Гекатомпатия VII

— «У той, кому служу я, как монах», — начал мальчик читать механическим тоном. — «Сверкает златокованая прядь», — спина его пряма, но лицо хмурое. — «Взор затмевает звезды в небесах», — губы повторяют форму слов; для него они только фонемы, в недовольном голосе не слышно смысла. — «Чело высо́ко, благородна ста…» — Нет, нет, нет. — Дворецкий тяжело вздохнул. Сидя на стуле напротив, он слушал это кошмарное, кошмарное выступление (если только это можно было назвать выступлением) и не мог не прервать его. — Юный господин, вы не только подвергаете пытке мой слух своей ужасной интонацией, что довольно неприятно само по себе, но все-таки терпимо, нет, вы берете классику английской поэзии, часть вашего культурного наследия, и бросаете ее в трущобы, где она лишается всей своей гордости и красоты. Этого я, дворецкий дома Фантомхайвов, потерпеть не могу. Стоя напротив сидящего дворецкого, Сиэль с неверием и раздражением смотрел на Себастьяна, прервавшего его чтение сонета «Гекатомпатия VII» Томаса Уотсона, стихотворения, над которым они работали все утро. В гневе, но еще больше в отчаянии, он сжал кулаки и вздернул подбородок, только слегка приоткрыв губы, чтобы возразить, но отступил прежде, чем успел вылететь хоть звук, и чуть-чуть ослабил кулаки. Хмурость во взгляде усилилась. Мальчик понимал тропы, мог проанализировать ритмический строй сонета и объяснить выбор слов в стихотворении на лексическом и морфологическом уровнях. Однако он совершенно не был в состоянии понять, что же он так тщательно анализировал, и это ясно замечалось в отстраненной манере, с которой он цитировал стихотворение эпохи Ренессанса. Себастьяну пришлось подобрать иной подход к литературному произведению. Иной способ ознакомить своего подопечного с содержанием стихотворения. Очевидно, что юноша его лет едва мог уловить подтекст, ту эмоциональную подоплеку, которую автор вкладывал в свои слова. Тот самый юноша сейчас стоял перед ним, ростом едва ли выше полутора метра, с лицом, очерченным мягкими щеками и пухлыми губами, с бровями, что изгибались, но еще не ожесточали лица; подросток, уже не ребенок, но и мужчиной назвать бы его не посмели. Юный господин таким и был — юным. Юным и неопытным. Жизнь нанесла ему такие шрамы, каких не нанесла бы большинству людей и за всю жизнь, мальчик тринадцати лет познал эмоции, которых никому бы не хотелось познавать. Однако некоторые из самых простых, самых человеческих эмоций, ему только предстояло познать в полной мере. Хорошее образование просто не могло восполнить недостаток жизненного опыта. Маленький лорд Фантомхайв, вновь крепко сжимая кулаки, наконец решил оспорить выбор учебных материалов дворецкого. — Это бесполезно. Какой вообще смысл читать перед тобой это дурацкое стихотворение? Вряд ли я когда-нибудь ворвусь на деловую встречу, сокрушаясь о златых власах, в которые та-а-ак безумно влюбился какой-то давний, умирающий от голода поэт. — Со злости он всплеснул руками. — Вдобавок из всех, кто приходит на ум, мой демон-дворецкий — последний, от кого я ожидал пытку слащавыми любовными стихами. Себастьян тяжело вздохнул в ответ на невежественное заявление молодого хозяина и зачесал назад черные, как смоль, волосы, обрамлявшие левую сторону лица и составлявшими контраст пальцам в белых перчатках. — Милорд, ошибочное понимание, которое вы только что изложили словами с такой чудесной прямотой, именно та причина, по которой я настаиваю на вашем освоении этого лирического произведения, — с твердым выражением лица потребовал Себастьян. Получив довольно неожиданный ответ, мальчик невольно отступил на полшага назад. Высокий мужчина, сидевший напротив него, продолжал: — Как граф Фантомхайв и глава компании «Фантом», вы обязаны оттачивать свое представление и понимание людей, с которыми вы ежедневно общаетесь. — И как же это связано с… — Если вы будете так