Это юность моя

Матвей Яровинский, приехавший много лет назад навестить родных в глухую деревню, не предупредил и не мог знать, что у них в гостях были соседи – старик со старухой и их дочь. Парню дали умыться с дороги и посадили вместе с собой за стол. Попивая чай из блюдца, он не сводил глаз с соседской девушки. Светловолосая, белокожая, с красивым большим носом, имеющая польские корни, Регина смущённо опускала серые прозрачные глаза и не решалась даже рта открыть. Три дня Матвей втыкал ей в ставни записки, пока она сама не решилась повидаться с ним. Это послужило началом того, что задержавшийся тут на целую неделю Матвей, очарованный милой Региной, однажды отвесил поклон её отцу и попросил благословения. Выдавать дочь не хотели – жених не ахти. Какой-то рабочий с винзавода, чернявый, как турок, с лица нагловатый, ещё и живёт в такой дали! Тогда Регина – дело молодое, влюбилась и всё тут! – назло родителям собрала в узелок вещи и сбежала с Яровинским в далёкий приморский городок. На венчальные наряды денег не было, пришлось невесте стоять у алтаря в единственной светлом праздничном платье, а жениху в белой косоворотке, давшей желтизну от времени. Домишко у Матвея, куда он привёл молодую жену, неказистый, как и большинство в «среднем» районе. Богатые жили у моря, бедные – на самом склоне горы. Регина, видавшая прежде только ладный и прочный родительский дом, с непривычки расстроилась такому жилищу со страшно скрипучим крыльцом. Ради мужа пришлось привыкать, да и возвращаться к родителям было бы стыдно. Вскоре осмотрелась в городе, выучилась, поступила на работу фельдшерицей. Через несколько месяцев узнала, что ждёт ребёнка. Матвей страшно был рад, когда родилась дочь Варечка, а Регина, всем сердцем мечтавшая о сыне, не испытывала к ней особой привязанности. Ну, дочь, ну и ладно, и хорошо. Страшно бойкая росла девчонка, черноволосая, кудрявая, зеленоглазая – вся в отца. Как только перешагнула порог в шесть лет, Матвей повадился возить её каждое лето на один из близлежащих хуторов, где вырос сам, к своей сестре Марьяне. От мужа своего она ушла из-за многочисленных его измен и с тех пор одна, не по-женски сильная и выносливая, волокла хозяйство на себе. Разве что сосед, добрый её друг Андрей, вдовец, помогал с самой тяжёлой работой, а она ему со всякими бабьими делами. Так и жили, вроде как сообща. Местные бабы, как и любые другие, любили почесать языками и пораспускать про них слухи, которые впрочем, основания под собой не имели. Андрей и с Матвеем дружбу водил давнюю, и Варя ему стала как родная. Лошадь у него была, Зарка, чалая, как в веснушках, на неё он девочку в семь лет и посадил. Та, впервые оказавшаяся на живой лошади, которых видела-то только издали у городских извозчиков, схватилась со всей силы в рыжую жёсткую гриву и сжала ногами крутые бока. — Ну, не бойся, они этого не любят, — говорил Андрей, а сам слабо стукнул лошадь сложенным кнутом: — Пошла! Дёрнув головой, Зарка медленно тронулась с места. Без седла Варя держалась неуверенно, замерев и пригнувшись к лошадиной шее, чувствовала, как всё, на чём она сидит, движется, перекатывается. — Потяни чуток за гриву, и она остановится. Да не гнись ты так, расправься! Тьфу ты, да куда ж!.. Прошло четыре года, и Варя сидела на Зарке, как влитая: в седле, без седла, хоть боком. Хутор, тётю Марьяну, и дядю Андрея любила, как вторых родителей, но без города, который покидала почти на целое лето, жить не могла. Далеко в детстве она подружилась с живущим через три дома Женей Резецким. А когда только пришла в первый класс гимназии, вступилась за Катерину, которую дразнили из-за фамилии. Фамилия действительно была смешная – Деляга. Но Варя не посмеялась ни разу, тогда приковали её Катины глаза – один ярко-серый, другой голубоватый. С того момента как будто срослись в одно звено, стоящее против целой гимназии, когда было трудно. Потом настал четырнадцатый год. Матвей затянулся ремнём и