Кangaroo cry

Боруто на полпути к новой главе манги, купленной ему матерью днем ранее, и тут его резко отрывают от сюжета. Он слышит мужской голос, доносящийся из гостиной, и может только предположить, что это его отец зашел забрать сумку Химавари. Однако беглый взгляд на прикроватные часы выбивают эту мысль из головы; сейчас четыре часа, до того, как его отец закончит работу, еще час. Не желая отказывать себе в любопытстве, младший Узумаки захлопывает книгу и выходит из спальни, направляясь в общую гостиную. Поначалу он не замечает никого нового. Единственный человек, присутствующий в доме, — его мать, у которой сейчас одна из ее частых мигреней. Он знает это потому, что она лежит на диване, откинув голову на подлокотник, а на глаза наложена влажная ткань. У Химавари тоже бывают такие мигрени; мать Боруто давно говорила ему, что они как-то связаны с бьякуганом. Все это, все эти образы, вызывающие головную боль, знакомы Боруто. А вот что не знакомо, так это резкий запах имбиря, доносящийся из дверного проема кухни и сопровождающийся едким кислым запахом, от которого мальчик закрывает нос. Он уже собирается спросить, откуда этот гнилостный запах, когда из кухни выходит Учиха Саске, и дым который лип к нему, как трава. Как только блондин замечает его, глаза сужаются, а тело инстинктивно располагается между матерью и мужчиной, стоящим в дверях кухни. — Что ты здесь делаешь? — усмехается Боруто. Он слышит, как из-за его спины вскакивает мать и произносит невнятное: — Боруто! Саске игнорирует смену атмосферы, направляясь к неподвижному телу Боруто, полностью обходя его стороной, чтобы добраться до места Хинаты на диване. — Твой отец сказал мне, что у твоей мамы глазная мигрень, — холодно отвечает Саске, тыльной стороной ладони проверяя температуру лба Хинаты. — Поэтому я пришел помочь. — Нам не нужна твоя помощь. — Боруто, — упрекает Хината, ее тон стал намного резче, когда ее сонный мозг осознал сложившуюся ситуацию. — Достаточно. Боруто фыркает, но не пытается возражать. Он наблюдает за тем, как Саске, подергивая пальцами, проводит ими по носу Хинаты, затем по надбровной дуге и, наконец, по дорожке, ведущей от ее мягкой скулы к нежной коже за ухом. Любопытствуя, Боруто ворчит: — Что ты делаешь? Глаза Хинаты закрыты. Они не открываются, даже когда Саске откупоривает маленький флакончик, который он достал из-под плаща. Он окунает в него пальцы, выкапывает полупрозрачную жидкость и начинает наносить мазь на лицо женщины. Учиха идет по тому же пути, что и ранее, втирая пальцами маленькие кружочки в кожу, чтобы мазь осела. Боруто слышит, как его мать испускает глубокий вздох облегчения. — Этому рецепту меня научила моя мама, — объясняет Саске, снова опуская пальцы в мазь. Он продолжает свой путь, но не останавливается у линии роста волос Хинаты. Проводит по мочке уха, смазывая вязкой жидкостью горло, затем грудную клетку. — Раньше я применял то же самое лекарство к Итачи. В конце концов, когда у меня появилось третье томоэ, мне пришлось прибегнуть и к этому приему саму. Боруто робко придвигается к краю дивана, и мать тут же зарывается ногами под его ягодицы. — Мама! Она фыркает, стараясь не мешать работе Саске. Учиха не обращает внимания на тет-а-тет матери и сына. Он снова перебирает пальцами те места, где мазь не успела застыть, и втирает лекарство более твердыми движениями. — А твоя мать когда-нибудь делала это для тебя? — тихо решается Хината. В глазах Саске появляется отстраненный взгляд, но он качает головой. — Нет, — отвечает он, и тихое почтение смягчает черты его лица, — Нет, я был слишком молод. Можно? — Он делает паузу в разговоре, чтобы жестом указать на ее волосы. Хината даже не приоткрыла глаз, прежде чем кивнуть. — Все, что тебе нужно. — Ну, не, прям, всё, — ворчит Боруто, теребя нитку торчащую из его рукава. Оба взрослых предпочитают игнорировать его. Саске встает со своего места рядом с Хинатой только для того, чтобы обхватить ее затылок и