Дождевая вода

Гию второй раз за ланч промахивается палочками мимо рта, и соба с курицей летит на белую рубашку. Противное масляное пятно расплывается по ткани точно так же, как Сабито на стуле — он трясется от приступа неконтролируемого хохота, пока Томиока пытается трясущимися руками взять хотя бы одну салфетку из держателя. Рубашка новая, свежая, идеально выглаженная сестрой сегодняшним утром — Гию оправляет ее и цедит ругательства сквозь зубы. Еда давно остыла, поэтому он ставит тарелку на поднос, красноречивым взглядом умоляя Сабито никак не комментировать его резко пропавший аппетит. Шинобу, кстати, тоже, хотя уголки ее губ подозрительно ползут вверх. — Ну вот, теперь я похож на неопрятного идиота, — ноет Томиока. И хватает пакет молока так резко, что даже Сабито вздрагивает и неожиданно затихает. Пьет жадно, шумно глотая, сильно сжимает картонную пачку в кулаке, демонстративно прикрывает глаза, поэтому охуевание Сабито замечает спустя секунд десять. Шинобу, которую никто в их скромную компанию не звал, весело фыркает и продолжает хрустеть горьким салатом из пекинской капусты. Раздражает. Томиока откидывает пустую упаковку на поднос и начинает трясти ногой под столом — успокаивает не слишком. — Ну и? — Сабито выгибает рыжую бровь и скрещивает руки на груди — этот у-нас-намечается-серьезный-разговор жест пугает Томиоку до чертиков, несмотря на то, что они уже старшеклассники, — Что это было? — Отстань, — отмахивается Гию. Какое там — Сабито и мертвого из могилы достанет своими неудобными вопросами. Он перегибается через столешницу, опирается на локти и озорно подмигивает — ничего хорошего это не предвещает, определенно. Сабито начинает говорить шепотом, практически касаясь губами уха Гию. Вот оно. Точно что-то задумал — он никогда и ничего не делает просто так, поэтому Томиока решает играть по его правилам. — Это из-за баскетбольного красавчика? Он только что проходил мимо нас. — Нет! Кажется, Гию возмущается слишком громко — на их скромную компанию заинтересованно оборачивается половина столовой, остальные просто недовольно косятся. Томиока откидывается на спинку стула и недовольно пыхтит под нос. Конечно, плюет он на мнение окружающих его сверстников, но чувствовать на себе общее внимание оказывается чертовски неприятно, словно ледяной водой окатили. И Сабито как всегда зрит в корень — причина волнения Томиоки выглядит как сосредоточие всего самого идеального на планете, на которого пускает слюни каждая старшеклассница. И Гию. — Да брось, — Сабито закатывает глаза, — Ты им почти бредишь. Палишься. — Так заметно? — О Ками-сама, — закатывает глаза Кочо, не выдерживая этого напряжения, и агрессивно ставит пустой стакан из-под апельсинового сока на стол, — Даже слепой увидит, что и как ты о нем думаешь. — Но люди не могут видеть мысли, — неуверенно тянет Сабито. — Вот именно! У Томиоки есть оправдание. Не смотреть на Санеми Шиназугаву невозможно — он безумно красив и невероятно умен, играет в школьной баскетбольной команде, жестко дает отпор хулиганам из футбольного клуба, не носит галстук и провокационно расстегивает верхние пуговицы рубашки, демонстрируя острый излом ключиц и грубый белый шрам на груди. От него вечно пахнет горьким сигаретным дымом и бензином, как будто его облили из канистры на заправке, он любит математику и горький шоколад, на его матчи постоянно приходит младший брат с нелепым ирокезом — Санеми вечно гоняет его с трибун и орет крепким матом. Не парень, а мечта, настоящий эталон мужчины, язвит Сабито, в сотый раз слушая про то, как круто Санеми парковал свой байк на стоянке в прошлый четверг, как брутально он выглядит в косухе и как классно встряхивает волосами, когда снимает мотоциклетный шлем. Парковочные места, между прочим, предназначены для преподавателей и персонала, но, как успевает заметить Томиока, Шиназугаве глубоко плевать на всякие мелкие правила и условности. Нет, Гию не нравятся плохие парни из классических девчачьих фильмов, он не гей, вообще-то (подумаешь, случайно словил фиксацию, ну с кем не бывает). Гию нравится Санеми. Они с Сабито учатся в разных классах, поэтому