Portami con te.

Чем выше стоит человек на общественной лестнице, чем с большими людьми он связан, тем больше власти он имеет на других людей, тем очевиднее предопределенность и неизбежность каждого его поступка.

Л. Н. Толстой «Война и мир»

Если бы кто-нибудь задал Гарри вопрос: «в чьём обществе тебе наименее комфортно?», он бы, несомненно, ответил: — В обществе Тома Реддла. И был бы прав. Рядом со старостой создавалось стойкое ощущение, что он находился под дамокловым мечом. Ощущение напряжения из-за чужого пристального, заинтересованного взгляда стало почти синонимом компании Реддла. Только вот, похоже, у него появился соперник. Гарольд внимательнее взглянул на девушку перед ним, топчась на месте: его уверенность спала также быстро, как и появилась, стоило ему увидеть пренебрежительный взгляд Гертруды. Она была низкой азиаткой с короткой стрижкой и тонкими, бледными губами, и смотрела так, словно Гарри был тараканом под её ногами. Это заставляло его ощущать себя маленьким и незащищенным, будто эта хрупкая особа действительно могла навредить ему, во что катастрофически не хотелось верить. Жизнь успела научить его тому, что с чокнутыми гадалками лучше не сталкиваться. Но когда это он воспринимал такие уроки серьезно? — Ты ведь Гертруда Онай, верно? — он едва начал диалог, а девушка уже закатила глаза, с раздражением отставив недопитый стакан с соком. Он рефлекторно отшатнулся, когда девушка перекинула ноги через скамейку, оборачиваясь к нему лицом. Гертруда молчала несколько минут, прежде чем поднять взгляд от его галстука и взглянуть на лицо. — Чего надо? — грубо спросила она, заслужив несколько осуждающих взглядов от подруг и сокурсников. Когтевран придерживался нейтралитета во всех межфакультетских разногласиях, но, кажется, Онай не было до этого дела. Она следовала своим собственным принципам, взглядам и убеждениям, и не могла тем самым не привлекать к себе внимания. —Гер, будь повежливее. Этому красавцу не идёт хмурость. — игриво сказала девушка, сидящая напротив Онай. Певерелл взглянул на неё лишь на мгновенье, и после вернул своё внимание гадалке. Комплименты внешности ему делали редко, да и не то, чтобы он считал себя достаточно красивым для этого, так что сейчас он ощущал себя не в своей тарелке, неловко стоя рядом с приветливыми — исключая ту, ради которой он пришел, разумеется, — и даже кокетливыми когтевранками. Благо, парни не ревновали и не завидовали этому, в отличие от гриффиндорцев, которые досадно вздыхали, когда всё внимание доставалось Избранному, а попытки перетянуть одеяло на себя не увенчивались успехом. — Я бы хотел, чтобы ты мне пога.. Он оказался перебит. Девушка выставила маленькую ладошку в его сторону, призывая молчать, сморщившись так, словно съела лимон. В тот момент Гертруда была похожа на капризную принцессу, и это сподвигло Гарри относится к ней более снисходительно, словно к капризному ребенку. Похожее поведение было и у маленького Драко. — Мужчинам не гадаю. Он выдохнул, подсознательно ожидая этого ответа. Предвзятое отношение к мужчинам явно доминировало над желанием подзаработать. А ведь среди магглов ходит поговорка, что деньги не пахнут. — Но ты ведь делала кому-то исключения, не так ли? — медленно промолвил он, вопрошающе глядя на Гертруду. Та усмехнулась, вновь беря стакан с соком. Её рука покачивалась, а жидкость опасно плескалась по краям. Девушки вокруг притихли, наблюдая за разговором, а шум вокруг нарастал. — Делала. Но то были особые случаи, а ты… — Гертруда взглянула на него оценивающе, словно во мгновенье ока у него должен был вырасти хвост. Был ли Том Марволо Реддл «особым случаем»? Верил ли в чушь предсказаний сейчас, если его старшая, обезумевшая версия, охотно следовала пророчеству из уст Трелони? Странностей, особенностей в Гарри было предостаточно. Выбор был обширен: он был путешественником во времени, Избранным, тем, кто пережил убивающее заклятье, пронзил Василиска... Продолжать можно было бесконечно, но Гертруде знать обо всём не следовало. Гарри вдруг стушевался. Под взглядом этой девушки он ощущал себя как на допросе, не иначе. Ладони отчего-то потели под пристальным взглядом карих глаз, а пальцы подрагивали. Она.. Словно была опасна. Но Певерелл, хоть и не был любителем хвастать попросту, был уверен, что сильнее её во много раз. Так отчего у него ощущение, словно клетка, в которой он находится по меньшей мере с тигром, захлопнулась? И это при её, казалось бы, детском высокомерии, которое пока что было абсолютно беспочвенным. — Гарольд. Гарольд Певерелл. Девушка замерла всего на мгновенье, её уголок губ слегка дернулся. Слышала о нём. — Сколько тебе лет? — вдруг спросила она, закидывая ногу на ногу и опираясь локтями о стол позади себя. Юбка немного задралась, но но ни Онай, ни Певерелл, не обращали на это внимания. У Гертруды