любезны позволить мне закончить объяснение, я с радостью скажу об этом более подробно. Теперь уже вздохнул Сиэль. — Юный господин, не стану отрицать, что наблюдение за людскими намерениями — одна из ваших самых восхитительных способностей. Однако вы ненаблюдательны в вопросах того, в чем у вас мало или вовсе нет опыта. Поэтому сейчас я спрашиваю вас, о чем этот сонет? — О любви, разумеется. — Нет. Подумайте еще раз. — Пытаешься сделать из меня дурака? — Учитывая то, как все складывается, мне даже не нужно пытаться. — Чт… следи за словами! Два собеседника — рост стоящего сейчас немногим превышал рост сидящего — обменялись невеселыми взглядами, их язык тела отражал недовольство друг другом: руки скрещены, туловища слегка отведены назад. Когда эта форма общения им наскучила, учитель вернулся к объяснению своего недовольства. — Вы поддались распространенному заблуждению, что подобные тексты являются попыткой выразить человеческое понятие «любви». Что ж, не буду винить вас за это. Я полагаю, некоторые весьма дремучие поэты и за всю жизнь могли не понимать, о чем именно они писали. Сиэль совершенно не мог уловить, на что же намекал Себастьян. — Я не желаю обсуждать с вами «любовь». Это смутное понятие людей, которое является предметом рассуждений поэтов и философов сколько я себя помню. Да, большинство согласится, что в основе этого понятия всегда лежит какая-то эмоциональная привязанность, сильная, пусть даже зачастую односторонняя связь, испытываемая к кому-то, по крайней мере, так я наблюдал. Юный господин, существует ли, по-вашему, такая вещь как любовь с первого взгляда? Сиэль сдвинул брови, с недоверием уставившись на демона. — Что это еще за вопрос? — Ответьте, пожалуйста. Сиэль замялся. — Нет… нет, не верю, конечно. Это глупая ложь, которую рассказывают в сказках и детских историях. — И отчего вы полагаете, что это ложь? Объясните. Этот разговор уже давно заставил мальчика чувствовать себя неудобно. Любовь, да и любая бесполезная эмоция, не была той темой, на которую он любил разговаривать, и уж меньше всего со своим демоном-дворецким, особенно потому, что Сиэлю с трудом верилось, что демон мог всерьез воспринимать виды «любви». Сиэль любил своих родителей больше всего, пока их у него не отняли, и в существовании этого чувства он не сомневался, каким бы хрупким оно ни бывало. Себастьян, однако, походил на того, кто высмеивал других за их признания того, что «любовь» вообще может иметь влияние на жизнь. Невзирая на это, дворецкий спросил, что он думает о «любви с первого взгляда». Это казалось жутковатым. Тем не менее, а может быть, как раз поэтому, Сиэль осторожно продолжил ответ, не поддаваясь вызову, который бросил ему этот гад дворецкий. — Это… смехотворно — верить, что кто-то может привязаться к кому-то в мгновения ока. Никакая связь не образуется при первом появлении незнакомца. Себастьян легонько кивнул.  — Что же тогда люди чувствую друг к другу такого, что может вспыхнуть в мгновение ока? Подумайте о наблюдениях, описанных в сонете, который мы сейчас обсуждаем. Какая связь есть у мужчины с волосами, губами и грудью женщины? Он позволил вопросу повиснуть в воздухе и наблюдал за слабой переменой в лице молодого хозяина: брови приподнялись, выражение расслабилось, но лишь немного, оставив добрую долю напряжения в мышцах подростка, которой начал понемногу понимать, куда ведет объяснение его наставника-дворецкого. Себастьян подался вперед, сцепив пальцы на колене и пристально глядя на юношу. — Подавляющее большинство любовной лирики посвящается женщинам недосягаемым. Женщинам далеким, чья чистота так искушает ее опорочить, но до которых поэту невозможно дотянуться. Вряд ли отыщется произведение литературы, посвященное любящей жене, дорогому сыну или дочери. «Любовь» не интересна поэту. Человечеству, смею сказать. Те качества, что воспеваются в бесчисленных лирический