Это юность моя

Когда они уже не бежали по чужим дворам, а шли по мостовой, не торопясь, Варя рассказывала все подробности дела с поджогом, и о допросе, и о рассказе Федьки, и даже о походе к Ольге Яновне. — Она защитит, — Катя часто кивала. — Да-да, обязательно, она на нашей стороне. Ты же помнишь, как она с ними говорила?  Женю встретили случайно. Он шёл, опустив голову, в одной руке держа фуражку, в другой слабо раскачивая сумку. Шли навстречу друг другу, но он долго будто не замечал девушек.  — Ты чего это, Женьк? — Варя пригнулась, пытаясь посмотреть ему в лицо, когда расстояние сильно сократилось.  Женя не отвечал и продолжал как заворожённый идти, хотя был уже в двух шагах, в шаге, совсем близко… Девушки даже отшатнулись, чтобы не столкнуться с ним. Остановился, точно деревянный, поднял страшные глаза. — Федька погиб.  Уголки губ Вари поползли вниз, как будто какие-то узелки развязались у рта. Краем расширившегося глаза она заметила только, что Катя закрыла рот рукой и уронила сумку. Рядом был забор, через который перевешивались ветки сирени. Варя облокотилась на него вытянутой рукой, враз как-то обессилев.  — Как? — только и выговорил чужой голос, некогда принадлежавший ей.  — Нас директор вызвал. Дворник донёс (тут Женя обругал его подзаборной бранью). Допрашивать стали. Федька-то хорошо держался, даже сказал чего-то обидное им и рванулся вон из кабинета, непонятно зачем, а я стоял, как пригвождённый. Инспектор с директором – за ним. Он сбежать хотел, из окна прыгнул, только… не расчитал или зацепился как-то, — Женя дрожащей в руке фуражкой зажал глаза. — Головой вниз. С концами.  Катя присела за сумкой, но, так и не подняв, закрыла лицо руками и зашлась в рыданиях. Варины глаза заполнили беззвучные слёзы. Она отвернулась к забору, будто прячась от всего вокруг. В голове мгновенно предстала страшная картина: Федька, лежащий в пионах, которые на этот раз его не спасли, стеклянные глаза его, устремлённые в облачное небо, кровь под головой… Они потеряли одного друга. Одного, но какого!.. — Кать, вставай, — послышался голос Жени. — Не надо здесь. Пойдём, мы тебя проводим.  Варя подняла глаза вверх, чтобы слёзы вкатились обратно. По небу плыли облака. Те самые, которые, наверное, последними увидел Федька. Она подошла к Кате, сжавшейся в клубок, сидя на корточках. Положила руку ей на голову.  — Я понимаю, что тебе плохо, Кать. И мне плохо, и Жене. Но сюда сейчас люди сбегутся, только их не хватало. Поплачешь дома. Надо встать.  Она произнесла это так спокойно, не выдавая ничем слёз в собственном голосе, что Катя удивлённо подняла на неё заплаканное лицо.  — Не могу, Варь, не встать. Нету сил… Какой сложный день, а ведь ещё только утро!.. Варя больше не нашла слов для утешения (да и разве найдёшь сейчас утешение?). Женя убрал свою фуражку в сумку, взял с мостовой сумку Кати, и они вместе с Варей подняли её, держа под руки.  Шли в сторону её дома молча, только один раз завязался короткий разговор, когда Женя спросил у Вари: — Исключили, конечно? — Ага. И Катю.  — А её за что? — А за компанию, — Катя шмыгнула носом.  — Ничего не понимаю.  — Да и не надо, — Катя оторвала с концами болтающийся манжет и бросила здесь же на мостовую. — Теперь уже ничего не вернуть.  Дальше дорога прошла в молчании. На улице у Катиного дома носились дети и щёлкали семечки бабки, сидя у толстого бревна, приставленного к забору. Попрощались почти без слов, Катя поспешно захлопнула за собой низкую калитку.  Она очень близко к сердцу приняла Федькину гибель, хотя никогда особо не была к нему привязана. Женя наверняка старался держаться изо всех сил, а Варе было как будто как-то стыдно, что у неё скатилась пара слезинок и всё. Но никто не мог обвинить её в равнодушии. Никто не мог знать, что было у неё внутри, как всё там трещало по швам и рвалось, рушилось, кипело и не находило выхода. Она приучила себя мало и беззвучно плакать ещё давно, чтобы не услышала мать, чтобы не выслушивать о своей слабохарактерности и не иметь смелости ей возразить.  — Попробую про похороны узнать, — сказал Женя, когда они уже стояли у Вариного крыльца. — Я зайду завтра, только дома будь, потом за Катей. — Лишь бы мать отпустила, — Варя вздохнула и подала ему похолодевшую руку с остроконечными ногтями. — Только ты теперь у нас с Катей. Спасибо.  — Не стоит, — он сжал ей ладонь. — Пойду.  — До завтра.  — До завтра.  Женя вышел за калитку, скрывшись под каштанами, а Варя пошла по скрипучим ступеням, сжимая саднящие ладони.  Завтра будет трудно. 

