Это юность моя

— Может, хотя бы скажешь, с кем сегодня шла с Подгорки? Тебя видели некоторые люди.  — Это мой знакомый.  — Прежде ты даже со своими под ручку не ходила. И что же ты забыла в этой дыре?  — Я ходила по делу.  Мать вдруг ударила со всей силы по столу.  — Это оставь для отца, который тебе всё с рук спускает! Какого чёрта ты не была в гимназии? Вот и началось самое страшное. Варя, приросшая к полу, не дрогнула лицом, только побелела. Мать поднялась со стула, медленно наступая. — Знаю я, какие у тебя могут быть дела. Это всё компания твоя, всё их влияние, всё ваши гулянки с цыганами… Кто из них научил тебя шляться по ночам? Варя дрогнула. Мерзкое слово «шляться» обожгло ей слух.  — Никто меня ничему не учил, зачем ты так, — молвила она тяжело, опустив голову и обходя мать. Надо было куда-то себя деть. — И нигде я не шляюсь.  — Да что ты! Тогда скажи, где была этой ночью.  Обычно у Вари в таких ситуациях начинал лихорадочно быстро выдумываться план – этим талантом она гордилась больше, чем актёрским. Но сейчас почему-то не начал, и она стеклянными глазами уставилась в безжалостное лицо матери.  — Отвечай мне, к кому же ты бегала? К тому подгорковскому? Или к Женьке своему? То-то, я гляжу, он от тебя не отходит, в кавалеры заделался. Теперь мне ясно, почему ты вернулась ночью в таком виде – торопились?  Как только до Вари дошло то, что мать вложила в эти последние сказанные язвительно слова, она вся вспыхнула. В голову ударил неистовый жар, она быстро, сбиваясь, на одном дыхании выговорила:  — Да ты же вообще ничего не знаешь… Ты не веришь мне, но веришь другим? Ты же не можешь судить меня только по тому, что тебе донесли какие-то твари! — Замолчи! — мать быстро и сильно хлестнула её по щеке ладонью. — Кому же, как не мне, тебя судить? Вот узнает отец… Тебе семнадцать лет, а ты уже (она выговорила страшное ругательное слово)! И одно только это слово пронзило Варю до самой глубины её девичьей, ничем не очернённой души.  — Вот именно, отец узнает всё, но не обо мне, а вот об этом, — твёрдо, грудным голосом процедила она, указывая на ударенную щёку. — Я не стану молчать. Думаешь, не поверит? Посмотрим! Она изо всех сил старалась говорить ровно, но на последнем слове истерически, жутко даже для себя самой коротко засмеялась. До сих пор хорошо вспоминались сказанные на прощание отцом слова: «Береги Варьку, Региша. Одна она у нас, больше Бог не дал, так уж зазря на неё не накидывайся». Отца увёз обшарпанный вагон поезда, а Варя давилась слезами и понимала, как ей будет трудно.  Мать прищурила глаза, подняла голову. — Ты сперва дождись отца-то. Живого.  Сказав это, она села обратно на стул, подперев лоб ладонью.  — С этого дня ты будешь ходить только в гимназию и обратно. Если ещё раз мне станет известно, что ты где-то с кем-то шарахаешься – убью на месте, — она выдержала паузу и после приподняла указательный палец. — Я не дам позорить нашу семью. Отдай мне ключ, получишь его только утром. Ну! Варя, чувствуя, как подступает к глазам предательское жжение, рванула на шее верёвочку, уже несколько раз перехваченную узелками. Она поддалась только с четвёртого раза, больно резанув руки, но Варя, бросившая ключ от своей двери на стол и убежавшая к себе, этого не успела понять.  Она захлопнула за собой дверь и замерла посреди комнаты. Против матери ей не пойти, ни за что в жизни не пойти ни в одном споре. Нельзя просто взять и закричать не своим голосом: «Всё же не так!» Пелена слёз замутила взгляд. Варя тронула ледяной ладонью горящую щёку – зачерствевшие корочки царапин начали колоть. Зажав рот что есть силы, безмолвно, внутренне закричала, согнувшись пополам, – ладно оскорбить её, она к этому уже привыкла, но чтобы Женьку! Женьку, лучшего друга, который был рядом всю жизнь! Хватит! Нету сил! Бежать! Бежать.  