произведениях, в ином контексте большинство назвало бы поверхностными, качествами, легко заметными при первой встрече. Подумайте об их очаровании. Что привлекает автора и заставляет верить, что он отдал свое сердце человеку, когда на самом деле он пленен другим? Я спрашиваю снова: о чем этот сонет? Если не власть, к чему всегда стремилось человечество? Темная фигура устремила на Сиэля пронзительный взгляд, требуя ответа, и Сиэль предчувствовал, что следующая догадка будет удачной. — Это… желание… осуществление плотского желания, верно? — Вкус слов во рту был неприятен. Это умозаключение вызывало у мальчика чувство неловкости. Взгляд Себастьяна слегка смягчился, приняв одобрительный вид, и он откинулся на спинку стула. — Отлично, юный господин. Этот самый юный господин вздохнул с облегчением от того, что прошел испытание анализом. Затем повисла тишина. — Ну что, можем мы забыть про этот урок теперь, когда мне удалось докопаться до сути? — Неприятный привкус во рту оставался. Это было совершенно иррационально, но социальные условности, похоже, имели влияние на нравственность графа. Он знал, что ему стоило реагировать спокойнее, правда знал, и все же эта тема заставляла чувствовать себя неловко. Сексуальность. Рассматривать ее с биологической точки зрения было нормально, это без сомнения являлось важной частью образования. Мальчик понимал, что ему полезно было знать, что это такое и как оно работало. Однако столкнуться с этой темой в таком эмоциональном предмете, как лирика, быть вынужденным рассуждать о чужих сексуальных мотивах и уж тем более о них беседовать, было ужасно неудобно. Одно дело — знать о естественных нуждах человеческого тела, и совершенно другое — вести разговоры о чьих-то плотских желаниях на личном уровне. — Мы все еще далеки от того, чтобы этот урок имел для вас хоть какую-то образовательную ценность. Кроме того… я вижу, что вам тяжело обсуждать эту тему. Черт бы его побрал, он заметил. Ну конечно заметил. Себастьян ухмыльнулся: — Она пугает вас, не так ли, юный господин? — П-почему она должна меня пугать? — Голос юноши стал выше. Он совершенно не хотел услышать объяснение Себастьяна. — Вы боитесь себя. Боитесь, что если вам придется обсуждать чужую сексуальность, то этот разговор столкнет вас с собственной. — Не твое дело, Себастьян. — Я не вижу никакой проблемы в том, чтобы поделиться своими наблюдениями. Или я неправильно вас понял? Сиэль не решался ответить. Несколько пораженный прямотой заявления, он размышлял над выводом дворецкого. Была ли это правда? Действительно ли это выбивало его из колеи, потому что подбиралось к нему ближе, чем ему того хотелось? Граф достиг подросткового возраста, конечно же, он подмечал такие вещи. Неловкие пробуждения по утрам — Себастьян, наверняка, их тоже замечал, если не на Сиэле, то на простынях, но до сих не говорил ни слова, и первый надеялся, что так оно и останется. Но нет, молчание было нарушено. О том, о чем хотелось бы не знать, поднялся разговор. При других обстоятельствах он отрицал бы это всеми возможными средствами, но сейчас мальчик чувствовал, что отрицание только ухудшит ситуацию. Он тяжело вздохнул. — Себастьян, давай не переводить разговор на меня. Я не стану вдаваться в подробности. — Дальнейшее изучение личностных сторон вопроса не входило в мои намерения. Прошу прощения за то, что заставил юного господина чувствовать себя неловко, но это было необходимо, чтобы продолжить объяснение того, как правильно истолковать на сонет. Сиэль уже почти забыл о том сонете. Как же мог урок литературоведения перерасти в нечто подобное? Словно в ответ на вопрос, Себастьян продолжил: — Вам нужно обрести эмпатию и отбросить свой страх сексуальности. Хотите вы того или нет, это центральный аспект общества и мира взрослых, за которым вы с рвением гонитесь, и вам нужно уметь с ним справляться. А интерпретация и