чудесным образом получалось совмещать в себе небрежность, заинтересованность и наглость, приправленные её собственным очарованием, не позволяющем ей выглядеть полной нахалкой. — Ш.. Пятнадцать. — пробормотал Гарри, мысленно коря себя за невнимательность. Он был старше своих однокурсников на год, чего не должно было быть. За свой, пусть и маленький по сравнению с остальной его ложью, но проступок, ему было совестно. С какой-то стороны нечестно учиться второй год на пятом курсе, но это было жизненной необходимостью - находиться на одном потоке с Томом. Иначе коммуницировать с ним было бы весьма затруднительно. Онай слегка приподняла брови, глумливо взглянув на него, но не сказала ни слова. — Что ж, Певерелл-я, возвращаясь к твоему вопросу: вокруг твоей тощей персоны мир не крутится. Мне нет дела до твоей судьбы, ты мне не интересен. И лишь по этой причине я могу предсказать тебе лишь одно — если ты сейчас же не уберешь свой слизеринский зад отсюда, мой тыквенный сок испачкает твое смазливое личико. Гарри не воспринял её слова всерьез. Уязвлённая гордыня заиграла с новой силой. —Правда? Слушай, понимаю, что ты любишь разбрасываться словами. В конце концов, все мы хотим немного славы. Но ты ничем не лучше шарлатанов, обманывающих невинных людей ради собственной выгоды, так что... Он возвращался к столу слизней, что закрывали рты руками в притворном кашле. Один лишь Эллиот, не стесняясь, смеялся. Учитывая его зелёные волосы, это была достаточно.. Своеобразная картина. — Посмейтесь, посмейтесь... С добрым утром. — буркнул он, здороваясь во второй раз. Певерелл сел рядом с не прекращающим улыбаться Эллиотом, мстительно вытирая мокрые от капель сока руки о его рубашку. Тот издал протестующий звук, но смеяться не перестал, умудряясь не терять своей статности даже при такой нелепой причине для смеха. Если не знать, из-за чего на самом деле веселился Розье, можно было смело подумать о том, что наверняка над какой-то абсолютно не забавной вещью вроде возросшей неожиданно валютой или не круглой цифры на чеке. И всё благодаря поистине «богатому» смеху, глубокому и размеренному. Гарри по привычке нащупал карман сумки Гермионы, которую не переставая носил с собой, используя ту и для учебы, и для хранения личных вещей. Эта вещь была ему по особенному дорога, как и браслет, приятной тяжестью обхватывающий запястье. — Красивый браслет. Подарок? — участливо поинтересовался Том, как обычно до тошноты вежливый и, бывший Поттер не побоялся бы этого слова, доброжелательный. Его вопрос звучал скорее как утверждение, но на подобную заносчивость младшего Волан-де-Морта Гарри успел научиться не реагировать. Гораздо большее внимание он обратил на жадный взгляд Реддла на палочку, которую он достал из сумки. Его едва не передернуло. Интерес старосты был оправданным, но Певерелл не видел смысла в том, чтобы разгадывать загадку их связи, которая теперь, когда Волан-де-Морт не был способен влиять на разум Избранного, была бесполезна. Том, конечно, этого не знал, но ведь наверняка догадывался, что дело в палочках. Сестры. И что они могут? Красиво посверкать, связаться золотыми цепями на миг. Был ли в этом толк? Гарри повел плечами, рассеянно поглаживая переплетение нитей, пропитанных чужой магией. Мягкая, приятная волна силы, пусть и теперь намного более слабой, чем прежде, успокаивала, как и мысль о том, что палочка позволит ему избежать лишних вопросов от Реддла. Его компания была вынужденной мерой, а не желанием Гарри, которому оставалось надеяться, что не придётся проводить с будущим Тёмным Лордом двадцать четыре часа в сутки, чтобы повлиять на его будущее. Пока шрам на лбу не болел, он был спокоен. Обычно боль достигала таких масштабов, что мешала даже думать. Символ того, что Волан-де-морт имел над ним власть, убив его родных и разрушив судьбу с счастливым беззаботным детством. Он осознал, что никто из слизеринцев не расспрашивал его о шрамах: косились, шептались, но не приставали с ненужными вопросами. Гарри был приятно удивлен этому. гриффиндорцы учтивостью не славились. — Ага, вроде того, — ответил Певерелл, поднимая взгляд прямо на Абраксаса, который улыбнулся ему уголками губ, на мгновенье отвлекаясь от разговора, и словно желая что-то сказать. — Подружка? — ехидно раздалось где-то рядом. Гарольд начинал привыкать игнорировать язву по имени Эллиот. Абраксас, которого беспардонно перебили, вздохнул, но ничего не сказал. Поразительным было то, что Тому стоило кинуть долгий взгляд на Розье, чтобы заставить того тут же замолкнуть, в то время как на любую реакцию Гарри тот раззадоривался лишь сильнее. На миг горло сжалось в противном ощущении зависти чужому влиянию, но Певерелл быстро откинул это глупое чувство: уж кому, а завидовать сироте с ужасной судьбой, не знающему дружбы и любви, он не собирался. А к