращается в загадку. Алхимик, тем временем, опускается на незанятый стул, придвинутый к свободному от желтеющих листов бумаги столу, за который посадил и гостя. Пока Энки жадно пьёт разлитый по глиняным кружкам травяной напиток, хозяин лаборатории наблюдает за ним, неторопливо отпивая свою порцию чая. Нозрамус, конечно, не знал, что сегодня кто-нибудь решит посетить его, но, словно по чьей-то подсказке, поставил воду на огонь точно к приходу тёмного жреца. Уставшего, истощенного путника радушно приняла его скромная обитель — помещение в несколько комнат, стены которого заняты добротными книжными полками, ломящимися от рукописей самой разной давности; со столами, занятыми запутанными алхимическими установками из стекла, затейливо отражающего огни настенных свечей; в углу виднеется большая каменная печь, а рядом — шкафы, где расположились ровные ряды закупоренных склянок и мутных банок, в которых плавает нечто, несмыслящим в науках незнакомое. Тут и там сохнут пучки трав, подвешенные вдоль каменных стен. В лаборатории витает чудной запах, вытесняющий вонь крови, гнили и грязи, который царит в Подземелье, от которого вас отделяет одна деревянная дверь без замка. — Это вовсе не секрет, — золотые глаза неотрывно следят за тёмным жрецом, — Но вы, Энки, я думаю, сами скоро догадаетесь. Мне не к чему портить вам такую лёгкую загадку. …И Энки догадается, раз уж Нозрамус полагает, что он на это способен — стоит только присмотреться как следует к окружению и попытаться чуять дальше собственного — как бы это ни звучало сейчас — носа. Чем меньше думаешь о физическом, тем меньшее начинаешь замечать среди него. А ведь алхимии свойственна работа с материей. И пока Нозрамус берёт то, что лежит под рукой, и пытается сотворить совершенство из простого — величие в простоте, — Энки догоняет строкой текста что-то неосязаемое и существующее лишь для тех, кто обладает абстрактным мышлением и уделяет время его развитию. Раздумывая, тёмный жрец пьёт чай медленее, чем начал: ему нравится, и приятный вкус не к чему портить спешкой. — Благодарю за угощение, — отмечает он просто; лучше поблагодарить поздно, чем не поблагодарить вообще. Голос поддаёт в неприятный влажный хрип. Такое бывает, если долго дышать холодным сырым воздухом. До этого собеседник не слышал, насколько неприятно могут скрипеть связки Энки; тогда и без того отторгающему своё слабое тело тёмному жрецу могло бы, в теории, стать неловко. (Теория, впрочем, от практики далека — на практике Энки на секунду чувствует себя старым и умным; потом он вспоминает, что дурак с возрастом становится не мудрецом, а старым дураком. Не хрипеть оказывается тоже достаточно солидным.) Здесь, в обители алхимика в шахтах, всё устроено для работы и жизни. Источник чая тёмный жрец замечает пусть не сразу, но, как и завещал Нозрамус, достаточно быстро. Склянки, пучки сохнущих трав и неуловимая связь каждого предмета здешнего обустройства с дисциплиной на грани науки и магии… безусловно, подобное — доскональное — вплетение науки в повседневность вызывает уважение на грани восхищения. Алхимик с нескрываемым любопытством следит, как водит по комнате глазами тёмный жрец, и, как он и ожидал, легко находит свой ответ. Нозрамусу интересно наблюдать за тем, как морщины на молодом, но усталом лице Энки расходятся — особенно много их на лбу, у бровей, должно быть, вечно сведенных от чтения при слабых свечах, — когда тот расслабляет напряжённые плечи. Человеческий организм удивителен, и реакции тела — не менее занимательная тема для изучения, чем поведение плодов магических ритуалов во имя Богини-Матери. Нозрамус борется с желанием достать чистый журнал, чтобы начать вести записи о людской природе. Он слишком давно не был с представителями — особями — своего вида, чтобы теперь такая неожиданная компания не вызывала в нём тех же эмоций, что впервые увиденная звезда на небе — их он тоже видит редко… — Вас здесь, выходит, никто не беспокоит? — вновь подаёт голос гость. — Можно и так сказать, — алхимик медленно кивает, прикрывая глаза, и так же отпивает чай, — За последние полвека вы первый мой гость. Нозрамус отрывает взгляд от тёмного жреца, как бы невзначай переводя глаза на входную