Лепесток белой хризантемы

      Что-то потрескивало, мучительно давя на виски, заставляя пробудиться. Этот шум был и внутри, и снаружи. В цихае бурлило золотое ядро. Оно отзывалось на свет, который был инородным, чуждым этому телу, но не опасным. Поток не увеличивался и не уменьшался, он уверено окутывал ядро тёплым одеялом живительной энергии. Окончательно вынырнуть из всепоглощающей темноты главе помогла тяжесть в руках, которая не должна была быть там. В предплечьях по меридианам разливалось жидкое золото. Тело восстановилось за столь короткий срок…       Лань Сичэнь болезненно приоткрыл веки, всё плыло перед глазами большими пятнами тускло-жёлтых и чёрных цветов. Взгляд долго не мог сфокусироваться. Некоторое время спустя, заклинатель разобрал в ночном сумраке, что именно давало свет: маленькую поникшую свечку. Горячий воск скатывался по корпусу, как слёзы девицы по щекам, и капал на железный поднос. Рядом стояла фарфоровая тарелка с водой. Огонёк игрался с ней, отражаясь на глади: он ласкал тонкие стенки, превращая белый в янтарную бусину на солнце. Под боком блюдца пряталась тряпочка. По-домашнему расставленные вещи пленяли, останавливали думы в одном ключе: Лань вместе с кем-то, кто его заботливо лечит. Незнакомец был скрыт под покровом темноты, но его выдавало мирное посапывание. Он дремал, и очень давно: голова была сильно наклонена набок и вниз. Поза не изменялась несколько часов. Гость в ночи походил на хрупкий ландыш, качающийся от дуновения ветерка. При всей усталости человек не забывал отдавать силы на здоровье другого. Цзэу-цзюнь хотел поблагодарить и отправить лекаря спать, ведь тот и так выполнил сверх своих обязанностей. Но кряхтение и противное шипение вырвались неожиданно громко. Глухая боль была в руках, в пояснице, в голове, в груди — везде. Он не стерпел и рухнул, волосы разметались грязной рыбацкой сетью по подушке. Рядом сразу оживились и захлопотали.       — Эргэ, ты проснулся, какая благая весть! — на живот надавили, не специально, от переизбытка эмоций и чувств. — Ты не сможешь даже вообразить, в какой дичайший ужас привёл всех нас.       Зрачки сузились до песчинок, ледяная дрожь прошлась по всему телу, подбородок мелко задрожал, лицо исказилось в гримасе агонии — Сичэнь заметался по постели. Он пытался сбросить руки этого человека, но свои его не слушались. Реакцию главы распознали иначе.       — Как ты себя чувствуешь? Спина болит? Конечно, болит, — в тихом голосе читалась укоризна к самому себе и беспокойство. От этого Нефриту стало ещё хуже. — Пить хочется? Скажи, есть ли покалывание, жжение, хоть что-то в руках? Подожди минутку, я мигом!       Спустя секунду свет уже исходил не только от маленькой полупотухшей свечки, но и от трёх других по бокам, вместе с лучиной в изящных пальцах. Теперь можно было разобрать контуры пухового одеяла, забинтованные руки, которые покоились на животе рядом с чужой ладонью, и нахмуренное лицо Цзиня. Огонь всполохами танцевал на его кисти и лице, обрамляя золотой каемкой лепестков гладкую кожу. Гуанъяо печально улыбнулся краешком губ. Боязнь, таившаяся в глазах, перекликалась с миганием лучины.        Нефрит чувствовал, как капли пота градом стекают с лба по виску и впитываются в волосы. Усталость вновь нахлынула на него — он зажмурился. Отвечать не было сил, но испытывающий взгляд, ощущаемый всей душой, против воли вытаскивал из горла ответы так же, как дети тянут вьюнок со столбов и заборов.       — Болит, в предплечьях особенно.       На сипение облегченно выдохнули. Лучина погасла и развеялась. Ладонь, что мирно лежала, сильно сжала одеяло. Дымок парил петлёй висельника, обвивая кровать. Сичэнь жаждал провалиться в сон, лишь бы оттянуть момент принятия решения по предтече всех радостей и горестей в его жизни.       — Ох, брат, знай, это очень хорошо. Меридианы восстановились, ядро работает. Твои духовные силы начали бороться с недугом.       Больной не отреагировал. Вялая реакция не устроила Яо. Он всегда требовал предельного внимания к проделанной работе. Сичэнь понимал, что младший ищет похвалы за труды, ведь этого его ци тратилась и продолжает отдаваться на лечение. Однако благодарить, не зная истинных причин и намерений, Нефрит уже не имел права. Многое произошло, во многом потребуется разобраться. Будто уловив ход тяжелых мыслей, Гуанъяо еле слышно зачастил, наклоняясь к уху:       — Приподнять подушку? Ты, вроде, желал встать, сидеть будет удобнее, — приторные речи снова запутали до этого казавшийся ясный взор.       Цзэу-цзюнь моргнул. Саньди посчитал это за ответ и замельтешил. Свободная рука взбила подушку, расправила, как положено, и после придерживала за плечи, бережно опуская. От тела Яо веяло горячим, как от костра. Там, где кончики пальцев дотрагивались, отступала боль, мышцы расслаблялись. Из-за этого совсем не хотелось уходить от прикосновения, наоборот, прижаться плотнее к источнику умиротворения, погрузится с головой и уснуть в его водах.       Не теряя ни минуты, Цзинь взял блюдце и поднёс к потрескавшимся до кровавых полосок губам. Влага ласково, словно капли дождя, дотронулась до рта. Мутная жидкость пахла луговыми травами, которые смутно были знакомы главе, и цветами мэйхуа, а на дне уставшие глаза разобрали красные бумажки со странными надписями. Сичэнь очнулся от дурмана и впечатался в подушку, отчетливо почувствовав узоры спинки кровати.       — Что это?!       — Эргэ не узнаёт? Целебные травы и…       Лечебные заговоры Гусу. Их прочтение занимает три палочки благовония. Ланьфан-цзунь готовился. На первый взгляд, добрый жест. Это действительно уменьшит боль, и выздоровление не заставит себя долго ждать. С другой — тело расслабится, станет мягкой, податливой игрушкой: ядро будет проще достать или поглотить энергию ян, воспользовавшись податливым телом. Сущность зверя нельзя побороть окончательно.       Сичэнь совершенно не знал, как расценивать действия Мэна. Однако, как только рука приподнялась с живота, уменьшая поток энергии, боль чугунным грузом рухнула и стала давить всем весом. Гора мук вот-вот раздавила бы заклинателя. Нефрит закусил щеку, чтобы сдержать крик и не выдать слабость, во рту разлился солоноватый вкус.       — Вначале выпей, оставшимся я протру тело, — Яо аккуратно наклонил набок блюдце. Губы, будто пустынная земля, жадно впитывали гадкое нечто.       Горькая микстура, сравнимая с настойкой одуванчиков с примесью куркумы, смешалась со свежей кровью. Сичэнь качал головой, но вливать жидкость под корень языка упорно продолжали. И всё же эту дрянь проглотить было невозможно — Сичэнь поперхнулся. Горло и нос саднило так, что ресницы Ланя увлажнись. Он весь взмок. Его словно всего обильно обрызгали метелкой монаха.       Подбородок, ворот одежд и одеяло окрасились в красный. Капли расцветали на покрывалах вначале отдельными бутонами, потом целыми ветвями малинового огня. Плотный кислый запах распространялся удивительно быстро, блюдце медленно поставили на тумбочку.       Как только Яо убрал ладонь, чтобы взять платок и вытереть лицо Нефрита, ядро тут же треснуло. Сичэнь неестественно выгнулся в спине и громко застонал, выметая из сознания всё, кроме крика. Полуживая рука отзывалась на команды и кое-как накрыла горячие пальцы, возвращая их на прежнее место.       — Извини, эргэ. Я-я, — Гуанъяо не нашёлся с ответом и замолчал. Да и было ли этому оправдание? Волна тепла возобновилась, ослабляя тугой узел во внутренностях.       До того бледное лицо Цзиня окончательно сравнялось с рисовым отваром, но больше ничего не выдавало бурю эмоций. Они долго сидели в тишине, давая друг другу свыкнуться.       Проанализировав воспоминания двух дней, Лань решил, что не по его душу пришли. Не стал бы негодник рисковать и отдавать столько жизненных сил ради обычного ужина. Если предположения Сичэня верны, то он не еда для полукровки, а нечто другое… Эта сладкая мысль завладела разумом столь остро, что Нефрит заснул. Непозволительная роскошь и безответственная, но веки сомкнулись сами собой под тихое бормотание, похожее на древнюю колыбельную.