приподнять его с дивана. — Мне нужно… — Ага, — соглашается она, наклоняясь вперед, чтобы Саске мог устроиться позади нее. Прижавшись спиной к подлокотнику и обхватив ногами ее поясницу, он прижимает женщину к своей груди, слегка придерживая за плечо. Устроившись поудобнее, подложив под подбородок макушку Хинаты, Учиха снова погружает руку в мазь и проводит по линии роста волос. — Прости, — мягко говорит он. — Это займет немного больше времени, потому что у меня только одна рука. — Все в порядке, — раздается звонкий голос Хинаты. Ее голова начинает кивать в такт его движениям, а та сторона, на которую он не обращает внимания, упирается в его культю. Боруто в легком ужасе смотрит на нее, не в силах осознать, что его мать позволяет человеку, разрушившему их семью, так тесно прикасаться к ней. — Чему еще учила тебя мама? Боруто представляет, как его мама чувствует напряжение в теле Саске, и мужчина, несомненно, ощущает себя нежеланным в том положении, которое он принял. Не помогает и то, что мальчик смотрит кинжалами в точку соприкосновения его руки с головой матери. — Несколько вещей, — отвечает Саске, и на его лице снова появляется то же задумчивое выражение. — Как готовить, как убираться, как самому штопать свою одежду. Хината мычит, опуская голову набок. Пальцы Саске, очевидно, находят что-то, к чему стоит прикоснуться, копаясь в особом месте у основания ее черепа. Его большой палец втирается в нее снова и снова, и напряжение в плечах женщины медленно тает, когда эти пальцы так грубо впиваются в ее кожу. — Ты говоришь о ней с такой нежностью. — Я любил свою мать, — мгновенно отвечает Саске, в его словах не чувствуется никакой нерешительности. — Она была прекрасным человеком. — Ах — вздыхает Хината, ее глаза приоткрываются, чтобы она могла желанно подмигнуть своему сыну. — Я думаю, что все маленькие мальчики разделяют что-то особенное со своими матерями. Саске ничего не отвечает, лишь проводит большим пальцем по коже Хинаты, пока ее тело не успокаивается, а спина практически не прижимается к его торсу. На мгновение воцаряется тишина: они втроем позволяют разговору улечься на толстый слой напряженной атмосферы, которую Боруто принес с собой в комнату. Он думает, что они закончили, думает, что хотел бы уйти, а не смотреть, как его мать издевается над новым… чем-то отцовским, когда… — Это не так, — почти шепчет Саске, его руки переходят от грубого разминания к мягкому поглаживанию волос Хинаты. Он проводит маслянистыми пальцами по длинным шелковистым локонам, собираясь покрыть каждую прядь густой, вязкой мазью, которую он втирал в ее кожу головы. — Я имею в виду… Имею в виду, что она была хорошей. Она любила людей. Не так, как… Он сглатывает, смотрит на свои руки с напряжением, которое скрывает эмоции, движущие его словами. — Не так, как мать любит своего ребенка, а так, как мать любит ребенка. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает мягко Хината, не осуждая. Она поворачивает голову, кладя ее ему на плечо, чтобы он мог расчесать пальцами ее волосы. — Когда мы были маленькими, она собирала мне такие большие бенто. Огромные. Слишком большие, чтобы такой ребенок, как я, мог доесть его за обедом. Она говорила мне, когда мой отец, конечно, уже ушел на работу: «Малыш, возьми два онигири себе, а остальное отдай тому мальчику с усатыми щеками. Хорошо?» Саске заканчивает с волосами Хинаты. Он похлопывает ее по плечу, показывая, что закончил, и уходит с места на диване. Однако мужчина не отходит далеко, а только перемещается к изножью, чтобы поднять ее босые ноги и положить их себе на колени. Это заставляет Боруто пошевелиться: он усаживается в кресло напротив, издавая лишь легкое ворчание. Открыв ту же мазь, которую он использовал для ее головы, Саске обмакивает в нее пальцы и начинает разминать ступни Хинаты. — И ты это делал? — подталкивает Хината, откидывая голову на подлокотник и закрывая глаза. — Ты отдавал ему лишний бенто? Выражение боли мелькает