американским горкам «Восхищаюсь-ненавижу» он давно привык, как и к насмешкам. По сравнению с издевками Драко, слова Эллиота были не более, чем детским лепетом. — Подруга, — поправил Гарольд, передергивая плечами и глядя в свою тарелку. Герм была прекрасной девушкой, умной и красивой, но... не пара Гарри. Она была девушкой Рона. Он замолк. Эллиот пытался выдавить из новенького ещё пару слов, но под пристальным взглядом Тома успокоился, затихая. В его глазах по-прежнему была насмешка, но Розье молчал. Новенький был щенком. Наивным, донельзя забавным и... непроходимо тупым. Именно в этом был убежден Эллиот Розье. Гарольд не нравился ему, хотя тот и был типажом, что обычно привлекал его. В пьяном бреду тот показался достаточно забавным, чтобы уделить время. Сейчас же щенок скалился, словно не понимал, что пройдя проверку был принят, был своим. А это раздражало. При том, что обычно в своих интересах он сходился с Мальсибером и Реддлом, те не то чтобы бегали за новеньким, но, очевидно, выделяли его из серой массы. Уж кому, как не сыну главы мракоборцев понимать тонкие взгляды и жесты, — а чтобы не заметить долгие взгляды старосты и загонщика Слизерина на новенького надо быть полнейшим глупцом, если не слепцом. Мимика, тонкая и невзрачная, едва заметная перемена в жестикуляции однокурсников позволяли прочитать около половины тех, кого знал Розье. Слизеринцы держали лицо. Эллиот считал это игрой: предугадывать настроение и последующие действия или даже слова людей. Читать кого-то умнее пуффендуйцев было сложнее, но оттого лишь интереснее. Реддл, как и Мальсибер, были самыми непредсказуемыми и непроглядными - редко когда Эллиот мог хотя бы предположить, о чём они думают. Это было весело. И если Джонатана было невозможно читать из-за его вечно постного выражения лица,— Розье до сих пор не понимает, как умудряется общаться с этим человеком — скупых жестов и молчаливости, то за идеальностью Тома попросту ничего не было видно. Создавалось впечатление, что Эллиот смотрит на солнечный свет: слишком яркий, слишком болезненный для чувствительных глаз, слишком ,слишком, слишком... Но бывали случаи, когда маска Тома трещала по швам. Проявлялась жестокость, решительность и, пожалуй, за это Розье готов был уважать старосту. Тот был сильным, талантливым, не боялся замарать руки. Потерянный наследник Мраксов. Если его компания, его сила и идеи были интересными, кто он такой, чтобы отказываться? Малфоя читать проще: на обеде он едва заметно хмурит брови, когда дискуссирует, совершенно по-детски слегка дует губы, уголки которых тянутся вниз, когда осознает, что не в выигрышной в игре в шахматы, а когда пытается сблизиться, специально щурит глаза, в уголках которых появляются морщинки, улыбается так обаятельно, как умеют лишь Малфои, и жертва, не замечая нотку по-настоящему лисьей хитрости, верит. Мимика Абраксаса, кто бы что не говорил, была богата на эмоции, пусть тот и пытался быстро сменить выражение лица на более дружелюбное и нейтральное, когда его ожидания не оправдывались, первоначальной его эмоцией было разочарование. Новенький же.. Открытая книга. Это было настолько неинтересно, что даже разочаровывающе. Эллиот считал себя экстравертом и поэтому постоянно подталкивал к действию даже таких закрытых тихонь, как Мальсибер, но.. Гарольд Певерелл был словно амеба. Его не хотелось трогать и вообще знать о существовании. Что-то неуловимо отталкивало Розье от него, даже когда он пытался сблизиться с тем, предлагая выпивку или оказывая ненавязчивую помощь, подшучивая и ведя себя дружелюбно. Лицемерие было в крови у Эллиота, но отчего-то быть таким по отношению к новенькому не хотелось. И отнюдь не в хорошем смысле. Он раздражал до зубного скрежета. Появился из неоткуда, попал за стол к Вальпургиевым рыцарям, общается так, словно делает им всем одолжение, так еще и устраивает беспорядки на факультете. Никогда прежде ни один слизеринец не опускался до прилюдного акта насилия, уж тем более без использования палочки. Так по-маггловски, так грязно, так... Ненормально. Медленно, но верно его картина мира переворачивалась, как и ситуация на Слизерине, обостряющаяся как раз из-за необдуманных поступков Певерелла и неожиданно появившегося интереса Реддла. И Розье это не нравилось. — Я ведь говорил, что приближаться к ней — плохая идея, не так ли? — тихим, умеренным голосом отчитывал Альфард, подавая салфетки Гарольду одну за другой, не обращая внимание на свист Эллиота и боль в собственных руках. Тот не ответил, промакивая лицо. Кожа оставалась липкой, как и волосы. Блэк нечитаемым взглядом смотрел на это. Его бровь едва заметно дрогнула, а уголки губ опустились, выдавая недовольство. — У тебя есть еще братья или сёстры, Блэк? Как их зовут? — перевел тему Гарри, мысленно проклиная каждого, кто сейчас тихо пускает