***

      Взволновал заклинателя стойкий аромат ладана, сушёной сливы и благовоний. К тому времени свет брезжил почти со всех сторон: лампады, талисманы, магические одуванчики и светлячки кружили канвой вокруг человека в златом. Сичэнь полусонным взглядом обвёл комнату. Перед ним в полутьме предстал образ костлявого создания. На лбу свисал человеческий череп. Глубокие дыры под острыми скулами и жёлтые стеклянные глаза — всё это уродство красовалось на вытянутой морде. На шее цвета поганки набухали волдыри. В острых ушах копошились черви, пытаясь выбраться из клубка своих тел. На накидке валялись скрюченные лоскуты кожи. Нефрит моргнул один раз. Волосы монстра осыпались, образуя ковёр вокруг когтистых лап. Нефрит моргнул второй раз. Демон по голодному облизнулся. Тень трупа разделилась на пять хвостов. Сичэнь начал усиленно тереть веки.       Цзэу-цзюнь несмело приоткрыл глаза. Теперь перед главой кружился изящный и обласканный свечением Гуанъяо. На тёмных волосах блики цвета жжённого сахара играли в салки, подчеркивая утончённую осанку. Раскидистые ресницы бросали длинные тени на кожу. В полуприкрытом взгляде раскосых глаз таилась невиданная доселе загадка. Статуя совершенства в своих невзгодах. Лань ещё в первую встречу отметил про себя, что Мэн прекрасен в труде и заботах. Его лицо не искажалось тяжелыми думами, а затуманивалось флёром приятной отрешенности и мнимого спокойствия. Не было и намёка на чудовищное обличие.       Пробуждение и неприкрытый испуг заметили не сразу. Адепт Цзинь был слишком увлечён полётом оберегов. Подперев подбородок, он глубоко вздохнул и отмахнулся от летящего талисмана. Глава скроил непроницаемое лицо и через минуту подал голос:       — А-Яо, что-то не так? Ты взволнован.       «Взбешён» подошло бы куда лучше, однако на ускользающий мир можно наступить так же, как на хвост ящерицы. Кого беспокоит, что потом юркая ускользнёт в заросли?       Мужчина не изменил позу, остался стоять полубоком. Он медленно перевёл взгляд и вцепился им в сконфуженного.       — Эргэ, твоё ядро реагирует на раны, которые усеяли тело. Лекарь сделал всё возможное. Однако шрамы, которые были нанесены тобой, — Яо указал ладонью в зябкий угол. Сичэнь не рискнул проследить за направлением его движения, — трудно лечить. Как бы мне не хотелось, руки существенно пострадали. Но даже так вижу: лечение идёт на пользу.       Цзэу-цзюнь неосознанно начал разминать кончики пальцев. Маленькое чудо музыканта и художника поселилось где-то под диафрагмой. Радость очутилась в желудке и полетела вверх, обжигая солнечное сплетение и щекоча горло. Только вокруг сердца было зябко.       — Благодарю за заботу, — Нефрит проигнорировал скрытое недовольство и интерес к причине такого поведения. — Для чего столько свечей и талисманов? Мне стало дурнее? Ничего не помню, спал без задних ног.       — Бесконечно рад знать, что ты смог увидеть сны. В темноте нельзя проводить процедуры, — извиняющаяся, шепчущая улыбка. Вместе с тем, солнечные одуванчики притухли. — Старые свечи начали чадить. Я погасил их, не хватало, чтобы у тебя голова разболелась от копоти. Магические талисманы справляются лучше, правда же?       Сичэнь бездумно качнул головой, соглашаясь. Он был растерян и напуган. Истинный облик возлюбленного был крайне ужасен. Теперь заклинателя особенно пугали слова о процедурах.       — Что за лекарства? Какие методики? Моему ордену хватит средств, чтобы оплатить их? Зная клан Цзинь, отвар из семян лотоса обойдётся в мешок золотых.       Сичэнь пошутил, надеясь разбавить атмосферу и выяснять, как демон веселился над бессознательным телом. Напротив и не шелохнулись. Молча смотрели на стихающий смех.       — Брат, почему ты решил разрушить меридианы? Зачем играть, зная, что здоровье не позволяет? Зачем такой риск?       Отпрыск лисы перешёл в открытое наступление. Лань пристыжено отвернулся. Лгать он не умел. Однако, от него немедленно ждут разъяснений, и имеют на это полное право. Хотя бы какую-то плату за сохраненную жизнь он должен внести...       — Я заявился в Нечестивую Юдуль не только по своей прихоти, но и по просьбе. Господин Не Хуайсан писал, что болезнь нашего брата прогрессирует. Лечение песнями Гусу не возымело существенного эффекта.       Глава прямо посмотрел на младшего. На устах собеседника всё также цвела елейная улыбка, и ладонь поглаживала вторую — олицетворение невозмутимости.       — Когда я приехал и увидел главу Не, опасения подтвердились. Мне необходимо было кое-что сделать, потому я поступал неосмотрительно и, быть может, безрассудно, — Цзинь изогнул бровь, видимо, ожидал большего. Его колючий взгляд сверлил, пытаясь уловить на дне души то, что скукожилось под хрупким сердцем у Лань Сичэня.       — Я всё расскажу, только дай прийти в себя, а-Яо…       Интимное обращение, которое намеренно не произносили несколько часов, отозвалось небывалым образом: Яо довольно сощурился и сел на край кровати, выражая полную готовность слушать. Сейчас. Его добрые глаза в глубине блестели чёрным озорством. Чернели, будто небо ночью. Неизбежно, беспощадно. Сичэнь сглотнул, понимая, что бежать некуда. Его поймали врасплох.       — Отвар подействовал. Боль, надеюсь, немного отпустила?       — Да, благодарю. А-Яо, ты потерял много сил, пока исцелял меня. Тебе надо отдохнуть, — Сичэнь затягивал разговор как мог, выцарапывая минуты на раздумья.       — Не забивай свою светлую голову глупостью, эргэ. Лучше избавь меня от тревоги и поведай об опасности, затаившейся у наших дверей. Знаю, тебе нехорошо, однако проясним всё, — задушевно журчали речи. В ладони появился кружевной платок. — Позволь позаботиться о тебе.       Гуанъяо приложил мягкую вещицу чуть выше линии рта брата, вытирая свежую кровь.       — Ответь мне, пожалуйста, эрге, — два пальца плотнее прижали пропитанную ткань. — Ждать уже невмоготу ни мне, ни твоему телу.       Угроза? Лис располагал стражей, которая находится в резиденции Не. Она ему беспрекословно подчинялась. Нефрит видел не раз, как слуги боятся и трясутся от одного взгляда младшего из троицы. Секретные ходы, планы местности — всё на руках у Пиона. Сановники, старейшины заглядывают в рот Гуанъяо уже продолжительное время. Братья Не в опасном положении благодаря опрометчивому покровительству Сичэня. В какой момент помощь саньди зашла так далеко, что Нефрит невольно отобрал власть у Чифэн-цзуня?       А если мольба? Вдруг есть причины, о которых Ланю не рассказывали из-за страха. Страх увидеть презрение на любимом лице могуч и властен. У Мэн Яо нет никаких гарантий, что его не кинут под суд и не объявят охоту из-за его природы. Кто они друг другу перед людьми, семьёй и Небом? Их связь хрупка и порочна, а главное, ничем не обязывающая. Такие опасения зашивают горло прочнее, чем стежки золотой нити. Он точно знает.       Столько обстоятельств, столько причин! Не все оправдают, не все их поймут. Однако, у Мэн Яо ведь, кроме слов, и нет ничего. Клан Цзинь не будет тратить силы на бастарда, госпожа Цинь Су не обладает властью, чтобы защитить супруга, а великий Чифэн-цзунь рубит с плеча головы своих же. Вот и остаются только оправдания и тёплые объятия главы самого отстраненного ордена Поднебесной. Сейчас — прекрасный момент для решительных действий, а не трусливого молчания. Лента превратит Яо из нежеланного сына, из бастарда и жалкого слуги, в супруга главы одного из четверых великих орденов! Такого не обидят почём зря, с таким не расправятся. У Цзинь Гуанъяо действительно появится клан, который будет отстаивать его честь и жизнь, а не посылать на смерть по прихоти одного из господ.       — Эргэ? Ты слушаешь меня?       В голове Нефрита звучал далёкий, из детства, тёплый шепот отца, как молитва на губах. Сидя прямо перед полукровкой, Сичэнь не чувствовал злого, скорее запутавшегося.       