на лице Саске, превращая его красивые черты во что-то кислое и грустное. — Вроде того, — отвечает он, и стыд покрывает его слова. — Я никогда не отдавал их ему напрямую. Я сворачивал их в свиток и тайком клал в его рюкзак каждый день после школы. — Что? Это не имеет никакого смысла, — прерывает Боруто, его гнев на мгновение утихает, позволяя замешательству просочиться в его тон. — Почему бы просто не отдать их ему за обедом? Ни Хината, ни Саске не отвечают на этот вопрос, оба впитывают свой собственный стыд при мысли о чем-то, что Боруто не может понять. — Мама? Хината глубоко вздыхает, поворачивая голову и открывая глаза. Она смотрит на своего ребенка, и в ее глазах поселяется страх, который, как может предположить Боруто, направлен на его ожидаемую реакцию. Что… не имеет смысла. Его матери нечего стыдиться. Она замечательная, красивая. Самый добрый, самый нежный, самый любящий человек, которого когда-либо знал блондин. Что она могла такого сделать, чтобы младшему Узумаки стало стыдно за нее? — Твоего отца, — медленно начинает она, — избегали в нашей деревне, когда он был маленьким. Все главы кланов, включая твоего дедушку, велели своим детям не приближаться к нему. — Но… — Боруто в замешательстве хмурит брови, его глаза сосредоточены на матери, словно он ждет слов утешения. Мальчик хочет, чтобы булавка упала, чтобы мать, которую он знает, сказала: «Но мне было все равно! Потому что я любила его, заботилась о нем и лелеяла его точно так же, как я лелею тебя. Так же, как я люблю тебя». Но таких слов не последовало. Вместо этого, с полными раскаяния белыми глазами, наблюдающими за ним с другого конца комнаты, Хината говорит: — Твоего отца считали проклятым, поэтому вся деревня сторонилась его. — она тяжело сглотнула, звук был слышен в густой атмосфере комнаты. — Даже я. — Боруто, — перебивает Саске, перемещая руку, чтобы лучше схватить ногу Хинаты. — Не мог бы ты сходить на кухню и разлить чай, который я приготовил для твоей мамы? Ей понадобится около двух чашек. Оцепенело кивнув головой, Боруто встает и направляется на кухню. Он не обращает внимания на отвратительный запах, задерживает дыхание и поспешно наливает жидкость в кружку. Мальчик быстро возвращается с ним к матери, которая тихо благодарит его. Затем ребёнок садится на свое место напротив нее. Она делает глоток, как будто даже не замечая неприятный запах, поднимая подбородок, чтобы поблагодарить Саске за то, что он взял на себя труд приготовить это для нее. — С папой никто не общался? — настаивает мальчик, пытаясь добраться до сути стыда обоих взрослых, прежде чем их снова прервут. — Почему все были так грубы с ним? — Курама, — отвечает Саске, устанавливая короткий зрительный контакт с Хинатой, прежде чем они оба отводят взгляды обратно к своим задачам. — В деревне считали, что он проклят, что в нем живет демон-лис. Поэтому они сторонились его. — Даже ты? — жалобно спрашивает Боруто, но это обращено не к Саске; скорее, его прищуренные голубые глаза смотрят прямо на его мать. Его мать, которая, кажется, не может смотреть ему в глаза, когда шепчет: — Даже я, дорогой. Наступает тишина, они втроем размышляют о прошлом, которое так явно направило их к «настоящему». Саске переставляет одну из ног Хинаты, подхватывает ее, чтобы приступить к той же процедуре, что и с первой. — А ты? — Боруто слабо пытается, нарушая молчание, задать еще один вопрос Саске. — Ты что-нибудь сделал? Саске приостанавливает свои манипуляции, его рука держит ногу Хинаты на коленях. Он смотрит на него так, будто вглядывается в отголоски своей собственной памяти. Его тело с ними, но глаза, эти холодные глаза Учихи, далеко. — Через несколько недель после того, как мой брат убил мою семью, после того, как у меня забрали мою мать, мне пришлось остаться в школе, чтобы выполнить некоторые задания. Наруто… Учиха сглатывает, его пальцы сжимаются на бледной коже ступни Хинаты. Ногти оставляют красные полумесяцы на ее плоти, когда он