пересекаются только за обедом, на физкультуре и по дороге домой. Гию ни с кем кроме него и Шинобу не общается, и на дополнительных занятиях по алгебре, на которые он попал по чистой случайности (завалил промежуточные тесты, то есть), преимущественно молчит, иногда скромно поднимая руку и отвечая на вопросы учителя. Его абсолютно все устраивает — последняя парта около окна вечно пустует, потому что с доски практически ничего не видно. Он любит, подперев кулаком щеку, задумчиво глядеть на улицу и на купающихся в неглубоких лужах ворон, на проходящих сверстников и на гнущиеся порывами ветра деревья. Место рядом с Гию неизменно пустует, потому что среди ребят он слывет странным, нелюдимым, надменным даже. Именно по этой причине Томиока немеет и теряется, когда однажды за соседнюю парту неожиданно подсаживается Санеми. «Но ведь у него все в порядке с алгеброй?», — думает Гию, настороженно косясь вбок. — Здарова, — просто говорит он, словно они с Томиокой знакомы. И открывает тетрадь. Страницы исписаны мелким убористым почерком, аккуратно выведенными формулами, кое-где зачеркнуто и исправлено простым карандашом. Санеми лихо крутит в руках колпачок от черной гелевой ручки, и Гию заглядывается на эти чертовски крепкие, жилистые пальцы, различает на подушечках застарелые мозоли, — наверное, от баскетбольного мяча — мелкие прозрачные шрамы между фалангами, крошечные звезды-родинки на бледной коже, ухоженные, коротко остриженные ногти. Прекрасные, восхитительные руки, таких красивых Гию ни у кого не видел, ни у девчонок, ни у парней. — Я посмотрю? — Шиназугава чуть касается своим плечом плеча Томиоки, когда наклоняется в его сторону, чтобы сверить условие данного на проверку исходного уровня знаний задания. Сигареты, бензин и вишневая жвачка. У Томиоки кружится голова и темнеет в глазах то ли от невероятного волнения, то ли от гормональной бури, разыгравшейся в его горячей юношеской крови. Вдох-выдох. Сердцебиение ускоряется еще сильнее — ну что за черт, думает Томиока и немного отстраняется, хотя очень хочется вжаться в это крепкое, сильное плечо. — Ага. — Почему так далеко сидишь? Охуеть. Гию долго не отвечает, подбирая слова, чтобы не показаться полным кретином. Облажаться перед Санеми — последнее дело. Нужно ответить как-то загадочно, привлечь к своей заурядной личности хоть какое-нибудь внимание, но изо рта вылетает только банальное: — Просто нравится. — Понял. В остальном занятие проходит стандартно, Томиока пытается концентрироваться на новой теореме, которую учитель выводит на доске, но его монотонный голос просачивается сквозь мозг Гию, словно гладкий пляжный песок — сквозь пальцы, в отличие от спокойного дыхания сидящего рядом Санеми и его едва различимого бормотания, когда он не может разобраться в уравнении. Томиока молится, чтобы Шиназугава не заметил то, как он пялится на его грубый, острый профиль, только вот удача явно не на его стороне. — Эй, — окликает Санеми, пока Томиока в спешке смахивает канцелярию и блокноты в рюкзак, — Ты что-то хотел? — Нет, — качает головой Гию. — Ты на меня так пялился, — Шиназугава выглядит немного растерянным, видимо, не понимая злиться ему или не стоит, и сводит к переносице брови, — Я подумал, тебе что-то надо. — Не-а, ничего особенного, — просто ты, ну. Красивый, думает Гию. Пиздец какой красивый, горячий и сексуальный. — Оу, — Санеми самодовольно усмехается, но полупрозрачная розовизна его щек выдает с головой смущение, которое он почему-то категорически не хочет демонстрировать. Если бы не хорошее освещение в классе, Гию и не заметил бы. Хмурится, когда замечает непонимающий взгляд Томиоки, — Даже не знаю, что сказать. — Блять. Гию синеет, бледнеет, зеленеет — медленно опускается на стул, прикрывает ладонями горящее жгучим стыдом лицо. Надо же так облажаться. Не этому учил его Сабито, определенно, и все его длинные и содержательные лекции по поводу социальных взаимодействий пошли коту под хвост. — Я сказал это вслух? — Да. — Ты не выглядишь, как человек, который хочет сломать мне нос. — Да. Это странно воодушевляет. Может, у Томиоки еще есть призрачный шанс