Есть только его а-Яо. Он всё тот же, с тем же восхищенным испугом на щеках, с тем же вежливым, по-лисьи прищуренным взглядом, напряженным, но милым изгибом бровей. Сичэнь с уверенностью не ответит даже самому себе: готов ли он принять правду или он услышит вязь лжи на льстивых устах. Важно только одно — а-Яо узнает. Дальше они вместе поищут выход. Сичэнь встанет за ним. У него будет на это право, если он рискнёт сейчас… Всё существо Цзэу-цзюня подмывало ухватить на безмятежном лице искреннюю эмоцию, чтобы уцепиться за острый край приторной маски и отодвинуть немного, посмотреть, насколько ошибочны его представления…       Ляньфан-цзунь приблизился, желая вытереть новый след, который очертил кадык. Глава Гусу напоминал рыдающую статую из жутких пророчеств далекого прошлого, где ярое Солнце сжигает грехи, и из всех цицяо хлещет кровь. Сичэнь порывисто перехватил кисть и поцеловал костяшки пальцев, оставляя красные следы.       — О, мой возлюбленный, — Гуанъяо замер, широко распахнув глаза, платок скатился по подолу. Его ореховые очи заблестели, заискрились, словно тысяча звёзд на ночном небе. Дыхание сбилось и стало неслышимым. А сердце требовало глубже вздохнуть! Обращение, словно из прошлой, чужой жизни, разрывало грудь.       Нефрит медленно, давая уйти, положил одну ладонь на тонкую шею, другой же аккуратно убрал шёлковую прядь волос за мочку. Глава притянул к себе ещё и ещё ближе. Подрагивающие пальцы осторожно, боясь поцарапать, отодвинули каёмку умао со лба. Цзинь смущенно опустил взгляд, ресницы скрыли предвкушавший, полный невыносимой жажды взор. Лань столь давно не проявлял инициативу, что сезоны успели сменить друг друга. Брак ощутимо расстроил их отношения.       То, как Яо сам себя заставлял томится, ожидая ласку, вынуждало сжаться и Сичэня. Он нежно наклонил голову Яо ближе к себе, чуть надавливая на затылок, и как можно мягче, почти неощутимо, коснулся губами мыса красавицы. Там, где Лань поцеловал, кожа начала приятно гореть. На бледных щеках заиграл красивый румянец цвета шиповника, уши вспыхнули багрянцем. Ни один веер Не Хуайсана не смог бы сравниться с раскидистыми и пушистыми ресницами Яо. Ни один. Этот смеющийся лик, что за лучезарная улыбка, что за бархатные ямочки на щеках? Их невозможно затмить.       — Эргэ, — шокировано, но сладко выдохнули куда-то в шею. Свет в комнате засмущался, потерял запал и окончательно потускнел. Судьба сама будто накрывала газовым чёрным шлейфом двух отчаянных.       — А-Яо, ты пленил меня. И очень давно. Я могу пересказать этот день по мелочам, — лепестки губ коснулись правой скулы нежнее пуха. — Нашу встречу не забыть. Если я забуду, то умру в тоске.       — Эргэ…       — Ты покорил своим умом, упорством, стойкостью и смелостью. Ты спас меня. Всегда всё замечал. Ты столько раз меня выручал, рискуя. Небеса только знают сколько и чем, — сильнее привлекая, прижимая шоколадные локоны к разгоряченной мочке, Сичэнь поцеловал левую скулу. — Я молился им за твоё благополучие. Я молился им вдвойне, когда понял, кто отводит от моих адептов беду. Я умолял их, чтобы Вэни не прознали, кто пересылает карты. Кто этот человек, что желает в муках покончить с жизнью из-за дурака в белом.       — Эргэ, постой же… К чему, — любовник проглотил вопрос, когда прядь волос поцеловали.       Ляньфан-цзуню шёл красный цвет, цвет свежей крови. Бледные отпечатки губ горели на холёной коже. Раскрепощенность, власть украшали наследника Пиона. Небесный нектар и то менее пленяющий, чем торжествующие огоньки в глазах Цзиня. Сичэнь наверняка понимал, что теряет рассудок, что он пугает. Он пугает даже себя. Виной безумству тому любовь, отчаяние или дурман масел и трав — о том неведомо и Небесам.       — Проходя по дорожкам ордена, по его коридорам и слушая пение ветерка и колокольчика, я вспоминаю, кто всячески помогал в его восстановлении, — Нефрит поцеловал между изящных бровей, там, где красовалась алая точка, размазывая киноварь. Она отпечаталась на тонких губах, будто клеймя. — Кто никогда ничего у меня не просил, только отдавал, подставляя спину.       Цзинь положил руку на разгорячённое запястье Нефрита. Непонимание разливалось в душе с вином страсти. Он ждал другого, но не мог отказаться от этого момента. Слишком долго ждал.       — Я теряюсь, забываюсь рядом с тобой. Днями и ночами я вопрошаю: как может кроткий взгляд и лёгкая улыбка быть столь пленительными? Как они прочно завладели душой скромного владыки белых одежд? Этот медовый голос, этот цвет и блеск хитрых очей, эти шелковистые локоны... А волшебный аромат цветов и ягод — сладчайший яд заполонил мой разум! Куда я бы не пошёл, мои мысли неизменно возвращаются к тебе. Без тебя я едва дышу, — большой палец огладил овал лица. Нефрит видел, как Яо млеет от каждого признания, как он льнёт к ладони. — А ты, зная мои слабости, будишь во мне пожар тревоги, ревности, огонь желания! Ты мучаешь меня своей лаской: даешь глоток, и тут же осаживаешь, будто пустыня просящего воды. Твои прикосновения, твои поцелуи, твои взгляды, твой шёпот — всё столь нежное, столь томящее. Мой желанный пион, мой смех, мой плен, мой зыбкий сон…       — Эргэ, я!       Глава отстранился ради того, чтобы опуститься на колени, утаскивая руки любимого за собой. Сичэнь опустил голову. Волосы ниспадали шторкой прямо над лодочкой. Лента развязалась сама со бой, падая в родные ладони.       — Даже если море пересохнет, а горы разрушатся и Небо рухнет, моя любовь неизменна. В моём сердце нет более места для кого-то другого, оно горит для тебя, — Сичэнь поднял взгляд, полный надежды. Ему вторил вид пьянеющей неги на румяном лице. Лань не разобрал, а взволновал ли он? Образумил ли? — Я хочу тебя защитить от всех! Спасти тебя от тебя же, от твоих безумных проступков.       Цзинь моргнул и горько усмехнулся. Он сжал запястья и наклонился, высматривая ответы на лице главы. Взгляд полукровки искрился в темноте холодным светом. В комнате будто распустились тысяча цветков мэйхуа на мгновение и сгинули в колючих зрачках.       — Повяжи, — Сичэнь ожидал приговора, — мне на предплечья, кисти. Неважно.       — А-Яо, скажи ты понимаешь, что это будет значить для меня, для моего клана, — Сичэнь должен был уточнить. Они заключают договор.       Договор, который он решился исполнить ещё тогда, оставив ленту на свадебных одеждах. Договор, который имеет силу только для одного человека даже спустя время. Мэн Яо не разорвал узы, поклонился с другой три раза перед храмом предков и не развёлся. Однако теперь сделает, ибо не бывает двух браков на Небесах для Ланей.       — Эргэ, я знаю это давно, — невидимая слеза сорвалась и разбилась о металлическое облако, оставаясь брызгами рядом с кровью.       — Связывание лентой — очень важный ритуал, а-Яо. Обычно в моём клане его свершают обоюдно, несут ответственность вместе. Когда же мы отдаем её другим, чужим, рискуем только мы. Я тогда его не завершил — не посмел. Теперь я хочу...! Я хочу сделать всё правильно, и как глава ордена тоже.       — Эргэ, то, кому ты отдаешь ленту, уже неправильно. Возможно ли ухудшить наше положение? — обречённо покачал головой Цзинь.       Нефрит нахмурился, ибо разве не а-Яо и собирался тащить их на самое дно мира заклинателей?       — Ты осознаёшь последствия? Для тебя было и есть лучше скрывать наш роман. Тебя обвинят… — горячие кончики пальцев коснулись истерзанных губ.       — Эргэ, если ты решился на столь отчаянные шаги, то я верю: есть причины. Причины, по которым ты считаешь, что согласие на брак — это моё единственное спасение.       От осознания этой откровенности главу накрыло отвращение не то к себе, не то к избраннику. Плечи затряслись, он сглотнул тошнотворный сгусток, смочив больное сердце.       — Эргэ, я хочу остаться с тобой.       Белый кусочек ткани торопливо обвил одно запястье, потом второе. Не встретив сопротивления, узел гордо завязался шишкой.       Первый. Второй узел. Третий узел. Четвертый. Пятый. Шестой.

      Седьмой, последний.

