Это юность моя

Город, в котором начались эти события, был не то чтобы обыкновенным, но таких городов или, вернее сказать, городков, заросших зеленью акаций и вишен и похожих на один большой сад, окружённых с одной стороны покатыми склонами гор, с другой – равнинами, у Чёрного моря было множество. Город маленький, все друг друга знают. Если, к примеру, выходите вы из дому, то каждый, кто встретится вам на пути, непременно поздоровается, расспросит о вашем здоровье и перескажет новости. Да и на любой из улиц, идущих во все стороны, все жильцы друг другу почти родственники. На базаре же каждый уважающий себя торгаш имеет пистолет или на худой конец финский нож. Спрятан ли он под бочкой килек, завернут ли в отрез пёстрого ситца, да даже просто заткнут за пояс и прикрыт фартуком — он есть. А что делать? Времена такие. Шёл май тысяча девятьсот восемнадцатого года. Власть здесь не так давно снова изменилась, когда пришли белые. Пришли как-то быстро, подняв накануне вечером стрельбу, ну и остались, расхаживая теперь по мостовым и сверкая под южным солнцем кокардами. Кого только не было тут за год! И белые были, и интервенты, и махновцы, и Петлюра пробегал, в промежутках приходили красные, и чёрт знает кто ещё. Местные не особо хотели в этом разбираться – жили своей жизнью, как могли. После революции бывало, конечно, всякое, митинги, кружки и клубы рабочих, которые разогнала теперешняя власть. Но что при белых, что при остальных, вид у города был одинаковый, хоть и перекраивались каждый раз порядки. Вот мостовая, по которой носились беспризорники, возвращались из тюрем освобождённые «политические». Вот дворик между грязными стенами домов, где молодёжь распевала дворовые песни. В подворотнях собирались и распадались банды. По площади проезжали цыгане, сидя в шарабане по десять человек, звеня гитарными переборами и многоголосием… А вот женская гимназия, где от гимназии одно название да старорежимные классные дамы с вредной инспектрисой. А так – больше напоминало земскую школу. Жёлтенький трёхэтажный особнячок, настоящее диво маленького города, огороженный чугунной оградой, причём только с трёх сторон — если войти в ворота, пересечь дворик и свернуть за левый угол, можно увидеть, что чугунные прутья обрываются и сменяются хлипеньким деревянным заборчиком, где доски и то качаются. За ним начинался какой-то двор, из которого можно было выйти через проход между домами на улицу. Эту прореху не замечало начальство, всем было всё равно. Никому из гимназисток и в голову не приходило пролезать через качающуюся доску, директриса это знала и ничего не предпринимала. Двор гимназии был вымощен ужасно большими булыжниками, которые зимой, когда оттепели сменялись пусть слабыми, но морозами, покрывались толстой коркой льда. Падали и сшибали себе колени все до одной ученицы, беспрестанно носившие одинаковые сапожки с одинаково скользкой подошвой. Но даже и на это директриса не обращала внимания. Полгода назад после первого прихода красных сняли портрет императора Николая. Стена осталась голой, только длинный гвоздь торчал под потолком. В мужской гимназии на его место повесили какой-то революционный красный стяг. Среди тамошних учеников имелись эсеры, анархисты, несколько неопределившихся, половина тех, кто за старый режим, и пара большевиков. Последних крайне недолюбливали. А что же гимназистки? Они в большинстве своём политики не понимали и не хотели лезть в эту муть. Однако, были эсерки, захваченные романтикой революции, были сторонницы старого режима, а были те, кого называли предательницами. Часто Варя Яровинская со своей единственной подругой Катей оказывалась в центре стычек на этой почве. Они, как водится, были заодно, как и когда-то давно, когда Варя впервые