дверь. — Последним, впрочем, был не человек, — алхимик улыбается, — Чувствуйте себя как дома. Как дома. Энки едва ли из тех, чьи мысли часто бывают о доме; для него это — всего лишь рабоче-спальное место, стул, стол и кровать в четырёх стенах. Если исходить из такого понятия, он определённо здесь уже «как дома». Но Нозрамус всего лишь имел в виду, что он гостеприимен — Энки благодарно кивает, не произнося лишних слов. Ему немного льстит происходящее, когда он замечает, как внимательно за каждым его движением следят в ответ. Нет ничего бестактного в том, чтобы присматриваться к неведомому или забытому, — так он думает. Полвека, значит… Нет, тот, кто перед ним, имеет природу куда более более сложную. Некто — сущность — напротив назвал себя человеком не так давно только потому, что когда-то, верно, им был. И пусть сейчас он не божество — в свой дом тёмного жреца пригласило нечто отличное от людей. Чем бы ни был Нозрамус, это всё равно выше его уровня. Энки выпивает, всё-таки не удержавшись, почти всё, содержимое кружки — на дне остаётся совсем немного, до сих пор горячее. — Позволите ли поинтересоваться, что это был за гость? — в вопросе нет ничего личного или обязательного. Даже если алхимик промолчит или скажет, что Энки подобного понять не суждено, это будет легко принять. И Нозрамуса его любопытство веселит. Пытливый взгляд глаз — которые, верно, уже давно не удивить ни ритуалом воззвания к Древним богам, ни видом слуг Богини Глубин, ни чудным слиянием плоти человека и зверя, которого он сам когда-то изучал с горящими глазами изнутри и снаружи — льстит. И Нозрамус замечает отражение собственного лица в выражении собеседника. Он чуть было не смеётся, в последний момент понимая, что не совсем уверен, как это сделать — удивительно, неужели он так отдалился от человечества за свою долгую жизнь? Все-таки в этом их главное различие, — алхимик решает. Энки молод; он совсем недавно пришёл из внешнего мира, от которого их отделяют слои земли. Даже пахнет от него не так, как от того, что Нозрамус последний раз видел на своём пороге. — То было дитя Сильвиан; существо, рождённое под её взором. Любопытное создание — наполовину человек, наполовину волк. Занимательно, что вело себя то чудо, подобно разумному… В том была вина того, что при соединении мозг не потерял в объёме. Какие занимательные эксперименты проводил Нозрамус. Энки заинтересованно приподнимается — хотя это справедливее назвать «приосанивается»; от осанки жреца к его годам, впрочем, мало что осталось. Он отталкивающий в каждой своей детали: от ямки на подбородке и спутанных волос, уподобляющих его злым колдунам на страницах детских книжек со сказками, до вечно горбящегося тощего тела. Даже его тонкие руки, хотя и слабые, цепки, как когтистые лапы хищника, а подвижные пальцы похожи на паучьи лапы. — Как интересно, — искренне звучит его голос. — Какое… своеобразное слияние. Полагаю, вы видели и ещё более интересные вещи? Нозрамус… Сидя напротив алхимика, Энки сам себе напоминает зеркало в некотором понимании — он тоже желает записать о собеседнике в журнал, изучить его вдоль и поперёк. Они оба подсознательно хотели бы начать работу прямо сейчас, не правда ли? — мелькает мысль в голове жреца — не более, чем риторический вопрос. — Я видел многое, — Нозрамус польщённо улыбается в ответ на внимание собеседника, что, словно пружина, подался вперёд, зажёгшись интересом, — Не сомневаюсь, вам будет интересно послушать об эффекте одного цветка, что встречается лишь в этих Подземельях, на людей и животных… Корни сплетаются с нервными окончаниями, и по спинному мозгу доходят до самых больших полушарий, оплетая их и подчиняя живое существо своей воле. — О, быть может, я мог заметить подобных… м-м-м, заражённых, если бы изучал местную фауну. Почему не изучал — вопрос, не требующий ответа. К этой фауне и близко подойти — редко удачная идея; что уж говорить о том, чтобы исследовать её. Впрочем, парочку убитых порождений Подземелий Энки всё-таки имел шанс рассмотреть поближе, насколько это было возможно при неровном свете тяжёлого факела. Что бы ни искажало их до подобного состояния, чем бы они ни были… то, что иных заставляло повернуть назад, его заставило