      Глава быстро и крепко-накрепко связал кисти, будто пленника. Только кто этот раб? Он или его супруг? Забавно, честное слово, забавно. У Цзиня уже две ленты, и каждая кандалами повисла на шее Нефрита.       — Я рад услышать о твоих чувствах. Вновь. Они остались неизменны, меня это делает счастливым. Однако, одновременно с тем я вижу, как ты устал. Ты расстроен и обижен.       Цзэу-цзюнь поднял опухшие, словно от бесконечного плача, глаза. Красная пелена застилала лицо перед ним.       — Ты зол на меня, — Мэн Яо краем рукава вытер что-то выше скулы Нефрита. — Тебе не требуется ругаться или кричать, чтобы показать гнев. Я хочу услышать до конца…       — Ты прав. Я очень и очень недоволен некоторыми твоими поступками, — изо всех оставшихся сил сжали повязанные ладони, в упор сжигая глазами. — Брак не может строиться на лжи, поэтому ничего не хочешь мне рассказать, признаться в чём-то? Сейчас.       — Я… я не… я не знаю, брат. Если я повинен пред тобой, то прошу прощения.       — Пустые речи ни к чему. Пойми, мне важно другое. Я хочу знать правду, услышать её от тебя, — Сичэнь прижался лбом к костяшкам Яо. — Ты не можешь с достоинством сказать об этом. То, что ты хочешь скрыть от меня.       Гуанъяо поджал губы, на гладком лбу образовалась морщинка. У бастарда, шпиона, наследника ордена столько врагов, что не перечислишь. У него нет права на отдых и ошибку. Несметное количество своих прегрешений он сжёг, утопил, стёр с лица земли. Это знали все. Ведали и молчали только потому, что не смогли отыскать хотя бы пепел доказательств. Лань не искал его вовсе, убегая от неприятных мыслей. Теперь же именно он просит интригана приставить серп смерти к своей шее. Нефрит удрученно прищелкнул языком. Он не понимал, как преподнести подозрения, чтобы не оскорбить чуткую душу.       — Что-то, связанное с природой госпожи Мэн. Отчего ты творишь греховные вещи.       Как бы не подбирал выражения глава, они прозвучали грязно и грубо. Лицо любимого дёрнулось, словно от пощечины, рот скривился от отвращения. Но Нефрит ничего не имел ввиду такого. Если упустить момент, что он заклинателя за сына демона считает. Сичэнь понимал, как его мысли очерняют всё, унижают. Тон был приглушенным и разбитым, в нём слышалось что-то глубоко отчаянное. Проглатывая отраву, Яо смёл все лишние чувства, как сор, одним движением улыбки. Потом, спустя тянущуюся уже вечность минуту, огладил холодным пальцем низ скул Сичэня.       — Больше никогда не произноси в таком контексте что-то относящееся к моей матушки. Только не ты, эргэ. Только не ты…       — А-Яо, это важно…       — Нет! Я не знаю, на что ты намекаешь, говоря о моей маме, и знать не хочу, — голос его прервался. — Не трогай её.       — Ты не ответишь?       — Пока не ответишь ты, эргэ. Против кого ты играл те мелодии?       Они всматривались друг в друга. Каждый из них ждал, что кто-нибудь сдастся первым. Уступит нож и подставит спину. Когда тишина стала явно давить, новоявленный супруг потянулся за поцелуем. Сичэнь резко отвернулся, разжимая ладони возлюбленного.       Он получил ответ.       Нефрит встал и медленно подошёл к дверям. Колени дорожали, спина была согнута крюком — двигаться было одно наказание. С тяжестью оперевшись о доски, он забормотал то жуткое, о чём старался забыть. Кровожадная беседа со страшим братом затаилась, чтобы проснуться. Слова стали проявляться на камнях, усевая стены красными строчками. Магические цепи ковром сорняка-полыни легли на пол.       — Эргэ, тебе нельзя напрягаться.       Треснутые зеркала закружились по всей комнате. В них отражались стенания допрашиваемых, их последний крик застревал гримасой боли в трещинах двери. Кровь полилась рекой из-под ног Сичэня. Яблоки глаз, языки, уши, суставы и комки волосы выплывали из багряного моря и катились к золотому чану.       — Лань Сичэнь! Что это, что это такое?!       Нефрит лишь прижался лбом к двери. Внутри него будто кто-то натирал льдом органы. Тот момент, когда холод жёг. Огонь шёпота достиг потолка и скрепился в замок. Комната озарилась голубым светом, жёлтые талисманы и обереги вспыхнули и исчезли в ледяном сиянии. Цепи звенели и вторили голосу главы. Свечи растаяли, а железные факелы прорастали на их восковых могилах.       — Эргэ, прекрати, мне не по себе!       Лань не остановился. Сзади шиповник схватил рукава Пиона и вцепился в несчастные лепестки платья. Цзинь копошился, шипел, но только сильнее путался в острых ветках. Он замер только в тот момент, когда венок тощих рук лёг на плечи, затягиваясь на тонкой шее. От шипов веяло остротой кинжала.       — Теперь нас никто не услышит, не увидит, не расскажет о том, что здесь происходит. Мы с тобой здесь совершенно одни, — сурово отозвались.       — Эргэ, что это значит? Ты пугаешь меня, — белый, как цветок на его груди, Гуанъяо сглотнул. Шиповник ближе прислонился к заклинателю. Зубки сомкнулись на вспотевшей коже. Гуанъяо вздрогнул и с ужасом посмотрел на фигуру, полную решимости, которая осела на пол.       — Я задам два вопроса… Всего два. А-Яо, скажи мне честно. Ты был в запретной секции библиотеки ордена Гусу Лань? — ставить под сомнение то, что молодой заклинатель знает о существовании запретных книг было глупо.       Вопрос был каверзный. Внутренне Сичэню ответ был уже известен. Как и его последствия. В каждом клане есть потаённые места, и без разрешения главы ни один адепт не может посетить секретную секцию. Там могут быть спрятаны сокровенные свитки, редчайшие орудия, яды, лекарства, растения, сведения, тайные договоры, планы зданий, золото — одним слово всё, что гарантирует безопасность и процветание клану. За самовольство следует суровое наказание, вплоть до казни. Что полагается шпиону или чересчур любопытным, представить несложно.       — Эргэ, к чему этот допрос? Зачем вот это всё? Разве я преступник? — Ляньфан-цзунь пытался вырвать руки из кустарника, который обвил его со всех сторон, но дарованная лента послушно забиралась в сети шипов, окончательно лишая возможности сбежать.       «Скажи, что ты там был, скажи, что посягал на жизнь дагэ из-за неимоверного голода. Скажи!»       Запах сливного дерева вновь надавил на переносицу — Нефрит ахнул и закашлялся. Этот дрянной запах раскалывал сознание, раздражал, злил до белого каления. Пальцы Цзэу-цзюня сжали ткань на бедре. Жёлтый талисман же аккуратно прыгнул к выходу, но синее пламя ошпарило его по краям. Извиваясь и корчась, он вернулся и обвил хозяина за сапог. Шипы сильнее сдавили шею пленника. На коже, как на паутине, собралась свежая роса.       — А-Яо, я хочу услышать от тебя предельно честно, — Сичэнь стукнулся головой об дверь. — Не пытайся уйти от ответа. Отсюда не выбраться без моего разрешения.       Вместо мольбы об прощении цокнули:       — Они отравленные? Всё здесь отравленное?       — Раскроешь свои чёрные деяния, тогда утолю любопытство, — Нефрит опять ударился головой.       Цзиня передернуло, и он внезапно жалостливо захныкал. Его заискивающий шёпот почти растворялся в шуршании занавесок:       — Я бы никогда не навредил тебе и твоему ордену, эргэ. Поверь, прошу.       — Это не ответ на мой вопрос! Хватит придуриваться и строить из себя… яшмовую деву!       Нефрит рявкнул и яростно вскочил. Спокойное лицо господина исказили сведённые в мост брови, набухшие вены и раздался скрип зубов. Ещё одна крохотная капля, и его терпению придёт конец. Цзинь от испуга вжался в куст. В то мгновение ядовитые оковы казались самым безопасным уголком. Вдруг Сичэнь обмяк, вновь прислонился к двери и медленно осел. Напротив начали невнятно бормотать, скулить и всеми способами давить на милосердие и жалость. Нефрит опустил ресницы и оглох к нелепым оправданиям, отчаянно представляя, что находится в горячей бочке, на водной глади, которой разбросаны лепестки магнолии. Он почти чувствовал, как в голове бастарда выстраивались всевозможные варианты, как он отметал ненужные. Лань перестукивал ноготком по камню, считая секунды.       — Я был там, — эта чёткость и открытость качалась на верёвочке, грозя упасть в наглость. Всхлипываний будто и не было.       — Что ты там делал, что искал и зачем?       Он мог придумать тысячу отговорок, Сичэнь поверил бы каждому слову. Однако Гуанъяо замолчал. Он цепко и стойко рассматривал своего мучителя и судью.