исправиться. Может, у Санеми фетиш на угрюмых неловких парней с проблемами социальной адаптации. — Может, сходим куда-нибудь на выходных? Санеми едва заметло улыбается — Гию впервые видит, как эти тонкие сухие губы изгибаются не дерзко и не безумно, а вполне обычно. — Ты безнадежен, Томиока. И уходит. Ну вот, я конченый идиот, сокрушается Гию, пока идет домой. Вечер пятницы — классно, замечательно, игра с Сабито в приставку и фирменные вишневые пирожки, которые его сестра печет просто изумительно, и можно купить большую бутылку колы без сахара, цедить ее пару часов вместе с Сабито, чтобы потом всю ночь бегать в туалет. Эта их маленькая традиция, установившаяся еще в младшей школе — единственное, пожалуй, что не дает Томиоке скатиться в бездну бессмысленной рефлексии и беспощадного самобичевания. Сабито очень даже в курсе, что любимое занятие Гию — размышлять о собственной никчемности, поэтому на пятничные посиделки тащит силой. Сегодня настроения нет совершенно, и об этом Томиока уведомляет, и Сабито проявляет чудеса тактичности. Не настаивает и не напрашивается, просто пишет, что он всегда на связи, если вдруг Гию что-то понадобится. Но Томиока почему-то не радуется неожиданной свободе и внезапно предоставленному одиночеству, как обычно — Томиоке хочется рыдать. Недолго, правда, потому что как раз в момент спонтанного порыва настрочить в личку Сабито огромную слезливую простыню об отвергнутых чувствах Томиоке приходит короткое сообщение с неизвестного номера. «Привет, это Шиназугава». Один вопрос — как, который Томиока задает, наплевав на вежливость. Выясняется, что Санеми расспросил своего товарища по команде, который знает одноклассницу Шинобу, давней знакомой Гию, которая знает одноклассника Томиоки, который знает Сабито. Странная цепочка, но вполне в духе Шиназугавы упорно добиваться желаемого, поэтому со спонтанно начавшейся переписки Гию не сливается чисто из уважения. Они весь вечер обсуждают новеллу, недавно вышедшую на популярном аниме-сайте, хохочут — в их случае спамят смеющимися смайликами — с комментариев нарутофагов на форуме, периодически расспрашивают друг друга о всяких мелочах. Томиока рассказывает про боязнь собак и нелюбовь к массовым мероприятиям, Санеми нелестно отзывается о последней команде, против которой ему доводилось играть на межшкольных и хает своего младшего брата Генью, добавляя в конце длинного сообщения о нем «мой любимый пиздюк, башку бы ему открутил». Очень мило и вполне по-семейному. Гию общается с ним на протяжении всех выходных и практически не встает из-за компьютера, потому что они с Санеми плавно перемещаются в видеочат. Выясняется вдруг, что он прелестно выглядит без укладки и с мокрыми после душа волосами, хаотично спадающими на лоб, и в его комнате скучные серые стены, лишенные фотографий, плакатов и прочей подростковой атрибутики. Томиока надеется, что сможет увидеть все это вживую, и при мысли о себе, сидящем на кровати Шиназугавы, густо краснеют щеки. В понедельник он клюет носом, отчаянно пытаясь не заснуть на литературе. Сабито ржет с него на первом перерыве, — чувак, у тебя такие синяки под глазами, как у того персонажа из манги про тетрадь — но быстро затыкается, когда видит Санеми на пороге их классной комнаты и то, как оживляется Томиока. Куда-то исчезает полное отсутствие желания жить и безмерное, распирающее изнутри раздражение на Сабито за то, что не дает вздремнуть хотя бы пару гребаных минут. Шиназугава определенно действует на Гию успокаивающе. — На пару слов, — кивает Санеми и пропадает. В отличие от нетерпимого к отсутствию полноценного сна Томиоки он выглядит свежо, но так же хмуро и недовольно, как и всегда, и Гию привычно ежится под колючим взглядом его ониксовых глаз, только голос звучит беззлобно, даже немного обеспокоенно: — Блять, я предвидел что-то подобное, — Санеми складывает руки на груди, опираясь бедром о подоконник, и Гию, похоже, влюбляется заново в мягкость его движений, — У тебя совсем друзей нет, что ли? — Ну, — пожимает плечами Гию, понимая, что Шиназугава зрит в корень, и оправдываться бессмысленно, — Мне просто понравилось общение с