чтение соответствующих текстов выступает в качестве альтернативы личному опыту, разве это не удобно? — Мужчина в черном ухмыльнулся мальчику, и последнему эта ухмылка была ненавистна. Он терпеть не мог, когда они вели дискуссию, и Себастьян подчеркивал свои замечания этой самодовольной улыбкой. Как приятно было бы ударить его по лицу, подумал Сиэль, хотя демон с легкостью бы увернулся, и его достоинство улетело бы, как промахнувшийся кулак. Ненавидящий взгляд был единственным, что он запустил сейчас в своего ужасного учителя. И как бы сильно ни хотелось признавать, а Себастьян был прав. В этом мире это тема была значима: с помощью сексуальных желаний люди могли управлять или быть управляемыми. А обсуждать чужую сексуальность было без сомнения не так неловко, как анализировать свою. Однако он так просто не сдастся. — Заключим пари, Себастьян. — Пари, юный господин? — Предложение прозвучало неожиданно. — Да, пари. Докажи мне, что ты сам способен с чувством прочесть этот сонет, и я повторю его. — Как только Сиэль закончил предложение, он тут же о нем пожалел. Это была определенно плохая идея, в голове она звучала куда лучше, но стоило последнему слогу сорваться с губ графа, как он с сожалением их прикусил. Однако забрать своих слов он не мог. Что-то заставило его решить, что имитации эмоций, связанных с людскими чувствами, вызовет в Себастьяне неловкость, сравнимую с его собственным стеснением темы, но, если подумать, сама мысль звучала нелепо. Провал плохо обдуманного плана графа очень скоро дал о себе знать — демон-дворецкий, удивленный удобной возможности, которую хозяин предоставил ему в том, что переросло в одну из их игр, не сдержал едва различимой ухмылки. — … так что? — на выдохе произнес нерешительный голос. — Да, милорд, почему бы и нет, хотя я не совсем уверен, какую выгоду вы надеетесь получить от этого предложения. Мальчик только скрестил руки. О боже, в этот раз он мог оплошать по-крупному. Мужчина медленно поднялся со стула и, быстрым движением указав на сиденье, сказал: «Могу я предложить вам присесть, чтобы послушать мое выступление?». С опаской следя за Себастьяном, Сиэль последовал совету и поменялся местами с высоким субъектом, ожидая его выступления. Мальчик перекинул ногу за ногу, выпрямил спину и положил руки на верхнее колено. Он выслушает это представление и, может, переймет пару вещей, чтобы скопировать их в собственном прочтении. Получение выгоды из этой ситуации было теперь его главной задачей. С пристальным взором граф кивнул, сигнализируя слуге, что он может начать. Себастьяну представилась великолепная возможность. Он не предвидел, что этот урок примет такой резкий поворот, но он упускать подобный шанс не станет. Он глубоко набрал воздух, готовясь: — «У той, кому служу я, как монах», — он начал медленно и звонким тембром. — «Сверкает златокованая прядь», — темноволосый мужчина встретился взглядом с Сиэлем. — «Взор затмевает звезды в небесах», — в его осанке манящая грация, напоминающая больше лорда, чем слугу. — «Чело высо́ко, благородна стать», — он наблюдал, как Сиэль начал подмечать намерения в сказанных словах, тонко смешанные с их буквальным смыслом. Немного подняв подбородок и сжав сильнее пальца на колене, мальчик силился прогнать с лица любую тень очарованья. — «Струятся речи…» — Мальчик пристально смотрел на демона, невольно смачивая высохшие губы, словно заранее подтверждая, что Себастьян был на правильном пути. Слушатель изо всех сил пытался владеть ситуацией, — ситуацией, контроль над которой он потерял еще в самом начале. — «…звонким серебром», — слова Себастьяна были направлены к нему, он знал. Он слышал. Слова, что он произносил, говорили одно, его голос, однако, сильный, слегка напористый, но вовсе не грубый, его лицо, безупречные белые зубы, выглядывающие между контролируемым движением губ, каждый звук, вызывающий немного разные