шагать вперёд, несмотря ни на что. Это было оправдано, — решительно обрывает внутренний монолог тёмный жрец. Алхимик, тем временем, как бы невзначай поднимается из-за стола: — Я долью вам чаю? — Не откажусь, — отвечает Энки, стараясь между делом удержать интересующую его тему разговора. — Есть ли у этого растения название? Как меняется поведение заражённого, стоит цветку пустить корни? На самом деле его интересует, можно ли это контролировать. Вероятно, способы есть… они есть для всего, и много — если искать достаточно долго и тщательно. — У этого чудного цветка не было имени, когда я его обнаружил, — алхимик произносит с трепетом, — Я взял на себя честь назвать его в честь старого друга. Цветок Вальтейла. В хрупком человеческом теле Нозрамуса плещется магия, когда он за считанные мгновения разогревает воду в котелке, воздействуя на металл Трюком Пироманта. От кружек нашедших друг друга Просветлённых душ поднимается пар. Второй вопрос тёмного жреца заставляет огоньки заиграть в глазах Нозрамуса. Интонация, с которой Энки произнёс его, ему очень знакома. Так говорят люди, которых знания интересуют не столько ради себестоимости информации, сколько из-за применения на практике. Любопытно. Как скоро у его нового знакомого будет своя армия подчинённых живых и мёртвых? — Заражённые приобретают невиданную прежде агрессивность и прыткость. Их целью становится добыча того, что требуется для жизни цветку — это вода, пропитание и больше образцов живых существ, на которые могут распространиться споры. Вместе с тем уровень интеллекта переносчика значительно снижается; со временем атрофируется речь. Однако… Пропорционально с падением мозговой деятельности растёт уязвимость к внешнему воздействию. Если быть точнее, послушность. Вас, мой друг, может заинтересовать то, насколько проще договориться с цветком, захватившим мозг, чем с животным или человеком. Впрочем, образцы не живут долго. Цветок питается за счёт переносчика, которые склонны умирать за недостатком витаминов и способности осознавать себя достаточно, чтобы лечить раны на теле. Какое жуткое и жалкое существование, — на мгновение задумывается Энки. Он бы без промедления перерезал себе горло, как только нашёл бы следы подобного заражения на своем теле… Однако другие — другие хватаются за жизнь до последнего. Тёмному жрецу кажется это очень удобным. — Как любопытно, — Энки поднимает глиняную кружку и недолго греет пальцы о горячую, почти обжигающую керамическую поверхность — приятно шершавую. Он запоминает. Пожалуй, ему хватит описания для того, чтобы понимать, как и где подобное проявляется, как схватиться за что-то такое и помочь себе в продвижении дальше. … дальше. Энки тут ненадолго — сколько бы он ни хотел задерживаться в этом месте, сколько всего бы ему ни хотелось спросить у сокровища Подземелий, он не уверен даже в том, что ещё раз мог бы заглянуть на этот чудесный чай сюда. К чему он здесь? И он спрашивает: — Нозрамус, скажите, найду ли я большее, если продолжу спускаться? Двигаясь странно — плавнее, чем свойственно людям — Нозрамус возвращается за своё место за столом, разлив по кружкам свежезаваренный чай. Реакция алхимика на вопрос его гостя отражается в том, как он поднимает брови, словно бы удивлённый постановкой вопроса. Расслабленная улыбка, впрочем, не покидает уголков бледных губ. — Большее… Это хороший вопрос, Энки. Возможно, спустившись ниже, вы найдёте себя. Или потеряете: это будет зависеть от вашего выбора. Отпив травяного напитка, Нозрамус смакует давно привычный вкус, прежде чем посмотреть точно в тёмные глаза человека напротив. Широкие золотые радужки отражают огни настенных свечей, пока алхимик словно бы выискивает что-то внутри собеседника, прежде чем застыть на месте. — Что вам известно о Братстве? — он спрашивает тёмного жреца, Просвещённую душу, будто бы с подвохом. — О Братстве? В слова само собой вплетается: «Какой интересный вопрос» — неозвученное, но отчётливо читаемое в уставшем взгляде. — Пожалуй, ни одно знание о прошлом не может быть по-настоящему истинным, если обнаружено не так давно, — Энки складывает руки, облокотившись о стол — жест в определённой степени невоспитанный, выражающий, тем не менее, искренний