заступилась за светленькую девочку, которую дразнили из-за фамилии. И теперь они – дочь красноармейца, впитавшая в себя всё, что говорил когда-то отец, и племянница революционера-подпольщика из большевиков, – одни против целой гимназии, сдаваться они себе не позволяли. Презирали насмешки от других, а главным образом от Таньки Соловей – самой наглой девки, чувствующей своё превосходство над всеми, с вечно высокомерным выражением лица. А на деле – окружённая подхалимками дура, зовущая себя эсеркой, но не знающая в политике дальше идеализированной в собственной голове и овеянной тайнами фигуры Керенского. Никогда она не упускала возможности публично унизить Варю, на что та отвечала спокойно, но сегодня, стоя в кругу гимназисток и в очередной раз затеяв перепалку, перешла за грань – оскорбила её отца. Отец, далёкий Матвей Яровинский, воюющий где-то по направлению к Дону, был для Вари никем иным кроме как безусловным героем. Как бы хорошо она не владела своими нервами, на этот раз не выдержала и хлестнула ладонью противное белое лицо Таньки. Бездумно, но не пожалела об этом даже когда эта злюка с покрасневшей щекой, вцепившись ей в ворот, оборвала белую материю. Катя толкнула её и оттащила подругу от греха подальше. Начался гам нешуточный, всполошились и закричали гимназистки вокруг. Соловей, свалившаяся на пол от удара, заголосила с такой силой, будто ей по меньшей мере только что оторвали руку. Варя, оттаскиваемая Катей куда-то в сторону от уже не обращавшей на них внимание толпы, ощущала, как то ли краснеет, то ли бледнеет. — Стой, — сказала она. — Я сейчас, кажется, упаду. — Обмороков только не хватало, — шикнула Катя и перехватила её под локоть. — Держись давай, а то задавят ещё… — Прекратите, mesdames! — прозвенел, главенствуя над галдежом, высокий голос. То направлялась к этому собранию одна из классных дам – Ольга Яновна, самая добрая и самая справедливая из всех. Расступались ученицы, и она, шумя неизменным форменным синим платьем, подошла к Таньке и Кате, придерживающей Варю. — Что произошло? — спросила она, глянула на Яровинскую, придерживающую ворот, затем на Соловей, поднявшуюся и оправляющую платье после падения, и всё поняла. — Опять одно и то же. Ведь нельзя же так! Танька, тряся неестественно рыжими волосами, объявила нарочно громко: – А наша Яровинская, mademoiselle, оказывается дочь большевика, дезертира и предателя... У Вари, сохранявшей безукоризненно ледяное выражение лица, уже не на шутку сжалось нутро. — Если ты скажешь это ещё хоть раз, — прошипела она, медленно шагая вперёд, — я тебя задушу! — Попробуй! — Девушки, девушки! — закричала уже в отчаянии Ольга Яновна, раздвигая обеих руками. — Да что ж вы делаете! Вам, Соловей, не совестно? Это очень серьёзное обвинение. Легко вам говорить, когда ваш отец даже не был на фронте. И мы не можем знать, что будет дальше. Сегодня белые, завтра красные, послезавтра… Словом, вы понимаете это не хуже меня. — Это не меняет дела. Ольга Яновна, чувствуя, что уходят уже её силы на то, чтобы переубеждать, заслышала из коридора шаги, бросила взгляд – шла инспектриса. Вот подошла, спросила с акцентом каких-то своих французских корней, что случилось, обращаясь непосредственно к Ольге Яновне. Та, бледнея и краснея, объяснила всю ситуацию. — Так, – выдохнула инспектриса и обернулась к виновницам, – вы обе уже были предупреждены четвёрками по поведению, но все мои слова проходят у вас мимо ушей. Соловей, как вам, право, не надоедает затевать ругань? А вы двое? Опять политика? Сколько вам повторять, вы ещё слишком молоды и ничего в этом не смыслите! — Madame, нам известно о ситуации в стране, — спокойно ответила Катерина, чувствуя, однако, что голос слабеет от волнения. — Как знаете. Но имейте ввиду, что