ушёл на фронт. Ушёл такой весёлый, поцеловав трижды жену с дочерью, а в начале шестнадцатого вернулся весь как будто ещё больше почерневший, с проседью в усах и на висках, хромающий на правую ногу, с какой-то книгой под шинелью. Шёл дождь, книга намокла, и Матвей, испугавшись не на шутку, не раздеваясь, аккуратно положил её на стол, расправил, стал сушить полотенцем. Книга была нелегальная. Он начал гораздо больше курить, на что ругалась Регина, и уходить по каким-то делам неизвестно куда. Варя росла на глазах матери и видела его всё реже. А когда снова поехали к Марьяне, Матвей начал учить пятнадцатилетнюю дочь стрелять. — Ты что выдумал! — закричала жена, когда увидела дочь с револьвером, выйдя на двор. — Это ещё зачем? — Ничего, пускай готова ко всему будет, — отмахнулся Матвей. Марьяна встала в дверях, вытирая руки о передник, и покачала головой: — Оставь, Регин. Она ведь у тебя не дурочка какая, зазря не выпалит. Колющий рядом дрова Андрей поддакнул: — Время теперь тяжёлое. Пусть учится, лишним не будет. Первое, увиденное собственными глазами, зарево революции Варя, Катя, Женя, уже подружившиеся меж собой, и Женин товарищ по гимназии Федька застали весной семнадцатого, пуская голубей с голубятни. Голубятня, стоящая едва ли не на самой вершине горы, позволяла просматривать город от края до края. Тогда в надвигавшихся сумерках, когда садилось за море солнце, хорошо был виден огонь от загоревшегося дома у самого берега. Когда все высунулись из зелёной башни голубятни, Федька, сидящий на приставленной к окну стремянке, сообразил: — Всё, приплыли, ребята. Барскую усадьбу жгут. Катя, одной рукой держась за косяк, другой убирая со лба волосы, только ахнула: — Вот это да! — Как так-то? — спросила Варя, щурясь на пламя. — Минуту назад ведь не горело. — А это бутылками зажгли, — Женя поймал на руку сразу двух голубей, стрелами спустившихся с чистого закатного неба. — Чего? — Ну, знаешь, заливают в бутылки керосин или ещё чего, что горит хорошо, тряпку суют, поджигают и бросают. Вот на раз-два и загорелось. Ты что, не видела такие ни разу? — Где? Сам-то подумай. Федька, глядевший на огонь, как на большой костёр, с присущим ему спокойствием пообещал, чуть повернув голову к Варе: — Ну, мы с Женькой тебе как-нибудь покажем. Маленький еврей Федька был младше всех троих на два года, на свои тогдашние четырнадцать тянул слабовато – слишком детское лицо. Своей нации не скрывал, даже гордился, любил говорить всегда чуть свысока, вообще был крайне уверен в себе. Кроме того отличался умением появляться из ниоткуда и исчезать в никуда, поэтому никто из их компании не спрашивал, пойдёт ли он куда-либо с ними. Захочет – узнает, имея по всему городу «уши» и «глаза» в лице местных беспризорников, и появится сам. А нет – так и бог с ним. Матвей с Жениным отцом стали всё чаще уходить вместе по каким-то делам, носить под пальто непонятные бумаги. Варя один раз не утерпела и, ночью стащив одну такую, села читать. Матвей, разумеется, узнал об этом и только тогда стал объяснять дочери что к чему. Объяснял до того хорошо, что Варя слушала с открытым ртом и верила каждому слову. — Что думаешь? — спросил он, блестя в свечном свете омутами тёмно-зелёных глаз. — Толково? — Очень. — Это ещё что. Вот потом такая жизнь наступит… Ты погоди, увидишь. Только за эту жизнь ещё повоевать надо. Но ничего, мы повоюем, нам не впервой!.. Когда осенью семнадцатого в первый раз пришли красные, Матвей пошёл вместе с ними. Варя, проводив его до самого поезда, вернулась домой и тихо-тихо расплакалась, лёжа на кровати. Сама даже не понимала, отчего: то ли хотела, чтобы он остался, то ли грела мечту уехать с ним, увидеть своими глазами хоть немного от того большого, великого дела, о котором читала в отцовских листовках. Мать ворчала, злилась на дочерин плач, на вновь покинувшего её мужа, яростно стуча на швейной машинке, но сама стирала слёзы углом накинутого на плечи платка. Началось.