интерес. — Однако исходя из того, что мне известно, Братство — это те, кто стал Новыми Богами… Говорят, их было пятеро изначально, однако один из них был наречён Забытым. Он отказался от вознесения, и где этот человек теперь — никому неизвестно. Энки ненадолго отставляет чай в сторону — знания, хранящиеся в его голове, даже на физическом уровне становятся нуждой большей, чем утоление голода, мнимое или реальное. — Вероятно, его нет в живых. Я не нашёл никаких описаний этого человека, однако… Энки склоняет голову чуть вперёд, почти утыкаясь носом в острые кончики пальцев — ногти грязные не то от чернил, не то от забывчивости, когда дело касается мытья рук. На мгновение в его глазах что-то становится… Ошарашенным — на пике мыслительной деятельности он обнаруживает странно сложившиеся карты. — Или, быть может, я вижу его сейчас? Алхимик, бесспорно, мог прожить столько лет… И в эту картину вписывается то, что он был знаком с неким Вальтейлом — более того, достаточно тесно, чтобы назвать цветок в его честь. Своё же смелое предположение кажется Энки слишком хорошим совпадением. Но не уместно ли сопоставление информации, когда признаков в распоряжении достаточно, чтобы построить теорию? Энки откидывается назад, неосознанно увеличивая дистанцию между собой и тем, что разделяет с ним чаепитие. — Или нет… у Вальтейла — того самого — наверняка было много знакомых, не так ли?.. В некоторые вещи трудно поверить, как бы ни хотелось. Потому что если этот не-совсем-человек — тот самый?.. Слышать «Забытый» в отношении себя от живого человека, в сравнении с книгой, довольно странно, — решает для себя алхимик, проживший вдали от людей большую часть тысячелетия. Это занятное чувство. Чуть склоняя голову на бок — медленно, словно ловя мгновения — Нозрамус следит за мыслительным процессом Энки, краем сознания благодаря того за размышления вслух. Беглая мысль о том, как было бы любопытно взглянуть на этот мозг, скрывающийся на слоями кожи и кости, остаётся им проигнорирована до лучших времён. Наконец, Нозрамус растягивает губы в настоящей улыбке, затрагивающей глаза, когда лицо его собеседника перекашивает неожиданное озарение. Когда тёмный жрец откидывается назад, алхимик, наоборот, против воли слегка подаётся вперёд. «Смешной», — сказал бы он, если бы совсем уж все воспоминания о такте выветрились из его головы за прошедшие годы. Держа себя в руках, Нозрамус отпивает чай. — У Вальтейла был сложный характер. Несмотря на то, что ему, как жрецу Аллл-мера, было положено помогать людям, мы обычно менялись обязанностями, когда наступала его очередь идти в народ. Вы мне его напоминаете. Тёмный жрец теряется. Улыбка могла значит как «да», так и «нет» равноценно — но за ней следуют слова, подтверждающие догадки Энки почти напрямую. Неужели… неужели он и правда не ошибся, думая, что нашёл истинное сокровище этих Подземелий? Его взгляд — одновременно внимательный и расфокусированный — неотрывен от Нозрамуса; так смотрят на нечто более значимое, чем просто человек. — Вот как… — Его голос звучит даже растерянно. — Да, я, верно, как и тот цветок, имею свойство поднимать и заставлять шевелиться то, что по природе не должно быть подчинено моей воле… — Слышится его негромкий смех, тоже растерянный. О чае думать не выходит, и рука не тянется за кружкой. Сложно распознать, в улыбке растягиваются сухие губы жреца, или же это… несколько иная эмоция. — Учитывая, какое растение вы назвали в честь него, ваше решение — оно скорее в укор, не так ли? Но разница в том, правда, что из меня мессия и прислужник Аллл-мера — как из табака лекарство от кашля. Энки не оскорблён — ему любопытно. Мыслей в голове слишком много, чтобы мгновенно объединить те воедино: перед ним что-то, что он желает понять, но чего понять не может. Причины и следствия складываются в картину… странное. Как много новых осколков разбитой мозаики… — Я никогда не помогал людям — здесь есть зерно правды. Но, быть может, то, что я пишу, однажды поможет им, — темный жрец думает, словно бы оправдываясь. — Некоторые люди, тем не менее, верят, что табак полезен для лёгких. Хорошо, что вы, Энки, знаете, что помогает он только рассудку, и то — даже за это нужно