Эта невозможная любовь.

- Чимин-ще... Чонгук мягко поцеловал Чимина в висок, чтобы разбудить - сегодня они летят домой. Но чего он не ожидал так это реакции старшего на поцелуй: тот внезапно сел на постели, а осознав, что Чонгук совсем близко, поспешно отполз от него на другой край кровати. - Чимин?.. Ответом был полный откровенного ужаса взгляд. - Гуки... Что я натворил... Мир Чонгука рухнул в одну секунду. Он ожидал, что Чимин наутро может быть растерян, смущён, возможно даже сожалений ожидал. Но не неприкрытого ужаса, будто они совершили нечто страшное, грязное, постыдное... - А что ты такого натворил, Чимин-ще? - Тэмин... Чонгук прикрыл глаза, считая до десяти. Ему сейчас нельзя показывать злость, которая мгновенно заполнила его сердце - только не после вчерашней ночи, давшей надежду и ощущение полного счастья. - Я люблю тебя, Чимин-ще... - Чонгук... - Чимин мгновение смотрел на младшего, а потом его лицо исказилось в болезненной гримасе. Пак вдруг подскочил к Чонгуку, и начал осыпать его лицо быстрыми короткими поцелуями, сжимая его голову руками: - Прости... Прости меня! Прости, Гуки... Прости... Что-то было не так в этих поцелуях, что-то в них предвещало беду, замирая на коже Чона обжигающим предчувствием: - За что ты просишь прощения, хён? - спросил он, и сам испугался предполагаемого ответа. - Прости за любовь. Прости за... ночь. Прости за всё это, - Чимин отсел, но его рука осталось в руках Чонгука - тот не собирался её отпускать ни за что на свете. - Я ни о чём не жалею. И не пожалею никогда. Я же... Люблю тебя, хён... Последние слова вышли надломанными и умоляющими, будто младший заранее просил Чимина не говорить того, что тот собирался сказать. Но Чимин снова подобрался ближе и прижался лбом ко лбу Гука: - Мы не можем... Я не могу. Тэмин. У нас отношения. Я обещал. - Что обещал? - Быть с ним. Рядом. - Но ты его не любишь, Чимин! - Я обещал. Чонгук отстранил голову Пака, чтобы посмотреть ему в глаза - вот так близко, неотвратимо, чтобы старший не смог отвести взгляда: - Я люблю тебя. Ты любишь меня. Почему мы должны отказываться от этого из-за обещания? По щеке Чимина прокатилась слеза, когда он обречённо закрыл глаза. Дрожащими губами он снова упрямо повторил: - Я ему обещал, Гуки... Чонгук не смог сдержаться: - Почему ты повторяешь это без конца?! Неважно что ты ему обещал! В жизни случается всякое! Некоторые обещания никогда не сдерживаются, так бывает! Мы любим друг-друга, что может быть важнее, Чимини?! - Я не могу. Я не могу так! Чонгук смотрел на такого беззащитного сейчас, такого страдающего хёна и понимал, что вместо желания защитить и успокоить в нём поднимается неконтролируемый гнев, который он и выплеснул всего лишь в одной безумной, яростной, больной фразе режущим как нож тоном: - Только вот трахаться и стонать подо мной как последняя шлюха твоё обещание почему-то не помешало, верно, мой самый честный на свете хён?! Чонгук осознал что именно вырвалось из его глотки только через секунду, когда лицо Чимина исказилось от боли. - Нет! Нет-нет-нет! Я хотел этого говорить! Чими... - Ты абсолютно прав, Гуки. Ты как всегда прав. Я пидорас. И я сейчас не про ориентацию. - Хён, пожалуйста, я... Но договорить Чонгук не успел, Чимин уже на всех парах нёсся в сторону ванной комнаты, успев цапнуть с тумбочки свой телефон. Чон подорвался за ним, но дверь захлопнулась прямо перед его носом, и послышался щелчок закрываемого замка. - Чимини! Прости... Боже, прости меня за эти слова! Я просто разозлился. Я просто... Просто очень боюсь тебя потерять... - закончил Гук, сползая по двери. Его душило отчаяние. Ответом была тишина. Из ванной Чимин вышел только через час. Чонгук всё это время сидел на полу у двери, не находя в себе смелости подняться. Ему казалось, что если он отойдёт, больше никогда не увидит Чимина. Да, глупо, да, странно, но пересилить себя он не смог. Чимин был в халате, на лице полная отрешённость. - Чимини... - Мы оставим произошедшее здесь, в этом номере. Сотрём из памяти как будто ничего не было. Я недостаточно смел, чтобы признаваться в своём падении Тэмину. Я недостаточно порядочен для этого. Чонгук потрясённо молчал. Забыть такое?! Он хотел запомнить каждую секунду вчерашней ночи, каждый обжигающий поцелуй, каждый страстный стон, каждое жаркое прикосновение. Да и как это забыть? Невозможно! Только Чимин был совсем рядом, а пропасть между ними ещё никогда не была настолько огромной. Чонгук искал в голове слова, которые помогли бы донести до Чимина истину, но никак не мог найти. Язык будто онемел, а все умные мысли попрятались по закоулкам серого вещества. Только сердце билось болью и царапало грудную клетку изнутри. Чонгук с отчаянной ясностью понимал, что никакие слова теперь не пробьют броню Чимина. Нет, только не сейчас, не после брошенных в любимое лицо слов - унизительных, жалящих, ломающих последнюю надежду на счастливое «вместе и навсегда». Во второй раз Чонгук причинил боль тому, кого уже давно любил и кто полюбил его ещё раньше - вопреки постоянной грубости, отталкиванию и обесцениванию всего, что Чимин делал для него и ради него. - Чимин... У меня просьба. Только одна. Пожалуйста... 2 парных кольца, как напоминание об их совместной ночи, о Токио, о минутах невыразимого счастья - всё, о чем просил Чонгук. Чимин согласился. Как-то очень легко и просто. Будто это было чем-то само собой разумеющимся. Можно было бы подумать, что Чимину просто-напросто хочется отвязаться от младшего, предполагая, что тот не отстанет. Но Чонгук знал его уже слишком хорошо: старший согласился принять кольцо, чтобы оно служило постоянным напоминанием о его позорном, как он считал, поступке, причиняя боль и увеличивая страдания. Чонгук должен был отказаться от своей затеи, чтобы не позволять Чимину мазохистично измываться над собой, но он не мог сказать нет последнему желанию своей души - запечатлеть их Токио на двоих в чем-то материальном. И ещё... Он эгоистично хотел, чтобы Чимин никогда не забывал эту ночь. Даже в негативном для него ключе. Только не это! Чонгук не запомнил дорогу домой. Когда они отрывались от земли, всё, что он хотел - разбиться прямо над Токио, сжигая отчаяние в тысяче осколков сгоревшего самолёта и оседая пылью в городе, подарившим ему счастье, чтобы тут же его отобрать.