наклоны тонкой челюсти, его слабые жесты, руки, танцующие в воздухе, словно для того, чтоб дирижировать звуками, и, бога ради, до ужаса манящий взгляд в его глазах изящной формы — все этого говорило о намерениях, которые молодой лорд предпочел бы не понимать. — «Блестящий ум, какого нет ни в ком», — намерения, которые он предпочел бы не считать столь угрожающе пленительными. — «С дугой Ириды схож изгиб бровей», — о боже, голос этого безбожника откликался в каждой его косточке. — «Нос у него прямой, орлиный; а цвет ланит», — он только что сказал «у него»? — «Пунцовей Розы, Лилии свежей», — хотя он едва двигался, вид графа был уже совершенно иной, чем в начале: тяжелое дыхание, находившее свой выход между немного приоткрытых, все еще влажных губ, румянец, заливавший щеки, пальцы, сцепленные вокруг коленной чашечки, непроизвольно сдвинутые ноги и руки, прижатые к туловищу; это была попытка держать голову высоко поднятой, но на деле это только демонстрировало впечатление, что производило выступление наставника на подопечного. — «Дыхание ароматами пьянит», — на лице демона возникла легкая улыбка, намекающая на уверенность, которую он ощущал, глядя, как тает мальчик. — «Кораллы на устах огнем горят», — прочел он нараспев в тот миг, когда Сиэль закусил нижнюю губу, точно ждал этого самого момента, чтобы прочесть строку. — «Лебяжья шея восхищает взгляд», — когда глаза мужчины прошлись по бледной коже шеи мальчика, последний слегка опустил подбородок, чтобы спрятать вид. — «И грудь прозрачна, как хрустальный лед», — но это было неважно, его взгляд блуждал ниже. Было бессмысленно пытаться что-то утаить: демон уже видел его с ног до головы, каждый день, когда одевал, раздевал и купал, каждую деталь, каждый изъян на юной коже, хрупкие, выступающие кости, каждую крошечную родинку, что украшала фигуру. — «Персты — для струн, что создал Аполлон», — юный граф уже познакомился с чувством, которое сейчас ползло по каждой клеточке его все еще взрослеющего тела, расходясь от туловища к кончикам пальцев и каждому волосу. — «Ноги изящной Мом не осмеет», — но он чувствовал себя беспомощным, не в силах потушить того, что взрослый мужчина перед ним сумел зажечь в нем всего лишь словами. — «Всем этим я едва ль не ослеплен», — Сиэль знал, что проиграл эту игру, и все же он не был уверен, что именно в тех сказанных словах заставило его проиграть. — «О прочем говорить резона нет», — только сейчас Сиэль заметил, что Себастьян приблизился к нему, пока читал сонет. Он подошел до неудобства близко, ни разу не сводя глаза со своего протеже. — «Одним ее лицом убит поэт», — наклонившись, он остановился; лишь небольшое расстояние отделяло его лицо от тяжелого дыхания, выходившего между невольно сжатых губ мальчика. Взгляд демона, всегда казавшийся всезнающим, встретился с озадаченным взглядом в лазурном глазу его такого человеческого господина. Какое-то время ни один из них не говорил ни слова. Затем Сиэль воскликнул, слишком громко и пронзительно, чтобы сохранить образ спокойствия: «Назад! Ты слишком близко. — Глоток свежего воздуха. — Что, по-твоему, ты делаешь?». Себастьян отступил, наблюдая за смутившимся мальчиком. Слегка задыхаясь, тот устремил взгляд на демона или, вернее, сквозь него. Графу явно нужна была минута, чтобы вернуть самообладание, и это Себастьян был готов предоставить. Это позволило мужчине благоговеть перед собственным произведением искусства, комом замешательства, гнева и возбуждения, что сидел перед ним. Все прошло слишком просто, но от этого не приносило меньше удовлетворения. Себастьян продолжил: — Юный господин, я вижу, мое выступление было более чем удовлетворительно. Сиэль продолжал глядеть, но теперь вновь сосредоточив взгляд на демоне вместо невидимого воздуха за ним. Себастьян вздохнул. — Юный го… — Себастьян, прекрати. С Сиэля было достаточно. — Прекрати это. Хватит