смешки. Задумываться о странном выражении лица Блэка было некогда. Альфард непонимающе взглянул на него, но начал тихо говорить, смачивая салфетки заклинанием, чтобы помочь нерадивому однокурснику отмыть липкость. Заклинание очищения придало волосам божеский вид – теперь те не были слипшимися. Но сходить в душ всё же стоило. — Вальпурга, Сигнус и Эридан. С Вальпургой ты знаком, Сигнус слишком мал, чтобы учиться в Хогвартсе, а Эридан выпустился в прошлом году. — при упоминании последних двух губы Блэка вздрогнули в намеке на улыбку. Гарольд замер. Эридан... Это было слишком знакомое имя. Точно. Дамблдор упоминал, что Том был близок с этим человеком. Вопрос в другом. Зачем это Тому? У Эридана было влияние? Певерелл не был знаком со старшим братом Альфарда, но ощутил некое волнение за его судьбу. Дружба с будущим Тёмным Лордом навряд-ли могла привести к долгой и спокойной жизни. Взгляд невольно наткнулся на Абраксаса, сейчас без интереса спорящего с Эллиотом насчёт истории магии. Гарри не был Гермионой и поэтому не мог сказать, о какой именно войне троллей они говорили и кто был прав, но мог заметить лёгкий прищур глаз Малфоя, его ухмылку, из-за которой стала заметная ямочка на щеке. Совсем как у Драко. Будет ли хотя бы он счастлив? Станет ли так же жесток, как Реддл, раз обречет свою семью на служение Тёмному Лорду? Гарри не знал. Но четко осознавал: какими бы плохими людьми на самом деле не оказались Абраксас с Эриданом, они не заслуживали того, чтобы их семьи держали в заложниках. Драко не заслуживал отсутствия права выбора, Сириус не заслуживал быть изгнанным из-за преданности семьи Тёмному Лорду. И сам Гарри Поттер не заслужил того, чтобы его нарекли избранным против его воли. — ...Певеррел! Гарольд! Он медленно повернул голову в сторону звука, фокусируя взгляд на Альфреде, который беспокойно смотрел на него. Рука, облаченная в тонкую перчатку, была прямо перед его лицом. – Ты словно призрака увидел. Уверен, что всё хорошо? Гарольд всмотрелся в его глаза, в смоляные кудри, бледную кожу, ощущая необъяснимое дежавю, которое проявлялось каждый раз, стоило ему увидеть Блэка. – Да. Больница Святого Мунго была самым ужаснейшим местом, в котором Драко удавалось побывать. Скудный выбор спектра цветов медленно, но верно сводил с ума, как и стерильная чистота. Белые стены душили, как и приторно улыбающиеся колдомедики. Ноющая боль не прекращалась, растекаясь волной по всей области шеи и отчего-то затылка с утра до ночи, и даже зелья, противные столь же, сколько и белый цвет, не помогали. Если он ударился головой, оставалось надеяться, что никакая часть его памяти не осталась в небытие. – Это нейропатическая боль, мистер.. Малфой. – пояснила женщина устало, тем не менее улыбаясь, когда меняла капельницу. Драко взглянул на парящую в воздухе иглу так, словно владел беспалочковой магией и смог бы силой мысли заставить ту упасть или улететь прочь. – Ожог повредил нервы. Ваша шея и ключицы утратили чувствительность, но повреждённые окончания всё ещё посылают в мозг сигналы, именно поэтому вам больно. Боль может быть в соседних участках, например в плечах или затылке. Это пройдет, но лечение... Может затянуться. Вся надежда на быструю выписку рухнула. Мысленно Драко представил то, как множество раз бросает жалящее заклинание в Поттера. Даже несмотря на то, что инициатива отправиться следом исходила от него самого, Малфой предпочитал мысленно проклинать избранного, который рассказал ему про эту, определенно, неблагодарную авантюру. – Благодарю. – сухо бросил в спину медсестре, которая уже собиралась уходить. И тут же рухнул на белоснежные подушки, на миг забыв о травме, боль от которой вновь дала о себе знать. Всё это было мелочью по сравнению с тревогой о Гарри. Другие Слизеринцы сожрут Льва, даже не прожевав. И это вовсе не было преувеличением: многие из них с детства были воспитаны отличать своих от чужих, искать выгоду даже от чужой доброты, которой в безмозглом гриффиндорце было полно. ? дней назад, Хогвартс, библиотека. –Ты собираешь команду рыжих и убогих или у тебя просто к ним особая страсть? – прислонившись к стеллажу, Драко со скукой и любопытством , вскинув голову, наблюдал за тем, как Герой Британии вручную протирает пыль с высокой полки, перебирая каждую , чтобы добраться до самых глубин, где пыль заполоняла все пространство. Тот молчал, хмурясь сосредоточенно, напряженный и недовольный. Его рука была по самое плечо скрыта в глубине полки, на рубашке были темные следы пыли, при каждом движении опадающие вниз. Поттер высоты не боялся, очевидно, раз стоял на хрупкой лестнице, которая повидала уж точно не первый десяток лет. — Заткнись. — в голосе мелькнула та самая нота, всегда заставляющая Малфоя ухмыляться шире. Он был раздражен не настолько, чтобы кидаться в драку, но достаточно, чтобы отвечать, не