***

Вечером вернулась мать и стала собирать ужин. Варя как ни в чём не бывало вышла из комнаты и положила на стол лист из гимназии и встала у стола, оперевшись на него кулаком. В иные дни она бы нервничала, но сейчас голова была занята другими мыслями. По сравнению с тем, что произошло, всё это казалось совсем не страшным, и лист этот – просто бумажным обрывком.  Мать поставила на стол тарелки и пробежалась взглядом по написанному, поднесла поближе к глазам.  — А я тебя предупреждала, — сказала она. — Я знала, что так будет, а ты всё мимо ушей пропустила. Дура.  Она вскинула было руку, но Варя отскочила, хватаясь за спинку стула. Как у дикого зверя сверкнули её глаза.  Руку мать опустила и кивнула на тарелку.  — Возьми и уйди с глаз моих.  Делать было нечего. Лучше пару часов не попадаться матери, чтобы она успокоилась. Варя ушла.  Потом в главную дверь стукнули, мать открыла и перекинулась с кем-то очень тревожным словами. Письмо от отца так быстро дойти не могло. Наверное опять Сара со своими сплетнями. Варя, лёжа калачиком на кровати, не слышала. Вечер был тихий и красивый. В окне шумела листвой огромная старый акация, на небе лежали серо-розовые облака в закатном солнце. Чайки кричали, и Варе хотелось закричать также.  Почему всё так? Для чего это надо? Уже начало темнеть, когда мать позвала её из-за закрытой двери и велела выйти.  — Мне рассказали про Федьку, — начала она. Варя отвернулась. На столе лежал смятый лист. — Он, конечно, балбес был ещё тот, много кому крови попортил, но, видать, всё-таки был тебе другом. Сходи на похороны. Так будет честно, слышишь? — Да.  — Хорошо.  Мать замолчала. Варя нервно сжимала сводимые непонятной колючей судорогой кулаки, ногти впивались в ссадины. Главное сейчас не позволить появиться слезам. А ведь она могла уже сейчас ехать в поезде, как обещал Женя, и Федька был бы жив… Если бы не этот проклятый поджог!.. Уже и сама она была не рада, что пошла ночью за Женей.  — Для нас обеих не секрет, что ты почти никогда меня не слушалась, — сказала мать, косясь на смятый лист. — Но сейчас я прошу, послушай. Ты молодая, здоровая и уж наверно неглупая, тебе надо заниматься делом. Бог с ней, с гимназией, всему, чему надо, ты уже научилась, я думаю. Надо идти работать. Тебя могут взять к нам в больницу. Хоть санитаркой, хоть в перевязочную, с этим ты справишься. Я поговорю, но не обещаю. Подумай, куда ещё ты можешь податься.  — Петь, — ответила Варя чужим голосом, будто в забытьи. Мысли её были в том дне, где она в последний раз была счастлива. — Я хочу петь.  — Для себя – на здоровье, но это не работа. Я запрещаю, слышишь? Выбрось это из головы и отнесись серьёзно ко всей ситуации.  — Я поняла.  — Иди спать.  Завтра будет страшно.