Бах!

      — Зачем, а-Яо? — Нефрит сильнее приложился о дерево.       — Эргэ, ты простишь меня? — Цзэу-цзюнь задумался, но его размышления, оказалось, не требовались. — Когда я заметил приоткрытые двери, то меня обуревали волнение и любопытство. Я поддался им, догадываясь, что это место закрыто для меня. Любому запрещено быть там. Я не успел и книги открыть: услышал шум и убежал. Мне стоило рассказать об этом раньше. Повёл себя, словно неразумный ребёнок. Подвёл тебя. Мне очень жаль. Этот недостойный не смеет просить прощения у благородного Цзэу-цзюня. Он уповает лишь на его милость и примет любое наказание.       Сичэнь звонко рассмеялся.       У Цзэу-цзюня была паранойя насчёт библиотеки. Ему денно и нощно снились горящие в алом пламени Глубины. Казалось, что жар пожирал сами Небесные чертоги. Лань оказывался там, где неба не было видно, где луна упала камнем вниз, а звёзды превратились в пыль. На их место прилетели кровавые стрекозы. Только плотный дым и неубывающая гарь вокруг. Тонкие сутры взлетали ввысь красными фонариками и превращались в угольки. Со всех сторон крики детей облаков и запах горелых волос, взмахи знамёнами солнца и беспощадный свет тавро, хруст костей и плач журавлей, падающих вниз — всё сливалось в удушающий вой колокола, разносящийся от самых пиков гор до подножия. Ужасные стоны Ванцзи, его маленького а-Чжаня, который не мог подняться, однако ободранными и обожжёнными в мясо пальцами держал Бичэнь. Спина дяди, закрывающая племянников, маячила перед глазами. Последний крик отца преследовал, холодя затылок.       Сичэнь, бегущий с мокрыми щеками, был последним трусом. Смерть была лучше, чем воспоминания о последнем вздохе близких в тот роковой момент. Каждая ночь прерывалась скулящим возгласом, каждая палочка благовония сгорала и сгорала, не давая ничего, кроме знания об ушедших часах… Воспоминания, словно огни, жгли изнутри, разрывали. Первый господин Лань никогда не рассказывал об этом никому, даже дяде и брату не обмолвился. Названные родственники представить масштаб трагедии не могли.       Он проверял сердце Гусу каждый день, каждую ночь. Снег, холод, жар, озноб, головная боль и недомогание — ничего не останавливало от проверки. Наложение печатей, цепей и тайных мелодий на вход происходили одним взмахом: привычка, доведённая до вздоха. Глава обнаружил, если бы не закрыл двери. Он по сто раз проверял их, особенно тщательно к приходу гостей. Удостоенных доверия, чтобы пройти в жизненные потоки Облачных Глубин, столь мало, что Сичэнь не отходил от них. Страх был сильнее. Жизнь его ордена — важнее. Одно знание, откуда пошёл род Лань, уже грозит им великой угрозой. Другие кланы не захотят иметь ничего общего с потомками древних лисов. И простой люд тоже.       Значило это одно: Гуанъяо врал ему прямо в глаза. Этот паршивец сломал защиту, проник в запретную часть и украл сутры. Украл, ради того, чтобы убить.       Цзинь оцепенел. Он ворочал головой, бегал глазами, пытаясь понять, даже не что смешного в его речи, а кто потешается над ним. Уж слишком неживой, чужой и злой гогот исходил из груди Нефрита.       — Эргэ, здесь есть кто-то ещё? Ты обманул меня.       Сичэнь схватился за живот и ещё истошнее захохотал.       Гуанъяо стал переступать с ноги на ногу, опустив голову. Он впервые видел главу Лань в состоянии, граничащем с помешательством. И, признаться, совсем растерялся, как при первой их встрече. Сичэнь свалился, будто босяк от вкуса вина, на пол, и корчился в безумном веселье, понятном только ему. Однако, как резко всё началось, так же и закончилось. Он утих, поднялся, прилежно отряхнул одежды и качающейся походкой, будто облачко, направился к Цзиню.       — Ладно, гуль с этой библиотекой. И как ты туда пробрался, — Нефрит осторожно взял за подбородок Яо, заставляя посмотреть на себя. — Теперь ты являешься членом клана Гусу Лань. Ты уже не разведчик, а супруг главы.       Но по сведённым домиком бровям Яо и мокрым ресницам было понятно, что его это никак не обнадёживает. Ему необходимо услышать помилование.       — Это останется между нами. Никто тебе не навредит за твою вылазку. Ни на совете клана, ни на совете орденов вопрос не станет подниматься. Орден Цзинь не пострадает.       Живость тут же засияла на лице. Цзинь, вопреки угрозе удушения, приблизился и затрепетал:       — Брат, благодарю. Я знал, что ты правильно рассудишь. Иначе быть не…       Нефрит мигом прервал сладкую песню, сжав чуть сильнее челюсть. Он не позволит больше скрывать лживый взгляд и вешать вязь обмана на его уши.       — Потому что ты останешься в ханьши. Без моего дозволения не покинешь пределы гор. Ты забудешь о постах в ордене отца. Ни главой, ни правой рукой ты не будешь. Уже никогда.       Гуанъяо был ошарашен. Казалось, ему вырвали голосовые связки.       — Что ты так смотришь на меня? Чего ты ждал?! Я рассказывал тебе всё, до мельчайших деталей. Секреты и знания, в которые посвящали меня, которые я обязан охранять, были добродушно поведаны тебе. Я даже чувства Ванцзи к молодому господину Вэю открыл для тебя. Я верил тебе, а-Яо! Я, как верный пёс, бежал к тебе и делился, Яо, а ты, — громыхания досады сжали шею до боли, оставляя напряжение в скулах. — Ты даже не удосужился укротить своё любопытство! Я искренне думал, что если я честен и открыт, ты не будешь испытывать мои чувства. Твой голод и жажда познания сами растворятся. Однако, ты словно акация. Сколько не поливай, сколько не утоляй, ей всегда мало. Ей надо больше и больше. Ты не оценил, возжелал многого — вот и плати! Сегодняшней ночью я докажу, что готов взять ответственность и за свои, и за твои ошибки.       Лань Сичэнь сморгнул наваждение демонических глаз Мэн Яо, что блестели огнём из жерла вулкана. Они, словно запеченная лава, ждущая момента, чтобы вспыхнуть. Однако Сичэнь во снах столь часто сгорал, что его невозможно было напугать такой смертью.       — Ты не умрешь от пыток, но понесёшь ответственность за свои деяния.       — Это окончательное решения Цзэу-цзюня? — осведомился Гуанъяо равнодушно. Его будто совсем не волновала ситуация, в которую он себя загнал.       — О, мой а-Яо, а ты утруждал себя думами, к чему приведут твои поступки? Неужели ты хотел, чтобы я отпустил тебя? При всём желании я не могу так сделать. Это невозможно, просто невозможно.       Мэн невинно пожал плечами и отчеканил:       — Отчего же невозможно? Да, мой проступок серьёзен, но грех не так велик. Я не могу разболтать то, чего не знаю. Сердце Гусу неприступно по-прежнему.       Нефрит обомлел.       — Ты издеваешься надо мной?!       Он не ожидал, совсем не представлял, что будут откровенно и бесстыже юлить и продолжать шить полотно обмана. Он хотел напугать, запутать, а младший на пальцы наступает и упорно жаждет победы. Внутренности скрутились, а тошнота защекотала язычок: последняя капля упала, сломав плотину терпения. Сичэнь кивнул и провёл рукой по воздуху, будто гладя зверя. Пламя сразу погасло, голубое свечение талисманов сменило тон на чёрный, осколки помутнели. Куст позади стал набухать и разрастаться, готовясь зародить почки. Всё начало впитывать потоки ци.       Ветряную мельницу настигла буря.       — Ты открывал свитки, книги. Что прочёл и узнал?       — Нет, я уже объяснил, — уязвлено запротестовали. Неужели Цзинь сам верит в то, что говорит? — Я ни-че-го не трогал в библиотеке. Цзэу-цзюнь, тебе нечего опасаться.       Чёрный дым сразу взлетел столбом в факелах — и заклинатель дёрнулся, словно ошпарившись о тавро. Неожиданную боль не удалось скрыть, как бы не хотелось. Нефрит мгновенно отодвинул прядь. Из правого ухо капала кровь.       — Обманываешь.       Глава одним рывком разорвал золотые рукава, оголяя плечо. Набухающие вены расползлись по всей руке, ничто больше не скрывало лжи тела. Газовая шапка, которую холил младший и надевал для придания роста и важности, взбесила. Без зазрения совести одним взмахом сбросили умао.       Цзэу-цзюнь распахнул глаза: под ней скрывалась шпилька. Им же подаренная шпилька. Когда Ланю неожиданно ответили взаимностью, то стали засыпать разными изысканными украшениями. Сичэню хотелось тоже удивить любимого. Однако подходящего подарка Нефрит не находил, поэтому решил сделать его сам. Разумеется, о том, что пионы вырезаны его рукой, он умолчал. За все их встречи в Облачных глубинах или в тайных садах, когда Мэн Яо решался снять умао, то подарок не обдували ветра, в нём не прятались лучи солнца или луны. Он не держал густой тугой пучок. Гуанъяо его до этого ни разу не надевал.       Сейчас белоснежная шпилька сверкнула насмешкой в волосах.       — Я признался! Я признался в том, — Цзинь задыхался, что-то пыталось вылезти из желудка наружу. Сгущающийся дым ему не помогал, — что был там. Эргэ, я ничего не трогал.       — Я поклялся и держу слово. Никто бы тебя не посмел тронуть. Тем не менее, на мою доброту ты отвечаешь ложью. Я прошу, предупреждаю — ты упрямишься. Чем сильнее пытаешься утаить, тем больнее они будут выходить. Чем злее ложь, тем мучительнее яд!       — Я не использовал их!       Зеркала разбились.       Пленник замычал, вытаращил налитые кровью и воспылавшие ужасом глаза. Он закрыл нос и рот, пытаясь проглотить. Вопреки стараниям прыснула кровь, и из ноздрей начали вытекать черви. Цзиня вырвало опарышами. Личинки извергались и извергались, заставляя сгибаться. Живой человек сгнил изнутри, словно столетний труп.       — Какая наглая ложь!       Яростный взгляд главы встретился с мутными осколками — мелькнули заколка и новая подвеска. Отблеск жёлтого в белых подарках сдавил легкие. Нарядил, словно куклу. Захотел, чтобы другие видели связь… его власть. Осталось только на лбу высечь. Нефрит провел по месту, где должна быть лента, онемевшими кончиками пальцев. Ах, да… точно.       Сичэнь закрыл лицо вздрагивающими ладонями и отвернулся.       Шоюэ вылетел из чёрного угла и обрубил древесные оковы. Ляньфан-цзунь рухнул в лужу рвоты.