я ставлю вам тройки по поведению, так как это уже не в первый раз. И вам, Соловей, тоже, вы больше всего этого заслуживаете! Всё, mesdames. Ступайте в классы. По Танькиным щекам заходили нервные желваки, она ударила ладонью по перилам и издала какой-то утробный визг, сжав губы. Развернувшись, окружённая своей компанией зашагала на урок. Яровинская долго провожала взглядом её заколотые у висков короткие рыжие волосы, прыгающие по плечам. — Как думаешь, она правда болела тифом? — спросила она у Кати. — Это ты к чему? — Да так, что острижена. Пошли. Ольга Яновна, бледная, приглаживая растрепавшиеся виски, невольно двинулась за уходящей инспектрисой. — Зачем же так строго, madame? Не довольно ли было с них пары часов после уроков? Один, пара или тройка часов после уроков были привычным здесь наказанием, а время зависело от тяжести содеянного. После окончания занятий, когда все благополучно уходили по домам, наказанные ученицы садились на скамейку в фойе у лестницы и сидели положенное им время без еды и воды. Самовольно уйти – тяжелейшее школьное преступление. А тройка по поведению означала, что при первом же замечании ученицу исключат. — Пара часов их ничему не научит. Вы, Ольга Яновна, слишком уж распустили своих любимиц, — притворно-ласково начала инспектриса. — Неизвестно, на что они способны в этом возрасте, при нынешних нравах и обстановке в стране. Вас любят, но одной любви для воспитания мало, нужно иметь хоть какую-то твёрдость. Учительский совет, не скрою, недолюбливает вас и считает, что вы не справляетесь. Год назад, конечно, дисциплина была ещё хуже, вы это помните, но теперь мы должны вернуть её на прежний уровень. Проявляйте строгость, Ольга Яновна, ведь это для вас же будет лучше. Иначе Яровинская с Делягой окончательно сядут вам на шею. Ступайте. Но инспектриса была не права – у тихой Ольги Яновны никогда не было любимиц среди гимназисток, каждую она по-своему любила и старалась защитить от несправедливости, порой идущей от классных дам, учителей и инспектрисы в особенности. Но она всё же не ангелоподобное существо и могла внутренне кипеть от злости на некоторых девушек или девочек, как например на ту же Таньку Соловей и её компанию, и от этого вдвойне жалеть таких, как Варя Яровинская и Катя Деляга. Ольга Яновна, попавшая в гимназию из милости, чьего старшего брата расстреляли махновцы, сочувствовала этим двум девушкам больше, чем другим, сама того не понимая. Оставшись одна у закрывшейся двери учительской, Ольга Яновна обернулась на место недавнего происшествия. Варя и Катя, раскачивая сумки, шли в сторону класса. Она нагнала их и сказала смущённо в ответ на два вопрошающих взгляда: — Простите меня, девочки, что не заступилась за вас. Всё время хочу заступиться, а не могу – ком в горле… — Пустое, Ольга Яновна, — отмахнулась Варя. — Нет-нет, вы не думайте, что мне всё равно, мне ведь за вас самой очень обидно, особенно за тебя, Варя. Про отца от других такое слышать… Ничего, что я говорю «ты»? — Ничего, конечно, что вы. — Вот что я думаю: решение madame было несправедливое, поспешное, — она смущённо затеребила складку у пояса. – Я обязательно постараюсь что-нибудь с этим сделать. Варя, растерявшаяся от такого заявления обычно застенчивой и безропотной перед другими Ольги Яновны, переглянулась с Катей. Та пожала плечами и сказала первая: — Спасибо вам, конечно, но мы же ничего не теряем. — И всё равно, девочки, так нехорошо вышло… Ольгу Яновну перебил старый трескучий звонок, говоривший о том, что им троим пора уже быть на своих местах. Но она ещё мгновение подумала и прежде, чем отпустить девушек на урок, и сказала, склонившись к ним: — Вы знаете, где меня найти, так? Хорошо. Всё, идите и не бойтесь. Но те и не думали бояться.