***

Город было не узнать тем жутким утром. С моря принесло огромные полотнища туч, угрожающе висящих над землёй, но не проливающих ни капли. Ветер рвал цвет с вишен и жасмина. Всё было под стать Вариному настроению.  Вчера она проворочалась на кровати до часу ночи, а открыла глаза по привычке в семь. Поняв, что эта привычка ей теперь без надобности, снова опустила тяжёлую голову на подушку. Второй раз окончательно проснулась в половине одиннадцатого. Дожидаясь Женю, отыскала в сундуке чёрное платье, надетое только один раз в жизни (в памяти даже не осталось, по какому поводу) и начала собираться с силами. Варя страшилась своей реакции на то, что придётся сегодня увидеть. И у неё, и у Кати был тот период в жизни, когда, по словам матери, с девушками происходит чёрт знает что. Никто не мог точно утверждать, что она, например, не свалится в обморок при виде мёртвого. Не просто мёртвого, а своего друга, с которым связано столько воспоминаний, что и не счесть. И в один момент – раз: удар о землю и нет больше ничего. Будущее зачеркнуло одного человека в Вариной судьбе.  Вскоре зашёл Женя. Бледность, почти желтизна его лица, сливающегося теперь с уныло висящими кудрями, выдавала плохой сон этой ночью. Впридачу под глазами лежали сероватые тени, почти в цвет его чёрной вельветовой толстовки.  — Ну что, пойдём? —спросил он без приветствия, которое, по правде говоря, и не было нужно.  — Да.  Ноги плохо слушались Варю. Она еле смогла спуститься с крыльца.  — Давай руку, а то сейчас свалишься, — Женя выставил локоть на выходе со двора.  Та просунула в сгиб ладонь, и они пошли до Катиного дома, совсем как взрослые люди, которые, правда, так уже почти не ходили. Вот до революции бывало гораздо чаще, даже мать иногда бралась за локоть отца, а отец с другой стороны также подставлял второй тогда ещё маленькой Варе. А потом она мучила этими манерами вертлявого Женьку, заставляя его расхаживать с ней по его двору, снимая шапку и кланяясь соседям, а за их неимением – голубям. Тогда она думала, что им это непременно пригодится, мечтала, как вырастет, оденется в самое красивое платье, и они с ним пойдут по набережной в летний тёплый вечер, будут пить шампанское на веранде самого дорогого ресторана с музыкантами… Теперь Варя и Женя были старше, по ощущениям, лет на десять, чем есть, одеты в бедный траур и шли на похороны друга. И красивых одежд, и ресторана не видать им теперь никогда.  Дверь Катя открыла не сразу, пришлось колотить по окнам. Глаза у неё были припухшие от слёз, коса перевязана чёрной лентой, будто ей не хватало чёрного плюшевого платья до пола, тяжёлого, как гардина, которое она держала рукой, перешагивая порог, и не пойми откуда взятых чёрных перчаток, поеденных молью.  — Это чего? — спросила, указывая на них, Варя.  — Мамины. И платье её, у меня чёрного нет.  — На что хоть они тебе?  — Ладно тебе, Варь, пошли уже, — Женя подставил Кате второй локоть.  Проходя мимо базара, он вынул из кармана мелочь и сказал: — Купите цветов, девчат. Хоть пару штук, на что хватит.  Девушки подошли к бабе, что сидела с краю, загороженная корзинами с букетами куцых цветов, и, не торгуясь, потому что это было бы чем-то вроде кощунства, купили то, на что хватило Жениного пятака – две кровавых острых гвоздики на тонких стеблях. Какая ни на есть всё-таки дань. 