тобой. — Мне тоже, — неожиданно честно признается Санеми, — Свободен после уроков? — Да, — ляпает Томиока не подумав. Забывает о том, что обещал Сабито сходить на игровые автоматы в недавно открывшийся зал, и заранее надеется на его понимание. Перебесится и успокоится, думает Гию, зависая на оголенных предплечьях Санеми, все-таки не каждый день на свидание зовет самый горячий и желанный парень в школе. Свидание же? — Ну да, — фыркает Санеми на его неловкий вопрос и отмахивается, — Если тебе так хочется. Он одолжение сделал, жестко спускает Томиоку с небес на землю Сабито, когда гию делится с ним хорошими новостями. Настроение падает на несколько десятков пунктов, и на истории сидеть уже не так прикольно, и пропадает распирающее изнутри предвкушение, волнующее, головокружительное чувство влюбленности разбавляет суровая реальность, в которой Томиока остается замкнутым интровертом с одним-единственным другом, а Санеми остается недосягаемой мечтой, которой такие как Гию обычно недостойны. Шиназугава что-то пишет в чат, но томиока вяло смахивает сообщения, принципиально их не читая. В груди растет и крепнет колючий ком из тщательно подавляемых эмоций, коктейля из испуга, раздражения и надежды. В голове набатом бьет нехорошее предчувствие, мерзкие мысли маленькими черными пауками разбегаются по углам сознания и плетут паутины догадок — может, Санеми просто решил разыграть его, может, это на спор, может, против Гию строится огромный заговор. Кажется, Сабито пугается не на шутку, потому что его рука аккуратно ложится на плечо Томиоки, и он говорит виновато: — Да я же пошутил, Гию. Шиназугава точно не тот, кто будет тратить свое время зря. Ну, кажется, Сабито немного опоздал с этим — Томиока чувствует, как воздуха начинает катастрофически не хватать, как липнет к вспотевшей спине рубашка, как к горлу подкатывает вязкая тошнота. Н-да, думает он обреченно, пытаясь унять неконтролируемую дрожь, словил паничку с надуманной ерунды, молодец, Гию, держишь планку. Окончательно успокаивается он только в кабинете школьной медсестры, сунувшей ему, упавшему в обморок от перенапряжения, под нос едкий нашатырь и только в присутствии Сабито, который влажную холодную ладонь Томиоки упорно не отпускает, рассказывает всякую ерунду, в десятый раз повторяет анекдот про сороконожку и затыкается лишь тогда, когда получает от Гию вполне жизнерадостный и неожиданно сильный подзатыльник. — Надо написать Шиназугаве, — вздыхает Томиока тяжело, — Отменить, ну, все. Сабито на это страшно округляет глаза и хаотично машет руками. — С ума сошел? Он подумает, что натворил хуйни, и теперь ты его избегаешь. Не выдумывай и не обламывай пацана. Сопротивляться, само собой, бесполезно, поэтому Томиока терпеливо ждет Санеми у крыльца, спрятавшись в тени, и до чертиков пугается, когда его приобнимают сзади. Не сильно и не откровенно, так, за плечи, но вполне красноречиво — это секундное прикосновение ясно дает понять намерения Санеми. — Давно стоишь? — спрашивает Шиназугава буднично. Гию все еще не видит его лица, зато чувствует запах — сигаретный дым, мятная жвачка, бензин и какой-то приятный, пахнущий свежестью парфюм. — Нет, — Томиока неопределенно пожимает плечами, — минут пять как с Сабито разошлись, — и врет, не краснея — признавать то, что ждет Санеми, как влюбленная школьница, очень стыдно, правда. Делиться обстоятельствами, в результате которых он освободился с урока гораздо раньше, стыдно вдвойне. — Пиздабол, — Санеми говорит прямо в ухо, и звук его спокойного голоса самый прекрасный, который Гию доводилось когда-либо слышать, — Потому что пять минут назад я с ним перекинулся парой слов. — М-м-м. О чем? — О тебе. А вот это уже опасно. Пока Гию думает о том, как много строго конфиденциальной информации Сабито и его язык без костей могли выдать Шиназугаве и какой катастрофой это способно обернуться, Санеми настойчиво забирает из рук Томиоки его школьную сумку. Вешает на плечо вместе со своей и тянет Гию с крыльца на ступени, искоса поглядывая на его бледное лицо. — И зачем ты… — Рыжий сказал, что тебе стало хуево на уроке. Не хочу, чтобы ты грохнулся по