дурачиться. Я ни за что… — Но юный господин, я всего лишь стараюсь быть достойным наставником и следовать вашим приказам, поэтому… — К черту этот бред! Тебе не заставить меня думать, что все это совершается из искренней веры, что это поможет сделать из меня компетентного взрослого. Ты прекрасно знаешь, как… — он осекся. Вместо него говорили пунцовые пылающие щеки. Себастьян не мог сдержать тихий смешок. — Что я знаю, юный господин? Боюсь, я не совсем понимаю. — Я... — Сиэль ненавидел его. — Я… — Он отвел взгляд. Себастьян ждал. Сиэль не мог признать, что им воспользовались. Не мог. Но что еще ему было сказать? Любая попытка солгать только усугубила бы ситуацию, из которой он хотел выбраться. Нет, это тут было не при чем. Не совсем. Независимо от того, были ли педагогические намерения именно тем, что побудило Себастьяна начать этот урок, а Сиэль и вправду верил, что первоначальный план действительно заключался в том, чтобы обучить его лирике, эта сволочь ухватилась за возможность прокатиться на недавних гормональных каруселях господина. Решение провести урок утром заставляло Сиэля задуматься, не ждал ли демон этого момента. Да, время было идеальное, потому что он не желал выпутываться из сложившейся ситуации. Он больше не хотел с этим бороться. Более того, Сиэль давно жаждал облегчения. Он сглотнул, наклонился вперед и вновь сверкнул глазами. Сиэль мог заставить Себастьяна сделать все что угодно, стоило ему пожелать. Он рассматривал эту возможность. Не без возмущения на самого себя, которое он признавал, но рассматривал. А участившиеся в последнее время провокации Себастьяна только подогревали его соображения. Но не нравственность удерживала графа. Ему мешала унизительность признания того, что из всех возможных провокаторов его плотские желания устремились именно к Себастьяну. Демон, похоже, заметил это давно, и поддаться означало признать поражение. С другой стороны, не была ли эта пытка как раз тем, что позволило Себастьяну одержать победу в этой игре? Разве Сиэль не вернет превосходство, если будет действовать по собственной воле и воспользуется вульгарностью Себастьяна? — Прекратим этот фарс. — Щеки по-прежнему горели, но Сиэль принял решение, и это медленно возвращало ему самообладание. Себастьян лишь наклонил голову. — Ты был бы глупцом, если бы считал меня слишком наивным, чтобы не разглядеть твои намеки, а я был бы глупцом, если бы верил, что ты не заметил моего… моего взросления. Глаза демона расширились. Сиэль продолжил: — Ни одного из нас глупцом я не считаю. Он замолчал. — Юный господин, что вы имеете в виду? — У него была одна мысль, но он все еще не мог в нее поверить. Хозяин должен был сказать ему сам. — Я решил, — подчеркнуто сказал Сиэль, — что моему пониманию антропологии не помешает… практическое исследование вопроса. Учитывая, насколько этот метод был бы эффективнее очередного анализа стихотворения, — мальчику удалось звучать холодно и собрано, и напряжение его ослабло. — Кроме того, давай не будет притворяться, что лишь вульгарность идеи удерживала тебя от того, чтобы предложить полевые опыты в самом начале, вместо того чтобы знакомить меня с этим ужасным сонетом. — Отлично, Сиэль, продолжай в том же духе, отплати ему той же монетой. На секунду Сиэль ошеломил Себастьяна. Он никак не ожидал, что мальчик будет так прямолинеен. Однажды Себастьян привел бы его к этому предложению, в этом он был уверен, но не подобным образом и не так скоро. Демон с удовольствием готовился к периоду игры, что длился бы до тех пор, пока юный господин не смог бы больше себя сдерживать; произошедшее же только что совсем не ощущалось, как проигрыш добычи, которого он жаждал. Но почему-то он не возражал. — Так вы пытаетесь сказать, что… — Я пытаюсь сказать, что мы сейчас же прекратим дурачиться и перейдем к сути дела: закончи то, что начал и переспи со мной. Это приказ, Себастьян.