***

Вокруг кладбищенских могил не было даже оград. Пойдя на самую окраину через разнокалиберные замшелые кресты, надгробия и плиты, увидели жиденькую кучку народа вокруг простого, даже бедного, гроба около вырытой ямы. Священника не было – времена не позволяли. Не было кучи родни, только совсем рядом, держась за руки друг друга, стояли Федькины родители, длинные и тонкие, совсем чёрные от горя, траурных платьев и чёрных еврейских волос. Подальше сиротливо жались несколько беспризорников – городских осведомителей Федьки. Всем было известно, что подружиться с ним можно было либо через Женю, либо стать его «ушами» и «глазами». Чем он так привлекал этих мальчишек, что они соглашались работать на него бесплатно, – так и осталось тайной. Не было прощальных речей, все просто стояли, приковав взгляды к гробу.  Федька лежал в гробу в приличном костюме, видимо, отцовском, потому что рукава пиджака и штанины были сильно подвёрнуты. Лицо было очень бело, белей рубашки. Он просто уснул. С такой мыслью было легче смотреть на непривычно спокойные, не сдвинутые размышлениями брови, на рот без насмешки.  Родители увидели подошедших и шагнули к ним. Никто из троих не мог раскрыть рта. Нужно было что-то сказать, но всё в голове казалось фальшивым. Федькина мать отняла платок от лица, поздоровавшись, насколько смогла, и сказала: — Он рассказывал про вас, но мало. Мы почти ничего не знаем, но ясно, что вы были его друзьями до конца. Мне кажется, вы были ему даже ближе, чем… чем… простите!.. Её задушил ком слёз, она закрыла лицо и отвернулась. Продолжал Федькин отец: — Мы благодарны вам, ребята, — он протянул каждому руку и сильно стиснул. — За то, что вы были у него. И за то, что пришли его проводить. Неизвестно откуда появился кладбищенский мужичок с лопатой подошёл к ним и, обращаясь только к убитой горем матери, как можно мягче попросил: — Прощайтесь скорее, мадам, а то дождь ливанёт! Вдалеке глухо перекатывался гром, в деревьях над головами шумел сильный ветер.  Все вместе приблизились к гробу. Первыми родители наклонились к Федьке, вложили ему в сложённые на животе руки его губную гармошку… Потом подошли девушки. Катя, до боли прижимала к груди цветы и беззвучно давилась слезами. Варя присела на колено и погладила Федькины волосы, холодную щёку… — Мы тебя не забудем.  Катя рухнула на твёрдую землю по другую сторону гроба, пачкая подол, наклонилась и поцеловала белый лоб.  — Спи.  Едва они поднялись, как начали заколачивать крышку гроба, забирающего друга навсегда, опустили в яму и забросали землёй. И нельзя было ничего сделать, умолить остановиться и вернуть всё. Поставили серый могильный камень с Федькиным именем-отчеством и двумя датами.  Люди больше не услышат его философских рассуждений, насмешливого еврейского тенорка, скрипа гармошки, не увидят чёрных глазищ и поношенной гимназической формы, не отчитают за разбитое стекло или прыжок со второго этажа. Теперь он будет отсыпаться, долго отсыпаться за все свои беспокойные годы, тихий и белый, будто говоря: «Теперь вы довольны, недруги?».  Скрылись родители, беспризорники испарились за деревьями, так и не решившись подойти, а трое продолжали стоять у могилы.  Катя дрожащей рукой положила на взрытую землю гвоздики. Женя сжал рукой шершавый камень и не сдержал слёз.  — Ну зачем ты побежал? — спрашивал он у пустоты. — Ну, выгнали бы тебя эти канцелярские твари из гимназии, много бы ты потерял? Пошли бы мы дальше все вместе. Ей-богу жили бы не хуже… Дурак ты, Федька! Какой дурак!.. Зачем? Он поднял глаза, но тяжёлые капли всё же упали. 