контролируя поток слов. И это лишь от одной фразы. Поразительно. – Если хочешь помочь, тряпку в руки. Только смотри, чтобы твои хрупкие павлиньи лапки не пострадали от такой работы. Драко ощутил, как бровь непроизвольно дёрнулась. Детский сад, а не оскорбления. Будь это от кого-то другого... Впрочем, никто кроме этого человека не говорил подобного наследнику влиятельного рода. – Лучше бы наш Избранный был так дерзок в Лабиринте, а не здесь. Но не волнуйся, я не Седрик, от твоего тупизма не.. – желчь полилась сама собой, совершенно неконтролируемая и даже для него самого слишком жестокая. Но он вовремя замолк, ощутив укол где-то в горле. Гарри замер и , кажется, на минуту забыл, как дышать. Взгляд медленно скользнул к Драко, стоящему в самом низу, у начала лестниц. Платиновая макушка была наклонена, а плечи приподняты, напряжены. – Язык прикуси, Малфой. Ты ничего не знаешь. Ни обо мне, ни о... – ему до сих пор было больно говорить это имя. Седрик был... его личной болью и ношей, которую Гарри будет нести всю жизнь. "Это мой сын! Это мой мальчик!..." Воздух стал спертым, словно весь кислород в один миг был впитан словами Малфоя. Самое паршивое, что Гарри прекрасно осознавал, что тот был прав. Если бы он был более смелым, настойчивым, если бы только успел первым и не разыгрывал дружбу с парнем, которого действительно считал примером для подражания, непостижимым идеалом.. Убийца. Он был им. И никакие слова Гермионы, Рона или даже самого Дамблдора не могли этого исправить. Если бы он только не уступил кубок, оказался более предусмотрительным, предугадал мысли Волан-Де-Морта.. Седрик был бы жив. Эти мысли посещали его часто. Он потерял слишком многих, чтобы считать происходящее в его судьбе обычным совпадением или стечением обстоятельств. Малфой молчал. Пусть. Ему-то это уж точно пойдет на пользу. Настроение испортилось окончательно, а налет пыли стирался с особенной тщательностью, до скрежета о лакированную поверхность. Альфард не ел, невзирая на то обилие еды, что было перед ним, и наличие в сумке любимых сладостей – розового кокосового льда. Аппетит не приходил, всё внимание было сосредоточено на зуде в ладонях от только начавших затягиваться ран. Пожалуй, когда те кровоточили, было менее невыносимо, чем сейчас. Ему пришлось опустить руки под стол, отвлекаясь от помощи Гарольду, чтобы незаметно впиваться ногтями в не дающую покоя кожу сквозь ткань тончайших перчаток. Вальпурга то и дело кидала на него недовольные взгляды, вскинув подбородок. Он знал этот взгляд с детства. Сам виноват. В горле стояла детская, необоснованная обида. Он осознавал, что это глупо, так как он действительно был сам виновен в случившемся. Из-за своей природной неусидчивости он редко когда мог действительно сосредоточиться на чём-то одном долгое время, а вся его скопившаяся энергия выплескивалась в квиддич и жестикуляцию, которая была совершенно неуместна для Блэка. Зуд усилился. Альфард криво улыбнулся на всеобщий смех, видя следы сока на одежде Певерелла, и взглянул на Вальпургу: та разговаривала о чём-то с подругой, больше не глядя на него. Она то и дело поправляла прядь волос, специально выпущенную из высокого пучка, и чуть кивала, едва заметно щурясь, стоило собеседнице сказать что-то, что ей приходилось не по вкусу. Замечать подобные мелочи было столь же естественно, как дышать. В плохом расположении духа та обычно била сильнее. Зуд сменился жжением, словно ладони окунули в адское пламя. Не вытерпев более, он силой заставил себя медленно перебросить ноги через скамью, стараясь не задеть рядом сидящих, и встать без лишней спешки, чтобы не выдать своё то и дело ухудшающееся состояние. Боль была разной, отрезвляющей: на тыльной стороне, где кожа тоньше, резкой, пульсирующей, а на внутренней – ещё и ноющей. – Уже уходишь? – Абраксас вскинул голову, отчего на лоб упала прядь платиновых волос, которую он изящно откинул в сторону, глядя прямо на него. – Подожди. Я отдам тебе учебник Истории магии. Альфард замер, судорожно пытаясь вспомнить, о каком именно учебнике идёт речь. Историю магии он терпеть не мог, хоть и знал идеально, впрочем, как и Абраксас, так зачем тогда ему.. Оу. Он кивнул, удерживая пальцами соскользнувший ремешок сумки с плеча. Зубы стиснулись. Пальцы болели далеко не так сильно, как ладони, но ощущения передавались от их кончиков до самого локтя. – Спасибо. – Абраксас передал ему книгу, обёрнутую в плотную бумагу от Bernard & Westwood. В стиле Малфоя. Но Блэк уже знал, что если кто-то посторонний откроет свёрток, то действительно увидит книгу по истории магии. Никто из слизеринцев не был настолько идиотом, чтобы напрямую передавать книгу по тёмной магии без предварительного заклинания сокрытия. Та была не такой уж толстой и тяжёлой, но сейчас казалась неподъёмной. Он не переложил, а едва не