Лепесток белой хризантемы

      Под железной дверью, украшенной невиданным зверем, томились жёлтые и белые одежды. Луна отгоняла тьму, позволяя лицезреть гостей в своём серебряном свете. Трескучее пламя разбавляло тягучее ожидание.       — Внемлите моим просьбам, молю, — безукоризненно нежный взгляд мучал своей заботой. Он впивался в саму душу и вырывал её из тела.       Сичэнь прикрыл глаза, промолчав. Пусть истолковывает, как хочет. Он не горел желанием больше находиться один на один с угодником нижнего мира, устал терпеть его общество, поэтому требовательный стук не заставил себя долго ждать.       Слуга отворил двери, прячась за кованными ручками. Тоскливый скрип дверей подполз, прижимаясь ближе к полу. С хозяина Нечестивых земель словно сдёрнули одеяло сна, он пошатнулся, пытаясь встать, хотя бы ради приветствия, и опустился назад. Первый господин обратил усталый взор на комнату.       Всё показалось до дурноты знакомым. Серые драпировки и тюли колыхались в вежливом поклоне, размахивая своими рукавами. Канделябры поблескивали ножками сзади каштановых столиков, как давно вышедшие в свет девушки, чтобы на жалкое мгновение задержать взгляд. Вверху железное паникадило бодро освещало всю залу, заливая её жёлтым светом. Столь ярким, что в углах и под юбками штор испарялась блеклая тень. Два белых циня лежали друг напротив друга. Однако, всё было совершенно другим.       С обеда до раннего вечера вылиняли все цвета, как будто яростное солнце с особым запалом жаждало спалить дотла всю живость. На разноцветных подушках сидел Не Минцзюэ, не величаво, а болезненно зажмурившись. Ещё больше проявились заострённости в чертах, словно он оброс иголками и шипами. Ржавыми. Костяшки на руках, локти, плечи и колени были вылеплены из грубого куска глины. Былое величие воина облупилось до красной корочки…       Заклинатель в золотых одеяниях мирно прошагал вперёд, любопытно рассматривая убранство. Наверно, отмечал изменения и оценивал проделанную работу. Глава ордена Лань же остался в проёме. Его не покидало жуткое предчувствие. Он не мог поверить, что всё закончится здесь.       Бастард уже дошёл до Минцзюэ и остановился, замерев в шаге, ведь сзади не слышались вторящие шаги. Лисьи глазки сощурились, язычок облизнул верхний ряд зубов. И по мрамору, будто по луговому полю пробежал ветер, перья золотого феникса закружились и зашуршали навстречу. Флейтист отшатнулся, потом снова и снова. Было безответственно и глупо бежать, прятаться, как на первой охоте, когда он был совсем мальчишкой, но, вопреки здравому смыслу, тело не слушалось. Оно предательски уходило в тень. Ляньфан-цзунь вопросительно поднял изящные брови.       — Эргэ, вы передумали?       От этого медового тона Лань Сичэнь обмёрз глазурью страха. Сердце пропустило удар, замирая, теряясь — сомневаясь. Глухое покашливание в глубине чёрной залы растопило тревогу, и она огромной шумящей волной накатила вновь на встревоженную душу.       — Нет-нет, задумался. Прошу извинить.       Глава Лань выдохнул и стремительно обогнул Гуанъяо. Белейшие рукава дымкой воспарили в зале, не коснувшись алебастровой кожи. Цзинь моргнул. Непонимание и раздражение тут же промелькнули на вечно любезном лице, на котором досадливо поджались губы. Умао резко качнулось — слуга согнулся глубже, поняв приказ господина. Он бы исполнил его раньше, если бы умел растворяться в воздухе. Его потрясывало, как бубенец на ошейнике пса, когда он проходил мимо Цзэу-цзюня и Ляньфан-цзуня. Слуга охотнее рассматривал пыль на полу, нежели смотрел на господ. Сичэнь проводил взглядом беглеца. Двери захлопнулись, печати цвета жидкого золота толстыми цепями обвили и растворились внутри них.       Два достопочтенных мужа поклонились главе Не. Тот вяло кивнул, приветствуя гостей. Видно было, что ему невмоготу даже столь крохотное движение. Болезнь прогрессирует не по дням, а по часам.       — Прости, пожалуйста, дагэ, я не предупредил, что со мной молодой господин Цзинь, — Лань понурил голову, он никак не смог решиться посмотреть в чёрные полуоткрытые глаза, где зрачки в приступе гнева сливаются в каплю чернил.       — Ничего-ничего, я знал, что ты его притащишь, — укротитель Бася дёрнул усами. В голосе не было ехидства или укоризны, но ощущался смачный плевок в чужую сторону.       Нефрит мгновенно обернулся, ожидая увидеть, как штукатурка спокойствия и непоколебимости треснет. Однако Гуанъяо выполнил вежливый поклон с тончайшей улыбкой, о которую можно порезаться. Ни один мускул не дрогнул, как на лике мраморной статуи.       Цзэу-цзюнь хмыкнул и поспешил к инструменту. Внизу Озеро колковбыло украшено белоснежной кисточкой с бусинами. Корпус в ласке свечей походил на тонкое зёрнышко риса. Именно хрупкий гуцинь — единственная защита перед ху-яо. Флейту способны были изготовить и хули-цзин, искуситель в лунные дни завлекал и опьянял её звуками простых людей, пытаясь сойти за своего, поэтому инструмент стоял ниже других духовных оружий. Кроме того, Лебин мог быть осквернён длинными ноготками — его нельзя больше использовать. Бой будет не на жизнь, а на смерть. Только между ними, исполнителем и лисой. Чифэн-Цзюня не затронет их игра. Его бурный поток ци не услышит даже перезвон нитей.       — Минцзюэ-сюн, вижу ты всё приготовил.       Минцзюэ облокотился на руку и вновь прикрыл глаза, тяжело дыша. Вены на его широком лбу вздулись, как на теле лютого мертвеца. Нефрит отвернулся. Шелка обняли подушки снежной пеленой, вспотевшие ладони легли на струны и неторопливо начали перебор. Гуцинь послушно извлекал ноты. Ноты, которые станут линчи для лжеца.       — Хочу научить вас новой мелодии, мой верный ученик. Я начну, а вы следом.       Звук впитывал ци из ниваня и таньчжуня, благо для этой мелодии неважно откуда энергия. Правильно сыграть её — сложнейшая задача. Ни на полутон выше, ни на полутон ниже. С чувством, с толком, с расстановкой.       Семиструнный затрепетал. Мелодия не зазвучала журчащей волной, струны не переливалось, будто тихая речка, не слышно было звона хрустальных крыльев. Она кружила, медленно падая снежными перышками. Вначале на сам инструмент, потом на кожу, за ворот, холодя внутренности. Вскоре всё покрылось пухом снежной птицы. Играть мелодию стало сложнее: нити прилипали к коже, словно в мороз. Первый господин чувствовал, как пальцы покраснели, припухли и закоченели. Двигать ими — одно испытание. На веках и длинных ресницах точь-в-точь узоры холодного пепла. Почти невозможно открыть глаза… Нефрит жмуриться сильнее.       Вихрь начал поднимать снежинки в вальсе смерти. Вот и нос замёрз, и губы склеились, мороз стал покусывать без того алые уши. Ресницы дрогнули, и несколько капелек застыли на них. Перед взором флейтиста живо одёргивали струны, чуть нахмурили брови, задумчиво прикусили губу и старательно повторяли без тени сомнений.       Сичэнь оцепенел.       Белый клубочек пара вырвался изо рта навстречу камню авантюрина. Секундное замешательство — слабость звука, и тишина. Иней рассыпался. Владелец Хэньшена поднял голову, обворожительно сложил губы в бархатную улыбку. И задал глупейший вопрос.       — Эргэ, что-то не так?       Всё. Всё не так, совершенно не так. Песня не то что не заставила скривиться оборотня, он с легкостью и задором исполнял её. С печатью, которая должна беспощадно отмораживать конечности нечисти. Этого просто не могло быть.       — О чём вы, молодой господин? — струны нервно задрожали под кончиками пальцев. — Всё замечательно, не устаю удивляться вашим талантам.       — Учитель сразу с середины мелодии начал, — так и читалось «вам дурно, глава Лань». — Или я неправильно разобрал? Сложная мелодия, по совести сказать.       — Нет-нет, правильно... правильно. Хотел испытать вас. Признаюсь: вы превзошли мои ожидания.       — Это хорошо?       