платить, — произносит Нозрамус, отчётливо улавливая запах, смешанный с металлическим отзвуком крови, которым пропитано существо жреца напротив, — Вы бы поосторожнее с этим «лекарством». Тонкие пальцы чуть слышно отбивают ритм на стороне кружки, когда Нозрамус опускает глаза на деревянный стол, разделяющий их. Повисает пауза. Тишину прерывает алхимик, заговаривая снова: — Вальтейл… Он не посвятил себя помощи людям и после того, как стал чем-то большим — и одновременно меньшим, чем прежде, — пальцы, обтянутые серой кожей, очерчивают грубую форму чашки, — Стоит заметить, мало кто способен избежать его участи. Я надеюсь, что вы не разделите её. Было бы жаль потерять такую душу. Оборвавшись, Нозрамус моргает часто-часто, будто случайно вспомнив, как это делать. — Ах, простите, Энки. Я не хотел погружаться в ностальгию, — сползшая до этого, полуулыбка занимает своё прежнее место на бледно-землистом лице. — Однако, если вы намерены пойти дальше… Вам стоит найти в себе то, что вас определяет. — Нозрамус ставит локти на стол, оперевшись подбородком о пальцы. — Слишком немногие люди уходят из истинной Колыбели Богов теми, кем были. Я склонен верить, однако, что у вас есть шанс. Сейчас, впрочем, вы не готовы, — Нозрамус наклоняет голову в сторону, как сделал уже много раз за разговор, — Не примите за грубость. Я мог бы поспособствовать извне, — алхимик не произносит вслух, — но если ты, душа, тянешься к познанию большего, чем маленький артефакт, к чему мне одёргивать тебя? — За что вам извиняться? — спрашивает Энки, удивлённый. — То, что для вас — всего лишь воспоминания, ностальгия, для меня — материал. Не сочтите за возможную бестактность, но ваша жизнь — сокровище насколько же, насколько и вы сами. Он слушает дальше — потому что дальше он слышит ещё больше. Нозрамус говорит много — и пусть часть цельной картины оказывается утаённой алхимиком ненароком или в силу «незначительности» этой информации — Энки кажется, что ещё немного, и ему придётся брать в руки журнал, чтобы точно-точно ничего не забыть. Он едва не смахивает рукой глиняную кружку и только потому вспоминает, что ему предложили ещё чай — и что он сам не отказался. Кружка занимает место в руке, но сразу Энки не отпивает: запоминать и говорить сейчас ему кажется важнее. — Истинная Колыбель… Я наслышан о разных слухах касательно её местонахождения здесь — Ма’хабре — да, определённо… Что же, я полагал, что там ничего не сохранилось после того, как это место сменило своё назначение и прекратило считаться святыней. И там, ниже… И там, ниже… Энки практически видит, как одно за другим перед ним открываются сокровища — ядро ореха сладкое и мягкое, и чтобы добраться до него, нужно прогрызть скорлупу. Их встреча с Нозрамусом должна была произойти. — Если вы считаете меня недостаточно подготовленным, мне нет причин вас ослушаться. Место, которое вы, верно, считаете домом — это и место, где я просто гость. — Вы говорите так, словно я — некая развалина, — разумные в принципе слова молодого жреца забавляют алхимика, и, если бы он дал волю порывающимся стать слышимыми гортанные звуки, верно, рассмеялся бы, — Но вам и правда не стоит спускаться в древний город одному. В тёмных омутах Энки, называемых в анатомии глазами, читается плохо скрываемая, знакомая жадность до знаний. Его слова — слова покорности — впрочем, разбивают образ Вальтейла, будто бы стоящий за худым плечом Энки, который не скрывает тёмная мантия. Это удивляет алхимика до глубины души; он скрывает нижнюю часть лица за кружкой, отпивая, чтобы та не выдала по неосторожности эмоций. То, что его гость, казалось, забыл о своей порции травяного напитка, не проходит мимо Нозрамуса, и в порыве радушия он щелчком пальцев нагревает напиток Энки, не произнося обращение к Богам, дарующим людям магию, вслух. — Да, Подземелья Богини Глубин — дом для меня. Вам же, пожалуй, стоит углубить свои знания, прежде чем эта часть нашего удивительного мира примет вас. Нозрамус как бы невзначай переводит взгляд на книжные полки, заполняющие стены лаборатории: — Возможно, если мизерным библиотекам на верхних этажах тюрьмы уже нечего вам предложить, вы бы хотели задержаться здесь? — он пробует воды, следя за реакцией Энки на