дороге домой. — Но мы же хотели сходить куда-нибудь? — Ты себя видел? — хмыкает Санеми, замедляя шаг, чтобы Гию подстроился, — Еле на ногах стоишь. Я на тебя дуну — свалишься. Солнце слепит глаза, поэтому Томиока смотрит преимущественно под ноги, вовсе не из-за того, что настойчиво избегает взгляда Шиназугавы. Он провожает его, как истинный джентельмен, Гию неловко и скомканно благодарит его, когда они останавливаются у двери подъезда. Санеми застывает на мгновение, явно на что-то решающийся, его рука тянется к руке Томиоки, но в последний момент он меняет движение и сильно хлопает Гию по плечу. — Сходим завтра, — говорит он просто, и Гию вдруг отчетливо понимает, что это не обещание, а констатация факта. И они действительно идут. Гуляют практически каждый день — Томиока за всю свою жизнь не посетил столько фильмов, сколько за насыщенные, бурлящие впечатлениями и эмоциями две недели, проведенные в тесном общении с Санеми. Он тихо плачет над мелодрамами, украдкой от Гию вытирая скупые слезы, яростно отрицает мимолетную слабину и бранится, но покрасневшие глаза выдают его вновь и вновь. Он не боится триллеров, но сжимает чужую ладонь в своей, шершавой и широкой, успокаивая Томиоку, хотя он в этом не нуждается. Они неизменно занимают последние места и хрустят одним большим ведром карамельного попкорна на двоих. Гию не любит сладкое, только ему становится все равно, стоит увидеть довольного Санеми. В выходные Шиназугава зовет его на недавно вышедший боевик, — да ну, круто, посмотрим на мясо, надоели комедии, уламывает его Санеми — и у Гию нет вариантов, кроме как согласиться. И попадают под ужасающе сильный ливень на полпути, потому что никто не додумался проверить прогноз погоды, понадеявшись на стабильное тепло. Успевают вымокнуть, пока бегут по скользкому асфальту к ближайшей автобусной остановке, с волос течет, футболка липнет к телу, и Гию думает, что это худшее свидание в его жизни. Потом он оборачивается на Санеми и забирает абсолютно все свои слова назад, до последнего звука. Шиназугава мокрый и очаровательный настолько, насколько вообще способен. Дождевая вода стекает на грудь с его волос, тонкая белая рубашка подчеркивает грубый рельеф натренированных мышц, сквозь ткань проступают темные соски — Гию старается туда не смотреть, концентрируясь на прозрачных каплях, цепляющихся к светлым слипшимся прядям и невероятно длинным ресницам. На улице немного темнеет, грозовая туча повисает над городом, заключая в свои холодные ветреные тиски. Резкие порывы пронизывают насквозь, и Гию зябко ежится, обнимая себя за плечи. Между ним и Санеми повисает непонятная тишина, рождающая в районе солнечного сплетения приятное предвкушение. Вокруг — ни души, окружающий мир, кажется мучительно замирает, лишь грохот ливня о козырек остановки и оживленные звуки проезжей части грохочут в ушах. Шиназугава медленно опускает взгляд на приоткрытые губы Гию, оказывается неожиданно близко, осторожно, но уверенно придерживает его за плечи, кладя ладонь между лопаток. Томиока знает, что сейчас произойдет. И он не уверен в собственной готовности, но тело Санеми действует быстрее панических мыслей. Ощущение горячего языка, скользящего по нежным губам, пытающегося вклиниться между ровным рядом зубов, будоражит сильнее, чем Гию представлял. Он понятия не имеет, как именно должен действовать и надеется, что Санеми покажет ему. — Расслабься, — бормочет он коротко. Томиока прикрывает глаза, намеренный прислушаться к совету. Сердце колотится так, словно стремится выпрыгнуть прямо под ноги на мокрый асфальт. Ладони неудержимо потеют, Гию слегка склоняет голову, чтобы не сталкиваться неловко носами. Прикосновение получается смазанным и коротким, Томиока сладко дрожит и трепещет, когда Санеми скупым движением заправляет прядь волос ему за ухо и поглаживает острую косточку скулы большим пальцем. — Не умеешь ты нихрена, — произносит Шиназугава ворчливо, — Нужна практика. — Да, — хрипит Гию. Воздух в легких давно закончился, и пока Санеми не прижмется к его губам вновь, дыхание не восстановится. Поцелуй со вкусом дождевой воды становится их началом.