бросил книгу в сумку, пробормотав ответные слова вежливости в ответ Малфою, после чего сразу же направился к выходу из Большого зала. Боль была терпима лишь в течение нескольких часов, после чего становилась настолько сильной, что в глазах темнело. Обычно помогала холодная вода. Альфард игнорировал всех проходящих мимо знакомых, сосредоточившись лишь на том, чтобы не стянуть перчатки прямо посреди коридора. В мужском туалете на территории подземелий было тихо – в конце концов, какой здравомыслящий сунется к змеям, учитывая их репутацию? – и лишь пара младшекурсников жаловалась на предстоящую самостоятельную от Вилкост. Серый кафель, белоснежные раковины, широкое открытое пространство, росписи на потолке в виде Медузы Горгоны – то, на что раньше никто не обращал внимания, мозг Альфарда фиксировал с поразительной скоростью, не обрабатывая информацию, а лишь сухо констатируя: есть, опасности не представляет. Это давило ментально, напоминая о доме, где проклятий было больше, чем портретов родственников на стенах. – Вон, – кинул он, обходя воодушевившихся от встречи с одним из Блэков младших по дуге. Те стушевались и юркнули к выходу. Дышать стало свободнее. Альфард позволил себе отпустить контроль: плечи опустились, немного ссутулившись, а глаза закрылись на миг, уголки губ окончательно опустились. Он поддел большим пальцем манжету перчатки и быстро потянул, стягивая с пальцев. Из горла вырвался сдавленный, похожий на стон раненого зверя звук, приглушённый сжатыми зубами. Перед глазами всё поплыло. Пользуясь состоянием шока, он снял и вторую перчатку, роняя в раковину. И тут же согнулся, резко оседая на корточки, не в силах сопротивляться подогнувшимся коленям. Локти прижались к бокам почти болезненно, а лоб уткнулся в колени. Альфард зажмурился, пережидая волну острой боли. Он ощущал ток крови по пальцам: пульсирующий, кипящий, и осознал, что едва может ими двигать. С каждой минутой они опухали всё сильнее. Стоило меньше взаимодействовать с… Гарольдом. Потянуло же ему помочь с этим чертовым соком. Пусть ходил бы липким и мокрым, это не конец света. В конце концов, Певерелл такой же волшебник, справился бы самостоятельно. Он медленно выдохнул, сглатывая вязкую, противную слюну, и медленно встал, решаясь открыть глаза и взглянуть в зеркало. Кожа была бледнее, чем обычно, волосы спутаны от быстрого передвижения, мантия смята, испарина на лбу, алом от столкновения с коленом, стекала вниз, к переносице и виску; часть была у губ, что скривились, превращая его когда-то симпатичное лицо в уродливую гримасу. Позорище. Взгляд скользнул вниз, к рукам, и в тот же миг он двинулся к писсуару в паре шагов от себя, рухнув на колени. От фарфора в нос ударил запах лаванды, которую он ненавидел всей душой, и это окончательно подтолкнуло его – ужин, съеденный вчера, оказался вне его желудка. Время потеряло счёт. Рвота, казалось, текла даже из носа, и он не мог остановиться, пусть извергать из себя уже было нечего. Пот тёк рекой, а из глаз вновь, как всегда бывало после подобных наказаний, текли слёзы, смешиваясь с потом. Перед глазами всё еще стояли собственные руки: те и до этого были опухшими, но далеко не настолько, как сейчас. Кожа болезненного, сине-фиолетового оттенка, вдоль и поперёк покрытая паутиной рассечений натянулась, образуя уплощения на фалангах. Сжимать ладонь в кулак было болезненно, с самого начала вполне терпимо, теперь же это было практически невозможно: даже помогал он Гарольду кончиками пальцев, лишний раз стараясь не касаться ладонями. Альфард медленно разогнулся, сплёвывая остатки рвоты с вязкой слюной, нить от которой всё же испачкала подбородок. Пошатываясь, он направился к зеркалу, рефлекторно направляя руки к раковине, чтобы опереться. Ощущение, что его ладони не более, чем куски оголенного мяса с нервами стала настолько привычной, что он забыл о мерах предосторожности. Перед глазами потемнело от боли, и он отдернул ладони, едва не рухнув на пол вновь. Вскинул голову, глядя куда угодно, лишь бы не на источник пульсации и жара адского пламени. На миг он подумал, что видит кого-то другого. Спутанные, распушившиеся от влаги пота кудри потеряли аккуратность и послушность, рот был приоткрыт, так как дышать через нос сейчас было пыткой, и во рту стало ещё суше. Помещение окутывал отвратительный запах плоти и рвоты. Глаза распахнуты, словно он увидел дементора, зрачок расширен, а ресницы слиплись от слез. Он плакал. Впервые за… не помнил, сколько. Быть может, столько, сколько прошло от прошлого наказания или от момента, когда стал не более чем пародией на идеального представителя рода Блэк. С рождения? Новая волна боли позволила ему избавиться от этих мыслей: он намеренно взялся за край раковины, с силой сжимая, подавляя рефлекторное желание отдёрнуть ладони. Во рту появился металлический