Мать не успокоится всё равно. О поджоге рано или поздно узнают всю правду, вечно ходить вокруг да около не получится. Из гимназии выпрут как пить дать. Варя уже давно, лет с пятнадцати, мечтала наконец вырасти и уехать подальше вместе с друзьями. Сейчас обстоятельства складывались так, что это даже вдруг представилось ей возможным. Здесь для неё нет дела. О, если бы с ней рядом вдруг оказался отец! Её далёкий герой, от которого бежали все беды… Варя повалилась на кровать и положила тыльную сторону ладони на горячий лоб. Мать впервые в жизни подняла на неё руку, и сейчас за стеной послышался протяжный всхлип. Варя не жалела её и допустила мысль о том, что вовсе не любит. Но так ведь не бывает, дети всегда любят родителей, и даже плохие родители желают счастья своим детям. Отца Варя любила бесконечно, а мать порой не могла даже послушать её или не хотела. Холодная полька и неугомонный южанин – как они полюбили друг друга, Варя не могла понять по сей день.  В голове больно билась мысль – бежать… …Она как в тумане провела остаток вечера у себя и потом провалилась в быстрый сон, который, казалось, окончательно спал к четырём часам утра. Громким показался шум тонкого одеяла, когда она поднялась с кровати. Холодный пол прорезал до самых волос, спутавшихся в неспокойном сне. Варя поняла, что больше терпеть не может и, если не сделает это сейчас, может быть поздно. Плохое предчувствие откуда-то взялось в голове.  Мать отсыпалась перед сменой, на которую обычно вставала в шесть часов. Был рассвет, а на рассвете сон крепче всего. Варя успеет, просто нужно бежать быстро. Не переодевая рубашки, она просто надела  поверх юбку и обула то, что обуть было быстрее всего – туфли, в которых была в кабаке. Каждая секунда дорога. Покрыла плечи висевшим на изножье кровати платком, замедлившись, растворила окно. Стол она так и не подвинула на место, поэтому без труда влезла на подоконник и выскочила на двор. Створки прикрыла и, пригибаясь под окнами, вышла за калитку.  Итак, был рассвет, висела серая мгла. Улица сразу захолодила тёплое Варино лицо. Она на мгновение остановилась, глядя на ослепительный огненный край неба на востоке, за невысоким острым склоном. Над солнцем висело серое облако, напоминавшее птицу с раскинутыми крыльями. Фонари не горели. Варя глянула по сторонам и побежала через дорогу.  Очень громко стучали её туфли по мостовой в плотной тишине. Жёсткие края сосборенной в гармошку юбки больно шаркали по икрам. Надо терпеть. Ещё два дома и всё. Варя могла бы подождать до утра, того, которое начнётся через несколько часов, но предчувствие не покидало.  Вот, наконец, нужный дом, двухэтажный, деревянный и невзрачный, двор в цветущих акациях. Варя зашла в подъезд, поднялась по крутой скрипучей деревянной лестнице и застучала в дверь общего коридора. Открыли не сразу, хотя удивительно, что вообще открыли в такой час. На пороге появилась заспанная тётка с тремя подбородками и завитыми на бумажки волосами.  — Здравствуйте, — тихо сказала Варя, задыхаясь от бега.  — Здрасьте, — бросила тётка, оглядывая её с ног до головы. — Вам чего? — Женю позовите.  — Какого Женю? На время-то глядели, барышня? По говору Варя невольно для себя отметила – еврейка. А ещё она узнала в ней тётку Жени, описанную как-то им самим на словах. Она, по его словам, приехала приглядывать за ним,  во всяком случае до тех пор, пока его отец числится пропавшим без вести на войне.  — Вашего племянника позовите срочно! — ответила она скороговоркой.  — Да не орите уж, соседей побудите! Нашли время свидания устраивать... Обождите, — тётка захлопнула перед Варей дверь, и дальше та слышала неразборчиво: — Эй, Евгений! К тебе пришли. Дверь сам запрёшь.  Дверь вскоре распахнулась, и показался Женя в исподней рубашке и штанах от гимназической формы. Он, растерянно моргая, вышел за порог и прикрыл дверь.  — Что случилось? Варя выпалила всё: — Жень, ты прости, что рано, но я ждать не могу, я решилась, уйду с вами! И Катю я уговорю, она тоже пойдёт. Делать мне тут нечего – я уже под подозрением в поджоге, из гимназии меня всё равно исключат, с матерью я жить больше не могу, я здесь просто надорвусь! Федька приходил, рассказал мне всё. Чёрт, — она опустила голову. — Мать тогда не спала, заметила, как я вернулась ночью. А сегодня мне такое сказала… — Что? — Повторять противно.  — Так мне же, не кому-нибудь.  Варя подошла и шепнула Жене на ухо слова матери.  — Вот так да, — протянул он. — Раз всё так плохо, уйдём. Хоть прямо сегодня. Деньги у меня целы, вещи кое-какие собрать и всё. Федька, Катя с нами. Хочешь? Варя неожиданно для самой себя кинулась ему на шею и всхлипнула, но через пару секунд отошла на маленький шажок. Поправила сползший на локти платок.  — Хочу. Я так счастлива, что все вы у меня есть. Без вас я бы, наверное, умерла.  — Так мы всегда будем с тобой, будем друг с другом. Ты иди сейчас домой, спи. Успеешь до гимназии.  Половины их лиц освещал рыжий рассвет из окошка рядом с лестницей. У Вари перед одним глазом была пелена от света. Она шагнула к ступенькам, но обернулась.  — Жень. — Что? — он, собравшийся заходить назад, словно ожидая этого, обернулся и быстро глянул ей в глаза, открыв дверь наполовину.  — Ты… Ты ведь пошутил, когда сказал, что хочешь на мне жениться? «Давай же, скажи, что пошутил. Тогда я не буду волноваться. Не буду вспоминать об этом каждый день», — подумала с противоречивой надеждой Варя.  Женя от неожиданности усмехнулся: — Ну, вообще да. Это я так, трепался. А что? — Нет, ничего. Ладно, пойду.  Она глухо запахнула платок и, придерживая его на груди, побежала вниз по лестнице.  Хорошо, что пошутил. Так легче, так и должно быть.

***

Будильник Варя завести не забыла, он затрещал в семь. Мать на этот раз ничего не заметила и уже ушла в больницу, напоминанием о ней была только накрытая полотенцем тарелка и ключ от Вариной двери, надетый на новый шнурок. Варя поднялась, умылась, поела, запила водой, ибо чая, даже морковного, не было. Потом в комнате переплела косы, надела форму, вставила обычные свои серьги колечками. Серьга с зелёным камнем так и осталась на столе. Глянула в зеркало – всё как всегда, но сегодня (Варя чувствовала) должно произойти что-то нехорошее. Но мысли её были пусты, сердце равнодушно к предстоящему.  Дворник когда-то проходил несколько раз мимо двора женской гимназии, во время большого перерыва, и точно видел Варю. В том числе и когда она была в этих чёртовых серьгах на свой страх и риск (классные дамы не одобряли). Кроме того, ни у кого из гимназисток не было таких длинных чёрных кос. Были светлые и русые. Сомнений не было, он запомнил её и уж наверняка во всех красках пожара расписал.  Варя взяла сумку и вышла из дома. Надо быть готовой ко всему, как велела Ольга Яновна. Будь что будет… …В гимназии всё так же. Девушки из старших классов по пути на уроки то и дело подбегали к забору, чтобы повидать гимназистов, классные дамы загоняли их внутрь, где-то ошивалась Соловей со своей компанией. Шумели каштаны над скамейками как всегда.  Варя шла на урок. Кати нигде не было, хотя она всегда приходила раньше и ждала её. Что-то нечисто. В самой гимназии её тоже не было. Вообще было как-то неестественно пусто, только из полутёмного коридора прямо ей навстречу выскочила Соловей.  — К Дарье Юрьевне тебя, — злорадствуя, бросила она Варе. — И инспектриса там, и даже следователь, ой, что будет! — и унеслась на урок.  Варя насторожилась: Дарьей Юрьевной звали директрису. Вот, кажется, и то, что она предчувствовала. Свернула в этот же коридор. Ровные в тишине были шаги, как у солдата, да и тишина будто торжественная. Вот дверь к директрисе. Открылась, из щёлки выскользнула Катя, мертвенно бледная, но с красными глазами. Увидев Варю, кинулась к ней, задыхаясь от слёз.  — Варька! — вцепилась ей в плечи. — Про поджог знаешь? Они тебя обвиняют! Ничего не понятно!.. Я про тебя ни слова, я… Я ничего не знаю!  Варя молчала, неподвижными глазами глядя на неё. Значит, её уже допросили.  — Ты же ничего плохого не сделала? — спросила Катя уже тише. Из кабинета раздалось: — Яровинская, зайдите! Катя сделалась совершенно белой. Повторила одними губами, в надежде мотая головой: — …ничего ведь?.. — Иди в класс, — велела Варя, берясь за ручку двери. Перед Катей стало как-то стыдно.  — Куда вы ходили тогда ночью, без меня? — Иди, я сказала! Она потянула тяжёлую дверь и шагнула в неизвестную напряжённую тишину.  У окна стояла инспектриса в старомодном своём закрытом синем платье, которое было на ней и зимой и летом. Поодаль на стуле сидел Левашов. За столом, подперев подбородок руками, директриса, молодая и скучающая, глядела на улицу.  — Bonjour, — сказала Варя.  — Оставьте это, — осадила её инспектриса. — Говорите уж по-русски. Лебезить перед нами вам теперь незачем.  — О чём вы, madame? Я не понимаю.  — Она не понимает, — инспектриса усмехнулась. — Господин следователь, вы слышите? Раз так, Дарья Юрьевна, прошу. Левашов только повёл усами, а директриса равнодушно посмотрела на Варю и начала:  — Вчера в этот кабинет зашли совсем неожиданные гости. Господин Левашов, — указала на него, — директор мужской гимназии и дворник оттуда же. Той ночью некие молодые люди спалили его дворницкую. Он запомнил их: двое были тамошними учениками восьмого и шестого классов, а третий – девица отсюда.  «Ну, посмотрим, — подумала Варя, — что они мне предъявят».  Инспектриса вынула что-то из кармашка и покрутила в пальцах и продолжила сама. Варя сжала зубы.  — Они пустились бежать, ненадолго укрылись в гимназии и сбежали через окно, — она приблизилась к Варе. — Второй этаж, знаете ли, ни много ни мало. В этом самом классе господин следователь обнаружил вот это.  Она держала перед Вариным лицом проклятую потерянную серьгу. Левашов не спускал колючего взгляда с Вари.  — Ваша вещь? Инспектриса отлично помнила эту серьгу на Варе ещё в лучшие времена, поэтому отпираться было то же самое, что признавать Землю плоской.  — Да, моя.  — Верно, — инспектриса противно улыбнулась и протянула серьгу хозяйке. — Отрицать глупо. Помимо нас с Дарьей Юрьевной уже двое девушек опознали её, в том числе и ваша подруга, которая только что вышла. Да, было трудно поверить в её неведение об этих ваших похождениях, но она, кажется, искренне ничего не понимала. Так или иначе все обстоятельства против вас, Яровинская. Дворник очень точно описал девушку с длинными чёрными косами. О, как вам и сейчас из-за них завидуют гимназистки... Кроме того, ваши руки, — она схватила Варино запястье и показала ладонь директрисе, а после и торжествующему следователю. — Кожа свезена, будто от удара о землю, — после некоторой паузы добавила: — Страшно было прыгать? — В первый раз всё всегда страшно, madame, — улыбаясь, ответила Варя.  Инспектриса, не ожидая такого, отбросила от себя её руку и отошла к окну.  — Вот видите, вы сами во всём и признались. Думаю, вам не нужно разъяснять, что этот поступок – чистой воды преступление. Тех двоих юношей – а я полагаю, это ваши друзья, – следовало бы посадить за решётку. Это подтверждает и господин Левашов, но директор не захочет порочить имя гимназии. Их исключат без сомнений. Причиной сделают, скажем, неуспеваемость или поведение. Или пропаганду. Что думаете? «Вот змея, — подумала Варя и сжала зубы. — Ещё издевается, мало ей».  — Думаю, исключить за поведение было бы логичней, — ответила она. — Лично для меня.  — Логичней? Слышите, Дарья Юрьевна? Хорошо! Вы, господин следователь, не возражаете? — Нисколько.  — Вот и решили, — инспектриса хлопнула в ладоши, — Мы тоже не желаем допускать у людей мыслей о том, что в нашей гимназии есть девушки с террористическими наклонностями. Дарья Юрьевна, начинайте пока писать. У вас, Яровинская, уже имеется тройка по поведению, так? — Да.  «Главное держаться до последнего. Не уронить достоинство перед этими…» — у Вари не нашлось подходящего слова.  Левашов вдруг обратился напрямую к Варе: — Имеются ли у вас родственники или знакомые, связанные с большевиками? Варя промолчала, поведя глазами на потолок. Инспектриса и Левашов переглянулись. Первая еле видно кивнул и бросила взгляд в сторону пишущей директрисы, а второй спросил:  — Скажите, Варвара Матвеевна, вы хотя бы раскаиваетесь в содеянном? — Ничуть, господин следователь! Дворник сам, если хотите, был виноват, он без явной причины избил моих друзей и не только. Мы действовали за свои убеждения и не будем раскаиваться за то, что они у нас есть. Их ведь так мало у кого осталось в этом городе, не так ли?  