***

      Когда дядя увидел новую ленту, то племянника пронзил полный боли окрик. Сколько бы не строил из себя строго и непреклонного Цижень, Нефриты знали: он переживает за них. Он любит их больше жизни. Дядя тем вечером горько умолял Хуана не повторять судьбу отца и брата, одуматься. Всё напрасно. Старый учитель, наученный горьким опытом, опасался того, чем обернётся это чувство.       Лань Чжань же не обронил и слова, только изо всех сил сжал ладонь. Цзэу-цзюнь ужаснулся мертвенно-холодным пальцам. Он всю оставшуюся ночь провёл рядом. Ему чудилось, что брат замерзает насмерть, покрываясь глазурью льда. Старший корил себя, что рассказал, показал убитому горю, чего тот лишился.

***

      В луже нечистот выли, сучили ногами, корчились, выламывали себе руки, чтобы вырваться — ничего не помогало. Сделав над собой неимоверное усилие, Цзинь хрипло заорал:       — Эргэ! Мне больно, желудок разрывается! Он разрывается! Прекрати, умоляю! Прекрати эти муки, иначе я помру здесь…       Мольбы затонули в бульканье кровавой рвоты.       Перед Сичэнем был лишь глупый мальчишка, который переполнен туманом безумия, животной боли и злобы. Гуанъяо был сейчас омерзительнее шелудивого пса из подворотни. В первую встречу оборванец удостоился взять Шоюэ, сейчас тошно было слушать жалкое и надрывное «эргэ».       Юный Лань во время страшной войны ухватился за озарённые светом глаза, как за воздух. Он подарил им силу, статус и поплатился. Лучи угасли под жаждой власти, превращая в чёрную тьму любимый лик. Месть и гордыня затмили разум близкого человека, отравили, хуже любого яда.       «Променял честь, совесть, семью на кусок золота и мгновение власти. Гнида!»       Сичэнь грузно сел на пленника, подперев коленями ребра. Младший перестал сопротивляться, лишь мяукал от боли. На его лице ползали черви, в волосах копошились слизни. Он закрыл жёлтые от гноя глаза и приподнял голову, обнажая шею.       — Скажи, пожалуйста, зачем ты надел шпильку? Раньше ты не носил её, — музыкальные пальцы невесомо коснулись узора пиона в облаках.       Из горла вырвался всхлип, слабые руки накрыли губы и Сичэнь качнулся. Из цицяо шла его кровь. Он больше не мог поддерживать заклинание. Необходимо заканчивать. Всё засияло от ледяной энергии ци.       — И впредь больше не будешь.       Цзинь Гуанъяо завизжал. Ему отрезали волосы под корень. Это ранило глубже, чем пытка.              — Ты обезумел! Что ты творишь, брат?!       — Это должен кричать я, тебе так не кажется? — Нефрит небрежно покрутил хвост. Шелковистая, густая волна пойдёт на лечение девушек, что болели вшами. Золотую резинку, что висела на конце, можно тоже отдать.       Легонько взмахнул ладонью. Дым развеялся, осколки расплавились, кровь стала испаряться от мороза. Опарышей и другую живность запорошил снег, становясь их саваном. Раны, выгрызенные личинками, сломанные ногти и гной не исчезали. Знаки гадкого бесстыдства должны колоть глаза и душу главы Лань, вороша его совесть за слепоту.       Осталось проверить последние оправдание. Сичэнь призвал сяо и неотступно заиграл. Флейта, надрываясь, начала выдавливать из себя брачную песню лис.        Страданья для полукровки не принесёт, ведь это их мелодия для подчинения людей. Человек же прибывает в мучительном дурмане, наркотическом опьянении, пока демон совершает соитие для получения энергии ян.       — Прекрати! Как ты можешь использовать заклинание хули-цзин?! На мне! Просто перережь мне горло. Зачем эти унижения? Убей! Лучше убей! Убей, если хочешь!       Лебин отпрянул от пересохших губ. Чайные глаза наконец разглядели через поволоку заплаканное, сморщенное лицо. В груди что-то оборвалось и рассыпалось в труху. Духовный инструмент стукнулся, будто сосулька во время приходы весны, и затерялся в багровых сугробах.       — Мой милый а-Яо, я отдал в твои ладони своё сердце, — рукав стал вытирать шею, лоб Пиона. Тот злостно отвернулся, — свою душу, однако, я не потерял разум.       Ленту развязали и мягко вложили в ладони. Первый господин лёг рядом на пол, вялым бутоном в ледяную лужу. Страшиться болезней не стоило. Его внутренности окоченели давно, грудь вздымалась из последних сил, ядро еле брезжило. Магии оставалось на один жалкий талисман. Заклинание сотворило из них двух доходяг, что одной ногой в могиле. И даже так глава ближе к подруге в белоснежном одеянии, которое исшито хризантемами и летучими мышами. У хитреца меридианы не разрушены, кости не сломаны. Отравлен, но разве это беда для человека, который носит мешок лекарств и мазей? Совершенно нет. Залечит. Сбежит. Улизнёт.       — Знаешь, я утешал себя мыслью, что это тело захватила гадкая дрянь. Выжрала душу моего саньди. А сейчас сидит и придумывает, как поглотить ещё. Другая, более страшная: той ночью я спасся в логове лисицы. Рано или поздно демон не сможет скрыть своей сущности. Своей жажды крови. Во время войны проще добыть мясо, — Сичэнь поломано улыбнулся, вспоминая зверства юнца в логове врага. Большой палец погладил щёку Яо, вытирая ни то слёзы, ни то гной. — Демон-лис, не так уж и страшно. Основатель нашего ордена был тоже грешен: полюбил лису. Его грех течёт по моим венам, по венам всей главной ветви. Дядя бы боролся с тобой первое время, может, иногда кидал в тебя дохлых мышей. Он бы смирился ради меня…       Гуанъяо фыркнул на жаркую речь. Цзэу-цзюнь догадывался, в каком ключе размышлял Яо: невозможность абсурдных мечтаний главы. Своё существование в ордене Облаков предатель мало представлял. Он привык быть клеймом на лбу — сыном проститутки. Глава знал, если Мэн не слышал оскорбления вслух, воображал презрение в молчании. Догадывался о его убеждениях по поводу Лань Цижэня, что старейшина повесился бы в день их свадьбы.       Да и развернуться для Мэн Яо было бы откровенно сложно. Власть лелеяла бы кожу, но коснуться её он смог бы только во сне. Мучительный приговор для амбиционного сына.       — Признаюсь, я не знаю, как бы утолял твой голод, — Сичэнь прохрипел, обагряя кровью волосы. Залеченные раны открывались, действие микстуры заканчивалось. Реальная боль победоносно вернулась, чтобы добить. — Все эти рассуждения бессмысленны. Ты — это ты.       — Эрге так отчаянно хотел забрать меня в Гусу, что потребовалось это?       Сичэнь изучал глаза, что горели дьявольским рыжим огнём. Ляньфан-цзунь не признавал своих грехов, полагая, что всё останется в этой комнате. Мэн Яо считал себя платьем Небожителя и мыслил, что жизнь не поменяется, а слова, угрозы и заверения главы Лань — пустой звук. К его несчастью, он запер себя в глубоком колодце. Сичэнь нашарил в рукавах нефрит, который был украшен кварцем, и переложил в руку с лентой.       — У супруга должен быть жетон, иначе он не сможет передвигаться по территории.       Гуанъяо сжал подарок. Ловкие пальчики завертели и внимательно ощупали вещицу. Цзинь поднес к тусклому лучу драгоценность и тихонько присвистнул. Жетон был действительно сильный. Такие носила лишь правящая ветвь.       — Я думал, что эрге запрёт меня.       — В Гусу, но не в четырёх стенах.       — С тобой или в той проклятой комнате, где могильные цветы горечавки? Второй вариант вероятнее, — Гуанъяо зло облизнулся и упоенно затрещал. — Будешь навещать, как покойный Цинхэн-цзюнь супругу, раз в полгода. Гляди и того меньше, ибо детей из моего чрева не выйдет. Четыре стены и дворик. Ах, у меня жетон — ещё столовая, да? И смерть моя известная: разорвут меня твои же послушники.       Вдруг он клацнул зубами и прикусил язык, вспомнив о чём-то дёргающем душу. Гуанъяо приподнялся на локте. На его сером лице кричал голодный страх бедняка, у которого забирают последний плесневый кусок хлеба. Нефрит, что нежнее лунного света, не должен позволить посмеяться над ним, правда?       — Я смогу носить меч?       — Нет.       Пион тут же отвернулся, гордо демонстрируя лопатки. Ссадины уже зарастали. Столь быстрая регенерация обусловлена слабостью Нефрита, не иначе. В чёрной комнате загорались свечи равнодушными огнями. Талисман тишины единственный не покрылся плесенью, избежал дырок и не исчез. Один единственный талисман, который висел на двери.       — Гуанъяо, откуда ты знаешь, что я исполнял мелодию ху-яо? — Сичэнь не ждал ответа. В краях его красных глаз неощутимо высохли слёзы. Он устал.       Цзинь ругнулся под нос.       — Не старайся, ни к чему. Эта мелодия из Дунъи служит для внедрения в стан врага, чтобы заключить сделку. Мы не обучаем ей наших учеников. Она разучивается лишь главной ветвью клана, наследниками. Из ныне живущих её знают только я, Ванцзи и наш дядя, Лань Цижэнь. — В воздухе вновь сильнее запахло сливой. Сичэнь обнял живот, скукожившись. Тягучая дурнота прилипала к стенкам желудка, будто горячая смола.       — Я… я. Что мне было ответить?       — Правду, как я и просил!       — Она не нужна тебе. Она никогда никому не нужна, — прошипел Мэн.       Они вновь замолчали. Напряжение не растворилось, а зарождалось с каждым вздохом. Духота травила. Сичэнь почему-то только сейчас ощутил тянувшуюся, гниловатую сырость. У него путались мысли, словно моток ниток в пыльной игольнице, оставляя после себя звенящую в висках пустоту. Он медленно приподнялся, чтобы уйти из этой проклятой комнаты навсегда.       — Где я просчитался?       От ледяного голоса Нефрит неосознанно сжался. Его испугало абсолютное бездействие Мэн Яо, который всегда имел пару слов в кармане, его бездумное смирение. Вкладывая все свои сомнения и разочарования, глава глухо прошептал:       — Я пришёл раньше. Ты ещё не закончил играть мелодию «Очищение сердца». Спустя мгновение, твои ловкие пальцы стали убивать дагэ.       Цзинь недоверчиво сощурился и склонил голову набок. Отчего-то сейчас в его неловких движениях было столько искренней обиды, как у замученной животинки.       — Я не вру. Я просто хорошо знаю твой почерк, поэтому барьер не среагировал на меня. И всё предстало передо мной, — на последних словах Лань померк.       Блеклой тенью прошлого себя он пополз к двери, желая прекратить мучения. За струящийся рукав крепко ухватились. Цзэу-цзюнь обернулся, собираясь отмахнуться, но вместо этого врос в пол. В сумраке показались острые когти дикого зверя, не желавшие его отпускать. Сичэнь почувствовал, как у него похолодел затылок.       — Эргэ, пойми…       — Не прикасайся! — Сичэнь не мог ручаться, что не ударит.       — А-Чэнь…       Морок зверя пропал, однако старший без остановки пятился, отползая дальше. Рисунки облаков натянулись, затрещали и лопнули. Кусок тонкой ткани остался в каменных сжатых кулаках. Его отбросили и отчаянно вцепились в сапог. По спине музыканта пронеслась дрожь.       — Нет-нет! Отпусти! — Цзинь открыл рот, но Лань уже не мог выносить околесицу. — Нет, молчи! Как ты посмел?! Как ты только посмел!       — Отцу нужно было…       — Ты продал меня и дагэ ради похвалы этой похотливой дряни?! — Сичэнь не выдержал.       — Он ничем не отличается от моего нерадивого батюшки, — Гуанъяо ударил по полу, весь ощетинившись. — Он такой же гордец и лицемер. Даже больше. Гуашань хотя бы не строит из себя праведника!       Сичэнь, воспользовался его вспышкой, лягнул и вырвался. Ладонь флейтиста потянулась к ручкам и чуть не рванула их, когда Цзинь налёг на двери. Лань мгновенно отпрянул и двинулся обратно, но его резко развернули и прижали к полу.       — Сколько я должен расплачиваться? Меня поносят, мачеха бьёт, отец ненавидит. Меня даже слуги презирают, — Цзинь сжал пион и задёргал его, словно хотел отодрать от своей груди. — Мои идеи, которые помогли бы столько дать беднякам, отбрасывают, словно ненужный хлам. Каждый грёбаный день я слышу: сын шлюхи, да кто он такой, чтобы носить эти одежды? Он не достоин гостей встречать. Сын шлюхи указывает нам, что делать!       Гуанъяо кривлялся и коверкал свой голос до уродского хрипения. С его губ слетали выражения и слова, которые не всякий босяк и беспросветный пьяница знал. То, что усердно пытался Цзэу-цзюнь отколупать, начало осыпаться. Сквозь трещины вежливости и этикета окончательно выглянуло чёрное и издевательски подмигнуло.        В жутких гиперболизированный гримасах Сичэнь узнавал то госпожу дома Цзинь, то главу ордена Яо, то молодого господина Цзинь Цзысюня. Всех, кто при встрече демонстративно сторонился наследника или вовсе отмахивался от нерадивого родственника.       — Интересно, он так же хорошо раздвигает ноги, как его мать? Откуда у него план, да откуда он может знать вообще что-либо? — тут Гуанъяо издал безумный, грудной смешок, будто последняя фраза пробудила сладкое воспоминание. Совсем некстати в сознании главы промелькнула смерть генерала из клана Цзинь. — Ох, да-да, говорят, что Чифэн-цзунь его в помощники взял потому, что тот ртом хорошо умеет работать! Знаете, как этот Мэн Яо планы атак добывал? Он перед главой Вэй ноги раздвигал, был его любимой подстилкой. Да-да-да! — звериных хохот вырывался из прикрытого ладонью рта. Пленник изображал нового помощника главы Не. Только помнится Ланю, тот никогда так по больному не изъяснялся. — Бедная девочка, зачем пошла за этого урода? Дался он а-Су! У него, верно, болезни сто штук. Дети точно больными родятся, как пить дать! Вы видели, как с ним Первый Нефрит разговаривает? Жалеет беднягу, а этот шлюхин выродок возомнил из себя невесть что!       Мэн Яо внезапно пришёл в ещё большее возбуждение. Возможность выплеснуть накопившиеся за много лет обиды будоражила и приводила его к слепому остервенению.       — Сколько бы я не делал, каким бы умным не был, я пустое место, и им останусь! — его колотило от злобы. — Думаешь, дагэ не слышал эти слова?! Их невозможно не услышать! Они говорят их мне в лицо. Главе Не плевать. Он сам готов подкреплять эти слухи. При всех меня оскорбляет, бьёт! И это — благодарность за все мои мучения, все мои риски во время войны, за смерть Вэнь Жоханя! Да я мог бросить это пустое недоразумение. Что мне мешало воткнуть меч во Владыку Вэнь после того, как Минцзюэ отрубят башку? Ничего! Думал, Чифэн-цзунь меня простит, поймёт, закроет глаза на одну оплошность. Да и оплошность ли это: заступиться за мать?       Ляньфан-цзунь обессилено уткнулся мокрым носом в шею Ланя. Тот нисколько не мог пошевелиться. Тело одеревенело. Глава не ощущал раны, что должны были горячо саднить. Он лежал, внимая грохоту сердца в висках, в горле. В туманном взоре ему чудился на остриженной голове обглоданный череп.       — Ты убил человека…       — В гневе! Моя матушка не заслужила таких слов! Нет, не заслужила! Никакая дрянь не может оскорблять мою маму. Дагэ знал, знал, что для меня значит матушка, что значит она для каждого человека. Все вы печётесь о своих родных, не позволяя косо на них посмотреть, — Ляньфан-цзунь поднял за грудки главу, позволяя отчётливо разглядеть лопнувшие сети сосудов. Абсолютно кровожадные глаза. — Дагэ сам бы убил, если бы услышал, что его мать называют потаскухой. Так почему я должен пожалеть Чифэн-цзуня? Он просто лицемер! Думает, что мы отличаемся, но мы с ним схоже больше, чем вода и лёд! Дрянь лицемерная!       Цзинь опустил главу, будто ошпарившись, и вскочил. Ошалевший от своих слов и поступков, он заносился рысцой от одного конца комнаты к другому, заламывая руки. Запускал их в клочки волос и совершенно запуганно косился на Ланя. Не выдержав груз обвинений или ещё чего-то, Яо посчитал нужным сказать:       — Вначале я его лечил. Всё решило одно слово. Зачем мне искать иной путь и заботиться о человеке, который мою матушку ни во что не ставит?       Сичэнь прикусил язык. Говорить о том разговоре с Не и пояснять, что значили слова выкрикнутые в гневе, не имеет смысла. В этом нет смысла, потому что Минцзюэ не извинился.       — Ты подумал о Не Хуайсане? Боже, ты о нём хоть подумал? Он же не повинен в этом отношении к тебе. Наоборот, он бегает за тобой, будто ты Небожитель. Он тебя обожает, а ты обрекаешь его на долю сироты! — Сичэнь пытался пошевелиться, но не выходило ровным счётом ничего. В ушах постоянно звенело, а Мэн Яо туманно смотрел в другую сторону и громко перестукивал пальцами в такт по столику с чашей. — Конечно, ты пытаешься расположить его к себя, ведь он будущий глава ордена. Умрёт главный противник. И вот у тебя в руках поддержка неумехи, который позволит влезать в дела клана. Клан Цзян не будет ссориться с родственниками. А я тоже не буду спорить. И вот, контроль над четырьмя великими орденами! Тебе даже пост Верховного заклинателя не надо занимать!       — А ты, брат? Ты тоже сейчас лицемеришь! Все вы от макушки до кончиков пальцев — чёртовы лицемеры! — процедил Цзинь, обернувшись. — Когда несчастные старики и дети из клана Вэй просили пощады, то ни ты, ни твой орден не вступились за них. Почему не пожалели сирот и стариков, которые вот-вот дух испустят, Цзэу-цзюнь? Они не могли отнять жизнь вашего отца, ваших людей. Так в чём повинны эти нищие?       — Я…       — Те жалкие попытки поспорить с дагэ нужны были лишь для вашего успокоения! — Гуанъяо мазнул раздражённым взглядом. Он двинулся тихо, бесшумно. Лишь шелест одежд доказывал, что он не виденье… — Второй Нефрит, благороднейший Ханьгуан-цзюнь, обратил внимание на полумертвый клан из-за своей влюбленности в Старейшину Илина! Где ваши клятвы, где ваша доблесть и честь, где, мать вашу, хвалёная добродетель?! — мечник продолжал гудеть, заколачивая горечь поглубже. — Из всего мира единственный, кто не побоялся, это Вэй Усянь! Он, чёрный и сбившийся с пути, смелее и благороднее всех вас, белых и пушистых. И вы, будто перед вами нефритовое зеркало, разглядели свою ущербность! И убили! Орден Лань стоял там. Я, — Мэн поднял указательный палец вверх, —выполнял задание отца, как верный сын и подчинённый. Вы же хозяева своей жизни и судьбы. Увы, будь вы иных взглядов и мыслей, чем мой папаша, то отказались бы. Вы виноваты в том отчаянном и горьком положении вашего брата, — прокрутил всеми зубцами свой кинжал а-Яо.       У Нефрита дыхание перехватило. Он вздохнул и разучился делать то, что любое живое создание делает без труда. Грудная клетка ходила ходуном, но кислород не попадал в лёгкие. Сичэнь бросил попытки сопротивляться в тлеющие угли. Холодный пот скатился за воротник. Глава опустил ресницы. Слёз не было. Только пустота и горечь во всём теле. Он замучился просить, молча ловя свои безутешные крики.       — Каждый делает то, что принесёт ему выгоду! — дребезжащий голос достиг всё-таки теряющего сознание собеседника.       «Каждый делает то, что принесёт ему выгоду… Так вот оно что…»       Теперь стало понятно, почему главе Лань ответили на чувства. Да ещё так внезапно, спустя три месяца после признания. Почему предали беременную любящую жену и предпочли принимать ласки от мужчины. Ведь наивный влюбленный дурак сам всё расскажет и покажет. А как удобно из него верёвочки вить!       «Боже, чтобы найти нужную мелодию, это сколько времени надо, сколько книг нужно посмотреть?»       Синчэнь не дал ответ даже себе. Одно ясно: предоставь этому прогнившему человеку возможность, и он бы не стал её упускать. Ляньфан-цзунь прошагал не одну секцию. Он знает все секреты Ордена.       — Эргэ…       — Я лишь удобный ход… — беззвучное шевеление губ.       — Цзэу-цзюнь…       «А-Яо всегда умело играл в вэйцы. У меня не было шансов. Правильный ход — первый ход.»       Вопрос, терзавший сердце, испарился сам собой. Незачем разводиться и ехать в Глубины, когда ваши отношения — дурной спектакль с самого начала. Нефрит никогда не настаивал на близости. Никакой. Зная нелегкое детство возлюбленного, воображая, каких гадостей и разврата изведал ребенок, он не мыслил о прежней доброте и приветливости после признания. Он понимал убогость своего положения. Инициатором был всегда Гуанъяо: двусмысленных речей, объятий, разговоров. Поцелуй случился совсем недавно, и тоже по его желанию. Чайные встречи — единственное предложение Нефрита.       — Эргэ, о чём ты думаешь?       —… выгодное предложение…       Сичэнь хотел закричать, запустить пальцы в волосы, обнять себя за плечи и заплакать. Просто убежать, скрыться. Ничего из этого не получалось. Он проваливался в глубокое беспамятство.       Ляньфан-цзунь неожиданно приподнял его, уложил себе на колени, бесконечно мягко пригладил слипшиеся волосы и выдохнул в мокрый висок:       — Какая глупость снова забралась в твою светлую голову?       — Неужели всё слова были уловкой? — слабое, молящие дыхание.       — В какой момент и какие?       — Тем вечером ты сказал мне, что как его брат и друг, желаешь прекратить душевные терзания и дать ему спокойствие. Смерть ведь — тоже умиротворение…       Цзэу-цзюнь хотел спросить не только об этом, но страшился. Уж лучше не знать вовсе. Лань не видел лица, но вера в нём росла, как ночная тьма, что, вопреки печальному тону, этот человек улыбался кончиками губ.       — Эргэ, вы сами интерпретировали, как захотели. Я не виноват, что мой образ в вашей голове не совпадает со мной настоящим.       — Ты бросал пыль в глаза! Ты злой и мелочный, расчётливый и жестокий, мстительный и лживый мальчишка! — Нефрит смог убрать на миллиметр щеку, но его голову сразу нежно прижала ладонь, аккуратно вдавливая в грудь.       — Я не злопамятный. У меня хорошая память. Не подменяйте понятия, эргэ. Я помню не только зло, но и ласковый взор. За доброту я готов платить стократно. И то, что я искусно лгу, не значит, что не могу говорить правду. Я говорю её чаще, чем может показаться.       — Сути дела не меняет, вы, говоря правду, умудряетесь врать…       Сичэнь стих. Яо легонько потряс в руках мужчину, который стал подобен синеголовнику. Убедившись, что тот не реагирует и пульс в норме, замерев на мгновение, коснулся закрытых век.       Хрустальный поцелуй с привкусом соли.       — Поспи, ты очень устал.