привкус и только тогда он позволил себе отстраниться, пошатнувшись. Альфард не должен был так думать про благородный род Блэков. Это его гордость, кровь... дом, который дал ему всё, что есть сейчас. И его семья прекрасна. Разве не прекрасна Вальпурга, пусть и строгая, но достаточно снисходительная, чтобы помогать ему с учёбой, помочь влиться в компанию Реддла, который в честь неё и назвал их? А Эридан? Тот и вовсе был братом мечты: столько раз защищал.. нет, просто мешал отцу воспитывать его. А потом – провал. Запах ладана, тяжёлый и густой, ударил в ноздри, и Альфард снова оказался там. Теперь тот был смешан с запахом крови, перестав быть успокаивающим и убаюкивающим. Руки затекали от положения: он держал их на весу вот уже пять минут, пытаясь сохранять невозмутимый вид и осанку. – Веди себя достойно. Прекрати плакать, Альфард, ты мужчина благородного рода Блэк. – голос отца был отдаленным шумом, но отзывался болью где-то на подкорке сознания. Он честно пытался прекратить ощущать что-либо, абстрагироваться, лишь бы быть достойным, лишь бы.. Он не знал, чего хотел на самом деле. Но слёзы предательски скатились с глаз, не переставая, а плечи тряслись неконтролируемо, словно волна удара плети касалась и их. Сердце словно вот-вот было готово выпрыгнуть из груди, а сознание начало ускользать, стоило ему наконец решиться поднять глаза: чёрные лакированные мужские туфли, серые брюки, в полумраке кажущиеся слишком большими, слишком давящими для ребенка тринадцати лет. — Отец, хватит. Он же ребенок. – голос Эридана, обычно такой ровный, умеренный, сейчас дрогнул, когда он быстрым шагом приблизился, вставая на колено перед Альфардом, рукой прижимая за плечи к своей груди – Прошу. Я поговорю с ним, я… Дрожащими, мокрыми от пота и крови руками, превозмогая боль, Альфард с силой оттолкнул брата, но в силу инерции упал сам. И тут же, не в силах подавить дрожь, встал. –Не трогай! Я сам! – он протянул ладони тыльной стороной вверх отцу, опустив голову , лишь бы не видеть кожу, через которую высекались его жестикуляция, громкость, эмоциональность – всё то, что мешало ему быть Блэком. Страх окутал его вмиг, заставив ощущать себя как после поцелуя дементора: ранее разгорячённая кожа покрылась мурашками, охлаждаясь изнутри этим всепоглощающим чувством. Эридан всё портил. Если отец разочаруется в нём из-за этого, если подумает, что он настолько слаб, что брат пришел защитить его, если… – Молодец, Альфард. Шум в ушах нарастал. Тишина. И он снова здесь, в школьном туалете. Воспоминание мелькнуло в сознании на считанные секунды, но лишило всех оставшихся сил. Эридан — самый мягкосердечный член семьи. Альфард любил его. Или нет. Он не знал. Тот мешал. Постоянно. Раздражение скапливалось, но не выливалось, потому что он не имел права. Старше – значит главнее, сильнее. Даже если старший портил его. Пусть на ладони было страшно смотреть, пусть он едва мог держать палочку в руках, это всё было ради него, во благо. Смеет ли он жаловаться, что Блэки желают ему добра? Все, кроме Эридана. Но тот... Просто не понимает. Вина встала поперек горла, мешая дышать. Он взглянул на руки вновь, подавляя приступ тошноты и брезгливости, и сжал в кулаки, отчего на едва начавших запекаться ранах вновь треснула кожа. Выступила кровь. Вишнёвая, густая. Блэковская кровь, не осквернённая слабостью жалоб. Абсолютно чистая от грязи магглов. Альфард чист, и всё благодаря семье. Ради них всё это. И его боль – лишь часть процесса, который должен привести к тому, что он будет достоин. Он всё еще чувствовал лавандово-кислый запах и почти поморщился. Почти. Но теперь понял: это правильно. Как и тогда. Как и всегда. Наконец он осознал это, и его тело в миг стало легче, пропала тяжесть, а взор прояснился. Он сделал шаг к своей сумке, которую бросил у стены, и достал бутылек с зельем, стараясь не задевать ткань, чтобы не испачкать. Сделал глоток. Боль ушла, оставив после себя пустоту. – Куда он? – Гарри провел взглядом стремительно уходящего из зала Альфарда, мысленно прикидывая возможность того, что что-то случиться. Подсознательно он чувствовал – перчатки скрывали вовсе не мозоли от метлы, – кому вообще в голову взбредет прятать следы упорной тренировки? – но Блэк вел себя точно также, как и обычно. Либо тот был потрясающим актером, либо действительно просто не позволял себе появляться на людях с натертыми после квиддича ладонями. Абраксас скучающе подпёр ладонью щеку, мельком взглянув на него. Уголки его губ были опущены, а обычно строгое и непоколебимое выражение лица казалось... странным. Это не было безразличием, но и назвать его сочувствующим или переживающим не хватало духу. Он словно просто был наблюдателем, не принимающим участия в событиях, но всегда знающем всё обо всех, не вмешивающийся и не меняющий предрешённую судьбу участников. Как