Варя, сказав это, не без удовольствия наблюдала, как глаза Левашова расширились и разом растеряли свою колючесть, инспектриса позеленела, а Дарья Юрьевна уронила с пера каплю чернил, повернувшись на неё. Слишком смело? Ну уж нет, не больше, чем нужно. Конечно, за убеждения больше действовали Женя с Федькой, а она просто постояла рядом, но это им знать необязательно.  — Что ж, — инспектриса сощурилась и, кашлянув, продолжила ледяным голосом. — Вас ждёт та же участь, что и ваших друзей из мужской гимназии. А что до вашей подруги, то, может, стоило бы устроить вам очную ставку… — Катерина не виновата, она ничего не знала! — перебила Варя.  — Не кричите, — процедила инспектриса. — Мы с ней ещё разберёмся.  Варя закусила щёку изнутри и сунула серьгу в кармашек платья. Ноги уже ныли от стояния на одном месте. Ничего, всё скоро закончится. Директриса тем временем промокнула пресс-бюваром лист и подала Варе. Она пробежала глазами по строкам. С каждым словом всё крепче пальцы сжимались на краях плотной бумаги, сильнее нарастало холодное напряжение в животе, слабели от него ноги. Она же была к этому готова, почему тогда так стучит сердце? В памяти отпечаталась только одно-единственное бездушное: «изъ гимназiи исключить».  — На этом вы свободны, — инспектриса указала на дверь.  Варя, шагнув назад, тронула дверь кулаком, где был зажат листок, и сказала напоследок тихо и уверенно: — Записочку-то, вот, по-дореформенному настрочили, за старый порядок держитесь… Да только новый вам в спину уже дышит, помяните моё слово. Вы ещё обо мне услышите! — Яровинская! — крикнула Дарья Юрьевна, приподнимаясь со стула.  — Одну секундочку, — следователь приподнял руку в белой перчатке. — Касательно того, что этот… новый порядок, с позволения сказать, дышит нам в спину. Что вы имели ввиду, Варвара Матвеевна? Неужели вам известно о местоположении сил красной армии? Варя перевела на него тяжёлый, уверенный взгляд.  — Мне известно лишь то, что люди рано или поздно пойдут за правдой. А за вами правды я пока ещё не видела.  — Как бы вам не пришлось отвечать за свои слова! — инспектриса нервно стучала ногтем по столу.  Варя засмеялась.  — Madame, и вы, господин следователь, да идите вы все трое к чёрту! — Вон! — инспектриса, вся красная от злобы, ударила по столу, откуда покатилась на пол одна из чернильниц. Пустая.  Варя выскочила за дверь, всё ещё не в силах побороть истерический смех. Они не поняли, к чему её слова, конечно, ничего они не поняли! Напротив стену подпирала Катя, скрестив руки где-то на животе. — Что? — она встрепенулась. — Что они сделали? — Да исключили, вот, — Варя потрясла перед ней лист, и они пошли по коридору.  — Ой, Варька! — вздохнула Катя, заламывая пальцы. — Что ж вы наделали? Неужели всё правда? — Правда.  — Почему вчера не пришла? — Долго рассказывать. Тебе ребята разве не рассказали? — Ничего не сказали! Да что ж вы… А, чёрт! — Катя кинулась к кабинету директрисы.  — Катька! Стой! — Варя дёрнула её за рукав, но только манжет оторвался с гимназического платья. Плюнула обиженно: — Вот дура! Она бросила в сумку серьгу и лист. Ничего не осталось, кроме как мерять шагами коридор. А если Катю выгонят? Она же не виновата. Вот сейчас наговорит какой-нибудь ерунды, подумают, что она к этому причастна, только позорный листок получит. Ведь немного доучиться остаётся. Но, с другой стороны, если они соберутся бежать, то обязательно все четверо, её нельзя оставлять одну. Совсем одну, окружённую таким количеством вредных людей. Учиться? А что учиться? Ну, выучится, пойдёт служить какой-нибудь телефонисткой или пишбарышней… Ничего большего здесь быть не может. Всё заранее известно. Ну, может, замуж выйдет, а толку? Хорошо, если увезёт её муж туда, где лучше, а если тут? Нет-нет, пропадёт… Хотелось подслушать, очень хотелось, но едва Варя направилась к кабинету, как открылась дверь, и вышла Катя, бледная, но улыбающаяся непонятно чему, ведь в руке, на которой болтался оторванный манжет, она держала такой же лист, как у Вари.  — Ну и зачем ты это? — спросила та и схватила лист. Всё написано в точности, как у неё.  — А всё, Варь, я теперь тоже свободна. Сил моих нет здесь оставаться.  — Горе ты моё, — сунула ей бумагу обратно. — Уехать с нами надумала? — Да. Скучно здесь, ужас. Начиталась я приключенческих романов, так что теперь уж не отступлюсь, — Катя криво усмехнулась. — Правда, я серьёзно решила.  — Я тем более, я с Женей уже говорила. Ну, пошли, — закинув руку с сумкой на плечо, Варя взяла её под локоть.  Выворачивая из коридора, они наткнулись на Ольгу Яновну. Та, запыхавшаяся, ничего не говоря, схватила Катю за руку и глянула в бумагу. Глаза её налились тяжёлой сталью. Она с немым вопросом посмотрела на Варю – та кивнула.  — Идите, девочки, — сказала она, глядя на дверь кабинета директрисы, и решительно направилась туда.  Едва она скрылась за дверью, как Варя с Катей сорвались с места и на цыпочках подбежали к кабинету. Нарушая все приличия, они по очереди подсматривали в щёлку – Ольга Яновна, стоя в одиночку перед тремя, говорила твёрдо и громко. Как на митингах ораторы защищают интересы свои и своих соратников, так тихая и безответная, никогда не повышавшая голоса, она защищала Варю и Катю. Те стояли, нагнувшись и припав к щёлке, и не верили своим ушам и глазам. Дарьи Юрьевны не было видно, инспектриса, кажется, была удивлена не меньше, но продолжала гнуть свою линию. Следователь угрожающе молчал, встав со стула.  — Плохо дело, — шепнула Варя и выпрямилась, хватая Катю за запястье. — Пойдём.  — Подожди, давай ещё минуточку! — Пошли, говорю, а то засекут! Она силой оттащила подругу от двери. На носочках они дошли до выхода из коридора и выбежали во двор. Ветер с моря сорвал с акации цветки и поднёс, кружась, к их ногам.  — Знаешь, что, — протянула Варя, оглядываясь на тяжёлую дверь. — А давай им на память свою записочку оставим! — Это как? — А вот, гляди. Подержи-ка.  Она протянула Кате в руки свою сумку, раскрыв, достала оттуда коротенький угольный карандаш. Опасно сверкнули её глаза из под чёрного раскрылия бровей. Катя ахнула, поняв, к чему она ведёт.  — Ну, чего напишем? — Ой, Варька, — Катя тихо засмеялась. — Не знаю я, давай уж скорей пиши чего-нибудь.  Варя, недолго думая, быстро застучала грифелем по дереву и мелко вывела: Питомцы ветреной Судьбы, Тираны мира! трепещите! А вы, мужайтесь и внемлите, Восстаньте, падшие рабы!   — Всего лишь Пушкин, — усмехаясь, она пожала плечами и спрятала карандаш. — Ничего подозрительного.  Они пошли по двору. В последний раз окинули взглядом здание гимназии – жёлтенький трёхэтажный особнячок. Говорили, что когда-то его пожертвовала какая-то княгиня для нужд женского образования лет пятьдесят назад. В классах шли уроки. Какие-то девушки из, вероятно, класса пятого посмотрели на Варю и Катю в окно. Те махнули им руками. Ненавистные булыжники как и всегда мешали идти ровно, заставляли спотыкаться. Запнувшись в очередной раз, Катя не выдержала и спросила: — А ты знаешь, что я всегда хотела сделать? На отрицательное качание головой от Вари, она взяла её под локоть и почти бегом потащила за левый угол гимназии, к забору. Тот самый угол, где обрывались чугунные прутья, начинались уродливые доски, которые никто не замечал. Катя, взявшись за потемневшую доску, отодвинула её в сторону и пролезла через забор. Варя повторила за ней, придерживая противно крошащееся дерево.  — Теперь точно всё.  — Да, — кивнула Катя.  Они несколько мгновений стояли в тени деревьев, по пояс утопая в лопухах и траве. Потом одновременно, только бегло обменявшись взглядами и что-то каждая для себя поняв, пустились бежать, насколько это позволял весь разросшийся бурьян.  Шумя, проводили их каштаны во дворе, и яблони, роняя свой цвет. Они покидали гимназию навсегда.