периферии зрения, — Я, думается, слежу за сохранностью своей коллекции лучше, чем Ворон, патрулирующий коридоры снаружи. — Какое гостеприимство, — улыбается Энки в ответ. Когда кружка в руке вдруг становится тёплой, он замечает это почти сразу же. Жрец бросает короткий взгляд на неё, затем — на Нозрамуса, и кивает ему с некоторой благодарностью. — Пожалуй, это честь для меня — получить доступ к знаниям, которые охраняют так тщательно. Энки отпивает чай — отказываться от него после того, как тот был и налит, и чудесным образом подогрет, было бы невежливо, почти неуважительно. — …И значит, моё присутствие здесь не будет мешать вам работать? Поверьте, я знаю, что такое человек, вечно стоящий над душой и самим своим присутствием мешающий сконцентрироваться. — Не поймите неправильно, Энки… Я не был один все эти годы после того, как спустился в глубины, — Нозрамус отвечает кивком на благодарный жест тёмного жреца, — Ещё недавно у меня был спутник, гремящий рыцарской бронёй в течение сотен лет после своей смерти. Забавная история. Не все из нас покидают этот мир, умерев первый раз. Нозрамус думает о склепе своего Верного Рыцаря, пристроенном недалеко от лаборатории, которую он охранял в течение веков, пожелав хранить кажущегося беззащитным алхимика и после последнего вздоха. Он избегает смотреть на начищенный до блеска нагрудный доспех, теперь занимающий место в углу лаборатории — тогда голос, выражающий безразличие, может дрогнуть. Ему нельзя проявлять слабость так легко. — Я думаю, мы оба значительно тише подобных… личностей, и не будем друг другу мешать, — Нозрамус по обыкновению, не стёртому годами, улыбается уголками губ, — Здесь, мой друг, и книги, и вы будете в безопасности. Меня это устраивает. Нозрамус встаёт из-за стола с опустевшей кружкой в руках, и бесшумно, словно подтверждая ранее сказанные слова, проходит к импровизированной раковине — глубокому сосуду, куда стекает вода, которую он, трансмутируя из капли, использует, чтобы начисто вымыть посуду. Вот к чему Энки нужно будет привыкнуть, — Нозрамус думает, — Это держать руки и пространство вокруг в чистоте. Не важно, сколько грязи находится за дверью. — Извиняюсь за любопытство, но… Этот рыцарь защищал вас? Энки повезло в том, что он не стал причиной, по которой рыцарь больше не может служить Нозрамусу ни живой, ни после смерти: это позволяет не чувствовать себя неловко перед собеседником. Нозрамус вызывает впечатление кого-то, кто учитывает человеческий фактор и невозможность знать всего, особенно о принадлежности кому-то слуг, однако неприятно всё равно было бы. Кто бы в поисках богатств не покончил с Рыцарем, коего назвал алхимик, Энки не хотел бы врать, что очень-очень сочувствует: с учётом того, что теперь ему дозволено работать здесь, лишний шум был бы не к месту. Впрочем, он ничего такого не выказывает ни видом, ни словом — жрец и не напускает лишнего, и не выпячивает истинного холодного «ну, так даже проще будет». — М, это неловкий вопрос. Прошу прощения, можете не отвечать. Алхимик качает головой в ответ мнущемуся собеседнику. — В некотором смысле, Энки, — хмыкнув, Нозрамус отвечает, опуская детали, — В любом случае, он был свято уверен, что защищает меня от опасностей этого места. (Вы только посмотрите, Энки сохранил базовую эмпатию!.. Наверное.) — В таком случае, я буду рад остаться здесь с вами, сколько позволите, — Энки допивает чай — иначе тот вновь остынет и будет взаправду неприлично, — И благодарен за готовность поделиться знаниями. Ставя чистую кружку на место, алхимик отмахивается от извинений жреца, не заглядывая тому в лицо впервые за время разговора. Качая головой на свои воспоминания, Нозрамус подходит к Энки и, улыбаясь — вполне искренне — протягивает тому свою руку. — Добро пожаловать. Энки на этот раз не отвечает — только кивает и, поднимаясь из-за стола наконец, протягивает алхимику руку. Во второй у него всё ещё пустая кружка; он, конечно же, за собой её помоет: он здесь по-прежнему гость. Всё же, быть гостем у кого-то столь особенного и становиться частью чего-то, что другим недоступно — это честь. Принимая её, Энки касается чужой руки. Вместо рукопожатия выходит касание — короткое. Оно что-то значит.