бы не хотел Гарри ощутить раздражение на недосказанность, на безразличие, не мог. Уж слишком Абраксас был похож на Драко в такие моменты, несмотря на то, что был другого нрава. Возможно, он пожалеет об этом, но пока Малфой ничего не сделал ему. Пока. – Без понятия. Я за ним не слежу. – отстранённо произнёс, ясно показывая, что на дальнейший диалог не настроен. – У тебя есть время до Травологии. Советую начать писать конспект на следующую ЗОТИ уже сейчас. Поверь мне, там вовсе не пару десятков предложений. Или... Ты можешь сходить в душ. Пахнешь специфично. И волосы выглядят грязно. Гарольд вздохнул, мысленно представляя шкалу, на которой его настроение вдруг упало куда-то в Тартарары. Ему в любом случае пришлось бы идти в душ – прослыть неопрятным не входило в его планы, пусть он и терпеть не мог излишнюю чистоплотность некоторых слизеринцев. В то же время разочаровывать профессора не хотелось, ведь та показалась ему достаточно квалифицированным преподавателем, в отличие от тех, что преподавали ЗОТИ в его время. За исключением Римуса, конечно. Интересно, как он. Справляется ли с полнолуниями, принимает ли зелье как положено? Браво, Джеймс – Браво, Гарри. Ты молодец. – Римус одобрительно кивнул, улыбаясь искренне, но привычно скованно, словно не понимая, а дозволено ли такому, как он, радоваться за сына погибших друзей. Поттер вздохнул, присаживаясь на ступеньку в аудитории, вымотанный после десятков повторений одного и того же заклинания. Патронус давался ему тяжело: выбрать среди воспоминаний, воспроизвести с точностью, прожить заново те воспоминания, было сложно. Он потратил около часа из жизни Римуса, и ему действительно было жаль. Тот не оказывал давление, даже не поторапливал, за что Гарри был благодарен. Но даже поддержка не помогала ему создать нечто большее, чем вуаль от заклинания. Счастливые воспоминания не казались больше такими уж идеальными. Родители в зеркале были виденьем, появление магии в его жизни - проблеском света во тьме, который помимо друзей доставил проблем в виде сумасшедшего темного Лорда, гоняющегося за ним с целью уничтожить. – Вставай, Гарри. Я угощу тебя сливочным пивом – Ремус звучал бодро, насколько было возможно быть перед полнолунием, и уже приводил в порядок кабинет. В груди разлилось тепло от переполняющих чувств. Гарри невольно улыбнулся воспоминанию, кончиками пальцев прикасаясь к тонкой полоске шрама на щеке. Едва заметного, не такого, как у Люпина, но.. похожего. Он хотел было собрать вещи и отправиться в гостиную для написания конспекта, как вдруг вспомнил: его главный источник информации – Альфард, скрылся в неизвестном направлении. А никто другой, как подсказывало шестое чувство, предлагать свои записи не хотел. – Держи, Гарольд. Перед ним воспарил пергамент, аккуратно свернутый и обвязанный льняной нитью. Он озадаченно нахмурился, поворачивая голову в сторону звука. Реддл смотрел на него прямо, расслабленно, без своей уже привычной ставшей снисходительности или неестественно идеальной улыбки – это заставило Гарри внутренне напрячься. –Спасибо – помедлив с минуту, он осторожно взял пергамент. На мгновенье его взгляд сам по себе упёрся в карие глаза Тома, он забыл, что ему – по крайней мере взрослой версии точно – ничего не стоило сломать его разум словно кедровый орешек. И.. Ничего. Никакого давления на ментальный щит, никакой попытки вторжения, явной уж точно. Шестое чувство подсказывало, что здесь что-то нечисто, не мог ведь Реддл так внезапно начать вести себя с ним абсолютно нормально. Между ними, черт возьми, постоянно летало напряжение, так почему сейчас тот ведёт себя как приятель с факультета? Потерял интерес? Возможно. Было бы хорошо, если бы он был обычным учеником Слизерина, но для того, у кого есть миссия, этот факт – просто откат к тому, что для Тома Гарольд Певерелл будет не более чем опасным незнакомцем. – Певерелл, ты бы расслабился. Как на иголках постоянно. На тебя уже все косятся – Острый локоть Абраксаса впился ему в бок и это подействовало отрезвляюще. Гарри заставил свои плечи опуститься, а пальцы на пергаменте разжаться. Он улыбнулся Тому в ответ. – Да кто ты, мать твою, такой? – сбивчивым, полным растерянности голосом, спросила фигура, оседая на подушки позади себя. Перед ней было несколько магических карт: и все они были пусты, кроме одной – шестнадцатый старший аркан, Луна, который выпадал на любой вопрос, который был задан. И это было настолько же интригующе, насколько и раздражающе. – Певерелл... Певерелл… Певерелл… – она бормотала, сгребая карты в стопку, тасуя, закрывая глаза, чтобы сосредоточиться. Вспомнила фигуру, голос, тонкие полоски шрамов на лице.. Ничего. Вместо образов будущего – пустота. – Ты умираешь, как и твой род – догадка осенила её и нервный смех вырвался из груди, разразившись по комнате эхом.