Цзэу-цзюнь резко положил ладони, останавливая пение струн. Они жалобно всплакнули, уголки губ ху-яо еле-еле заметно дёрнулись. Напряжение нарастало невероятными темпами, ни одна лавина не могла сравниться со скоростью этой.       — Вы ставите меня в неловкое положение. Вскоре вы будете мне уроки давать, — что-то наподобие улыбки застыло на отрешенном лице. — Может, другую исполним? Вспомнилась мне мелодия «Жажда».       Со стороны Чифэн-Цзюня послышалось мирное посапывание. Дагэ нахохлился и клевал носом, как пушистый птенчик. Умиление тронуло сердце Ланя. Он, не замечая сощуренного взгляда, сдул рукавом огонь нескольких свеч. В зале потемнело, благодушно окутывая могучего воина негой сна.       — Мастер хочет сыграть её? — всё естество Яо источало неподдельный трепет. Нефриту показалось, что собеседник немного поёрзал.       Чайные глаза всматривались в красную точку на лбу. Флейтист молчал, словно далёкая луна, благосклонно дарующая свет, но не отвечающая. Он ничего не хотел…       Лань Сичэнь её уже играл однажды. Когда скрывался от адептов клана Вэнь. Всем подавно известно, что Хули-цзин обитают в двух краях: в царстве лотосов и в море облаков. Нигде они более не распространены. Узнав, откуда его нежданный спаситель, наследник ордена посчитал своим долгом обучить мелодии, что могла защитить бедняка от хитрых демонов.       «Жажда» почти не требовала энергии, легка в исполнении. Сложность состояла только в том, что ци она впитывала через струны. Струны забирали её из кончиков пальцев.       Сичэнь сглотнул вязкий ком.       Он её предложил, ибо это единственное, что могло не истязать ядро, оставить силы на бой с могущественным демоном. Расставленная ловушка обернулась против него самого. Неужели эта партия вэйци обречена на провал?! Чёрный тигр сомкнул зубастую пасть на шее дракона?       Цзэу-цзюнь облизнул сухие губы, что походили на обезвоженные лепестки хризантемы. Серебряный венец погас под жаром мыслей и тревог: изящная фигура слилась с цветом одежд, потухая.       — Если вы сочтёте это уместным, то…       — Я согласен, — будь у лисицы хвост, то она обязательно одобрительно покрутила бы им.       Сичэнь украдкой посмотрел на старшего брата, который видел третий сон, и кивнул.       — Что ж, тогда я обязан обрадовать вас.       Решительный взгляд, словно хлыст, ударил по радости врага. Тот сконфузился. Его смятение подлило уверенности и сил. Свет надежды забрежил: рисковая идея вдруг обрела смысл.       — Цзэу-цзюнь? Я...       Глава уже не слушал.       «Всё будет хорошо. Главное - сохранять спокойствие. Хуань, ты справишься. Помни, что говорил дядя, если ошибёшься. Не смотреть вниз, не смотреть вниз, не смо…       Нефрит сомкнул веки поплотнее и надавил большим пальцем на струну. Белая нить окрасилась в розовый, потом следующая и ещё одна. Под умелой рукой они взвизгнули так, что драпировки взмыли в воздух и замерли там.       Мелодия понеслась табуном буйных лошадей. Она преодолевала извилистую дорогу, выливаясь в багряный лес. Деревья тронула осень: они разложили свои свадебные фаты ярким пламенем. Лучи вечернего солнца слепили. Холодный ветер крал последнюю свежесть трав и цветов, принося зябкость.       Невидимые листья падали на напряжённые плечи, они скатывались на мелко трясущийся цинь и сгорали в горячих руках свечей. Дым серым столбом поднялся ввысь. Зала, которая была полна серых оттенков, окрасилась в цвета пламени.       Фарфоровые пальцы оттянули сильно четвёртую струну, как тетиву лука, и инструмент запищал. Кленовые листья стрелами полетели вниз, превращаясь в трескучий огонь. Солома загорелась — кто-то выскочил из куста шиповника. Табун порывисто нагонял волк. Охота началась!        Белые лошади бежали под красными кронами вперёд, ближе к гряде раскидистых гор. Зубастый клацал рядом, отдаляя их от намеченного пути.        