***

С кладбища ушли также, держась за Женины локти. У девушек щёки стянуло солёными дорожками. На них сыпались снегопадом лепестки яблоневых цветов, падали на тротуары, мостовые и тут же оказывались затоптаны другими людьми и лошадиными копытами. Дождь так и не начался. — Пойдёмте, девчат, к морю, — сказал в пустоту Женя.  И они пошли.  До моря было рукой подать. Спустились по лестнице к галечному пляжу, увязая каблуками в камешках, встали, глядя на неспокойные серые волны. Надрывно кричали чайки. Стало холодно и страшно.  — Давайте помянем Федьку нашего, — Женя шмыгнул носом и, подняв полу толстовки, вынул из кармана маленькую круглую фляжку.  — Это что? — Варя покосилась на стальной блеск, обнимая себя за плечи.  — Тёткина вишнёвка, — он отвинтил крышечку и хлебнул.  — Неужели сама налила? — Ну, стащил немного. На.  Варя приняла тёплую от Жениных рук фляжку.  — За упокой, — сказала, не зная, правильно или нет, и, выдохнув, сделала глоток. Было сладко, но почти сразу горячо от крепости.  Катя молча запила снова навернувшиеся слёзы и закашлялась.  Потом пошли на пирс, чтобы не сидеть на гальке. Шершавый бетон был тёплым, несмотря на отсутствие солнца. Варя подставляла лицо ветру, что трепал волосы и грозился принести новые тучи, ещё синее и тяжелее. Но никого из них сейчас это не пугало. Наоборот, даже хотелось бы попасть под дождь, промокнуть до самого ноющего нутра, вымотаться полностью, чтобы горя и страха больше не осталось ни капли.  — А помните, как мы здесь встретились в том году после экзаменов? — Женя дёрнул углом рта, подняв лицо к небу. — Федька ругался, его на пересдачу отправили.  — И пришли вы сюда прямо из гимназии, со всеми книжками.  — Как мы измучили его арифметикой! «Процентом какого-либо числа называется сотая часть этого числа»… На этом самом пирсе они любили сидеть всей компанией, когда была закрыта голубятня. Но в такие разы сюда до Федьки иногда долетал его любимый турман, а Федька кормил его дешёвыми семечками. Катя сперва долго глядела на бьющиеся о бетон волны стеклянными глазами, а потом неожиданно даже для себя тихо, потом всё громче запела. Запела еврейскую песню, любимую когда-то Федькой. Подхватили Варя с Женей. Голоса подрагивали от слёз, но не затихали до самого последнего слова.  Фляжка, передаваемая по цепочке, осталась пустой, а в головах таилось прозрачное ничто.  — Вот настанет мир, — сказала Варя, не открывая глаз, — вернёмся на могилу Федьки; ты, Жень, с гитарой. И споём наш «Шар голубой». На всё кладбище споём! Пусть все слышат.  — Девчат, милые мои, — сказал Женя захмелевшим с непривычки голосом вперемешку со слезами, застилающими ясные глаза. Лицо у него горело, — вы же у меня одни теперь. Мать умерла, отец чёрт знает где, писем с апреля не было, вот теперь и Федька ушёл. У меня кроме вас больше никого нет… Встаньте! Давайте, живей, гроза усиливается! Он поднялся, тяжело качнувшись вбок и роняя голову, потянул девушек вверх за плечи. Закричал в отчаянии: — Поклянёмся! Поклянёмся, что всегда, что бы ни случилось, всегда будем друг с другом. Чтобы ни одна сила, чёрт возьми, никогда нас не смогла разделить, ни одна! Я клянусь! Вот свидетели – небо, вода и земля! — Верно, — сказала Варя. — Это будет значить, что Федькина смерть не напрасна, что не перевелись ещё настоящие люди! Возьмитесь за руки! И мне давайте. Я клянусь! — И наши руки, как сейчас, останутся вместе на всю жизнь, — подхватила зачарованная Катя, сдёрнула перчатки и заткнула их за пояс. — И то, что мы до сих пор остались друзьями Федьки, значит, что дружба жива даже после гроба. Клянусь! Ветер поднялся небывалый, шумя в ушах, надул их юбки, бросил в лицо волосы. Недвижимо стояли они, взявшись за руки, – крепко, не оторвёшь – и смотрели в небо, где сверкнула, ударив где-то морскую воду, молния.