поспешно разжимает пальцы. — Я поймал его. Он вошел в класс, забыв свою сумку, полагаю. Я видел, как он открыл свой рюкзак, рылся в нем с полными надежды глазами, а затем оказался полностью раздавленный, когда не нашел того что искал. Саске закрывает глаза, и все мысли о том, чтобы втирать мазь в кожу Хинаты, казалось, были забыты. — И он… он оглянулся на меня. Я ел, время было почти обеденное, и поэтому я достал онигири, чтобы перекусить, пока буду доделывать домашнее задание. Наруто видел это, я видел, что он это видел, его глаза наполнились слезами при виде моего перекуса. Саске дышит. Он дышит. Его легкие наполняются ровным воздухом, медленно выталкивая грудь, чтобы заполнить пространство их пустой комнаты. Он выдыхает, и этот звук, как легкая волна, разбивает поверхность их общей скорби, их общего горя. Его дыхание уносит Боруто в воспоминания, раскачивая его тело рядом с телом отца, когда он смотрит в пустое пространство ковра их гостиной, но так ясно видит аккуратно упакованный шарик риса, не похожий на онигири, которые мама собирает для него каждое утро перед школой. — Тогда я понял, глядя, как бесстыдные, голодные слезы собираются в краях его глаз, что я был не единственным человеком, который скучал по своей матери. Наруто не знал, что потерял единственного человека, который заботился о нем, который любил его так, как мать любит своего ребенка. Саске делает последний глубокий вздох, словно словесное признание выпустило какую-то давно забытую птицу из клетки его диафрагмы. Он снова начинает двигаться, задавая мягкий темп, втирая остатки мази в кожу стоп Хинаты. — Естественно, я чувствовал себя ужасно, — заканчивает свои мысли прервав быстро нарастающее внутреннее смятение Боруто. — И я предложил ему остатки еды. Он ничего не сказал, приняв ее с таким изяществом, которое так редко дарил миру. После того дня я всегда старался брать с собой на обед побольше онигири. — Это было очень любезно с твоей стороны, так продолжить наследие своей матери, — мягко прерывает Хината. Саске пожимает плечами, подушечками больших пальцев проверяя, нет ли остаточного напряжения на ее ногах. — Это было самое малое, что я мог сделать. И для Наруто, и для моей матери. В то время как взрослые, кажется, уладили разговор между собой, мальчик остался с новой болью, о которой он и не подозревал, что способен испытывать к своему отцу. И гнев, и злость, которую он испытывал по отношению к своей матери за то, что она не была той, кто спас папу. За то, что она не протянула ему руку помощи. За то, что она не была той спасительницей, в которой нуждался Боруто, чтобы соответствовать повествованию, которое он выстроил в своей голове. О ком-то храбром, о ком-то самоотверженном. О человеке, который бросил все, чтобы протянуть руку помощи голодающему ребенку на улице, и лишь двадцать лет спустя был оставлен им ради человека, холодного как лед. Но это не тот случай. На самом деле все совсем не так. Вместо этого перед ним сидит мужчина, заботящийся о женщине, которая отняла у него первое, что он научился любить после гибели семьи. Несмотря на недовольство ситуацией в целом, Боруто не может не жалеть о годах, которые Саске потерял из-за собственной неадекватности; годах, которые он потерял, молча любя людей на осторожном расстоянии. Это причинило ему много ненужной душевной боли. — Я пожалуй пойду. Мне нужно купить кое-что в магазине, чтобы начать готовить ужин, — натянуто улыбается Саске, вставая со своего места на диване и потягиваясь, это движение сопровождается усталым зевком. — Пожалуйста, позови меня, если у тебя начнется головокружение, иногда напиток оставляет странные, затяжные последствия. Я попрошу Сакуру прийти взглянуть на тебя, если это произойдет; ей приходилось проводить эту же процедуру со мной много раз. А пока я научу Химавари всему сегодня вечером. Думаю, она тоже иногда сталкивается с подобными головными болям. Он движется, чтобы обойти диван спереди, но Хината протягивает