Мелодия сбивалась, концентрация покидала Лань Сичэня. Он осторожно приоткрыл глаза, чтобы убедиться, что хитрая пытается перетянуть инициативу, корчась от боли. Вместо этого увидел, как взволнованно, одними губами: «нужно выше». Музыка и не думала подчиняться совету, гость из Облаков лишь усмехнулся. Цзинь встревожено охнул, это не было похоже на агонию. Образовавшуюся морщинку спрятала лента, холодный пот скатился по позвоночнику.       «Постойте, если демон и знает эту мелодию, и самое главное, может играть её, то остаётся только два варианта. Либо Яо был щенком лисицы...»       Что-то лопнуло и громко звякнуло о чёрный мрамор.       Изначально Ху-яо могла обратиться девушкой по имении Мэн Ши, что проживала в Юньмэне. Лиса искала пропитания и нашла нескончаемую кормушку — публичный дом. Вскоре удача упала и в её сторону: понести от Гуаншаня - прекрасная возможность жить в достатке, пропитании, в уважении и иметь потомство. Выводок такого союза рождался слабым в магическом искусстве, однако обладал невероятной живучестью (на них не действовали многие яды, мелодии) и сообразительностью. Лисы всегда заботились о детёнышах, те отвечали взаимностью. Зная о неизгладимой верности и бесконечной любви Яо к матери, всё складывалось.       Ритм разбился. Песня выходила из-под контроля, сметая лес и осенний танец. Желанная боль для врага отразилась на самом заклинателе: он закашлял с раздирающим хрипом. Напротив неодобрительно нахмурились и энергичнее, будто на спор, начали перебирать струны, но очень скоро сдались. Резвый табун погиб под завалами. Лже-Гуанъяо в необъяснимой надежде повернулся к Не Минцзюэ и требовательно заговорил:       — Давайте передохнём? Перерыв, что думаете, дагэ? Дагэ!       Не Минцзюэ лениво-недовольно прошипел, не шелохнувшись. Нефрит внимательно, немного удивлено продолжал смотреть на вскипающего лиса, который повернулся к нему. В золотом блеске пиона застыли немые слезы.       — Прошу вас, сейчас же прекратите играть! Вы вредите себе.       Вся душа заметалась, закричала, хватая и вырывая на себе волосы. Дышать, казалось, нечем. Пугающая догадка пробралась через решетку рёбер и сжала со всей силы сердце. Всё закружилась, расплылось. Собственное бормотание, как далёкий, тихий зов, мучительно опознавался.       «Либо никакой Ху-яо и не было в помине!»       Его а-Яо собирался убить и представить всё в качестве несчастного случая. Убить руками Сичэня.       — Цзэу-цзюнь!       Взгляд непроизвольно опустился на струны, под которыми была уже алая лужица. Кровь ручейками стекала и капала на белоснежный подол. Вмятины на дереве язвами покрывали почерневший и сгнивший гуцинь. По его корпусу словно выскребли ноты-шрамы и слова заклинания. На колках истлели нитки — на мраморе лежали пожелтевшие кусочки бусин.       Струна внезапно выскользнула и хлестанула с силой дисциплинарного кнута по диагонали, разрывая ткань легких одежд и нежную кожу.       — Эргэ!       Оглушительная волна подбросила Нефрита на двадцать цуней и с особой злостью швырнула, как избалованный ребёнок тканьевый мячик.       — Сичэнь-эр!       Лань кубарем пролетел зал и ударился о колонну всем телом. Хруст, будто кто-то скручивает сельдерей, эхом отразился о стены. Сичэнь чувствовал, как конец шпильки проник в голову. В ушах страшно звенело, металический вкус заполнил рот. И он поперхнулся, с грохотом падая на пол. Заколка отскочила и разбилась, как самый хрупкий хрусталь. Щепки, нити, крошка осыпались около него. Перед глазами был рой мушек — чернота, а по виску быстро разливалось тепло. Вскоре он закрыл глаза…       На задворках сознания криком разносились голоса:       — Лекарей, лекарей! Сейчас же!       — Где эти прохиндеи ходят?! Стража!       — Эргэ, держись, ты только держись.       Кто-то подбежал и отчаянно схватил Сичэня за ладонь. Лань почувствовал, как живительная энергия огибает его руки и растворяется в воздухе.       — Стой! Не лезь, не лезь говорю! Вдруг хуже сделаем, пусть врачеватели осмотрят.       Его лишили потока ци.       Дядя был прав, ему не надо было приезжать.