руку, когда он проходит мимо ее коленей. Она крепко сжимает его руку, и их глаза встречаются во взаимном понимании. — Спасибо, — шепчет Хината, и ее слова не остаются незамеченными ребенком. Судя по тому, как в ее глазах плавают непролитые слезы, Боруто уже не уверен, за что та его благодарит. — Подожди! — вскрикивает Боруто, заставляя обоих взрослых перевести на него взгляды в легком шоке. Мальчик нервно крутит большими пальцами, но не отступает. — Я… эм. Ты сказал, что Сакура сегодня с тобой? Ужинаете? — Да, — отвечает Учиха, не обращая внимания на беспокойство ребёнка. — А Хима? — Верно. Взгляд Боруто перемещается, останавливаясь на безмятежном лице его матери. Он не находят там ничего полезного, никакого объяснения, почему… — Почему мы не… Он замолкает, когда видит это, видит, как смягчаются глаза матери после его замешательства. То, как Саске опускает глаза, сожалея о совершенных им поступках, но не настолько сожалея, чтобы не продолжать их совершать. Теперь Боруто понимает, понимает, что две семьи собираются вместе уже несколько недель. Ужины, прогулки, мелочи, доказывающие детям, что любовь не должна разрываться только потому, что два отца наконец-то встретили развилку на дороге, которую они давно игнорировали. Мальчик, несомненно, знает, что их тоже пригласили: его и его мать. Но его мать, его прекрасная, жертвенная мать воздерживалась от этих семейных посиделок. Не потому, что она не хотела быть там, со своей маленькой девочкой, со своей семьей, а потому, что она заботилась о Боруто. Боруто, пытаясь защитить свою мать от последствий решений отца, на самом деле причинял ей боль. Он затормозил исцеление, к которому она, по-видимому, так отчаянно стремится. И тогда он принимает решение, которое касается их обоих. Подавив гордость, он спрашивает своего сенсея: — Тебе помочь приготовить ужин? Саске хорошо скрывает свой шок. Однако мать Боруто не столь искусна в том, как незаметно ее лицо распахивается, и ликование перетекает в выражение ее лица от небольшой улыбки, озарившей ее губы. — Я буду признателен, да. Боруто знает, что Саске скрывает свою радость, чтобы помочь ему сохранить лицо. Он это ценит, но чувство вины за то, как облегченно улыбается его мать, не дает ему покоя. Мальчик спрашивает, не будет ли она поправляться в одиночестве, на что та отвечает, что головная боль прошла, и она просто хочет отдохнуть, так как лекарство начинает действовать. Боруто бежит обратно в свою комнату. Глотая слезы от чувства вины, он собирает сумку с вещами на ночь. Вернувшись в гостиную, целует мать в щеку на прощание, задерживаясь чуть дольше обычного в ее нежных объятиях. — Я люблю тебя, — шепчет она, вдавливая слова в линию его подбородка. Он сглатывает, зарываясь носом в мягкую ямочку у нее за ухом. От нее пахнет мятной мазью, моющим средством, которым она стирает их простыни, тем, как все еще пахнет их дом, даже после всего, что он пережил за последние несколько месяцев. — Я тоже тебя люблю, мама. Боруто отстраняется, спасая лицо, быстро следуя за стойким Учихой к двери. В тихом уединении своего разума мальчик извиняется перед своей семьей за то, что держал их порознь дольше, чем это было необходимо. Он молится, чтобы у него хватило сил встретиться лицом к лицу со своим отцом этим вечером, но не как защитник своей матери, а как сын своего отца. *** Химавари просыпается от звука ласточек, поющих друг другу за тонким бумажным окном. Она бросает взгляд на Сараду, старшую девочку, которая все еще крепко спит, уткнувшись лицом в одеяла, укутывающее ее в кокон поверх футона. Еще рано, достаточно рано, чтобы свет, льющийся в их общую спальню, был приглушен, синие и черные тона превращали скудные предметы их комнаты в мягкие, туманные очертания самих себя. Куртка Химы, сваленная в кучу у подножия двери, выглядит как крошечная размытая тень. Письменный стол Сарады, используемый для занятий допоздна, представляет собой высокую статую, тяжелую и свинцовую, стоящую в дальнем углу комнаты. Хима внезапно почувствовала благодарность к Боруто, который решил остаться прошлой ночью, выгнав ее из другой свободной спальни в то, что недавно стало комнатой Сарады. Она думала, что преодолела свой страх темноты; но в последнее время, запертая в прохладной новой комнате традиционного дома своего отца, она почувствовала страх. Химавари знала, что ей ничего не угрожает, но тонкие стены, дверные проемы из рисовой бумаги заставляли ее чувствовать себя гораздо более уязвимой перед внешней стихией, чем в доме матери. Она старалась не жаловаться, и ей помогало то, что теперь она, скорее всего, будет делить это новое пространство с Сарадой, пока к дому не пристроят дополнительные комнаты. Хима вылезает из-под одеяла, тихонько открывает дверь их спальни и на цыпочках идет по коридору к общей гостиной. Перед тем как завернуть за угол, она останавливается, услышав голоса, перешептывающиеся друг с другом в комнате, в которую она собиралась войти. — Он почти ничего не говорил, — слышит она хриплый голос своего отца. — Такие вещи требуют времени, Доби, — раздается более глубокий, угрюмый тон партнера ее отца. Хима выглядывает из-за угла коридора и замирает, встретившись взглядом с предрассветной картиной, представшей перед ней. На диване сидит Учиха, его длинные волосы рассыпаны по плечам и длинными прядями спадают по спине. Позади него сидит ее отец, его ноги раздвинуты, чтобы вместить гибкое тело Саске. Саске откидывается на спинку кресла, закрыв глаза, и сосредоточился на том, как Наруто прикасается к нему. Наруто прикасается к нему: мозолистые, нескоординированные пальцы пробегают по густым прядям чернильно-черных волос. Они захватывают шелковистые локоны, стягивая их в свободную косу, которую он безуспешно пытается заплести. К тому моменту, как блондин собрал пригоршню мокрых волос возле сердцевины косы, прядь за прядью падала, как ламинарная вода, обратно на плечи партнёра. — Черт, — выдыхает Наруто, безуспешно проводя кончиками пальцев по упавшим прядям. — Это сложно. У Хины всегда все выглядело так просто. Такими темпами я отправлю Химу в школу в виде павлина. Пальцы Саске тянутся вверх, хватаясь за руки Наруто, чтобы обхватить их за плечи. При этом Узумаки наклоняется вперед и прижимается щекой к щеке Учихи. Тот хмыкает, наклоняя руку друга так, чтобы его пальцы оказались в непосредственной близости от его губ. С нежностью, которой можно одарить ребенка, он целует эти пальцы в мягком благоговении. Затем поворачивает голову, целуя усатую щеку отца Химавари. — Любовь моя, — выдыхает Саске, и от этого прозвища у Наруто перехватывает дыхание, — На все нужно время. Саске дышит, и Наруто вздрагивает в знак молчаливого согласия. Он отстраняется, высвобождая свои пальцы из пальцев Учихи, чтобы попробовать еще раз. Хима считает, что сейчас самое подходящее время, чтобы выдать свое присутствие. — Папа, — зовет она. Оба мужчины замирают, две пары разных глаз смотрят в ее сторону; в одной паре — страх, в другой — трепет. Наруто медленно убирает руки от волос Саске, язык их тел готовится закрыться друг от друга. Химавари быстрее, чем забинтованная рука ее отца, подбегает к его месту на диване и заползает к нему на колени. Она устраивается между его бедрами и закидывает обе ноги на плечи Учихи так, что оказывается на его шее. Затем, с невежественной храбростью, присущей только детям, она хватает руки своего отца и кладет их на макушку мужчины. — Я покажу тебе, папочка, — улыбается она ему. Она начинает заплетать волосы Саске умелыми пальцами херувима, а пальцы ее отца следуют ее примеру. Вместе они спускаются по матовым локонам вниз, и руки Химавари берут на себя инициативу в плетении косичек, направляясь к исцелению. К исцелению. Саске наклоняет голову, прижимается щекой к пухлому бедру Химы, и он исцеляется. — Хорошая работа, папочка, — воркует Хима, помогая отцу завязать конец косы простой лентой. — Ты хорошо потрудился. И он исцеляется.