Великая сила искусства

      Оказавшись в Вашингтоне, Чимин сразу отвёз Тэхёна к себе домой, чтобы переодеться и сделать несколько звонков. На его автоответчике всё ещё было записано сообщение с теми номерами, по которым его можно найти.       Но оставленных кем-то сообщений, конечно, не было, чему Чимин и не удивился, но всё равно — расстроился.       Надежда таяла, но никак не хотела покидать его: она вцепилась в его сердце и сжимала его в тисках, она была как тот снег в конце зимы, сопротивляющийся весеннему солнцу и не желающий исчезать с поверхности земли.       Но только никакой весны не предвиделось, а уж тем более — лета для сердца Чимина. Оно покрывалось тонкой коркой льда там, где от надежды оставался лишь влажный след.       В местном отделении полиции догадки Чимина о той краже полностью подтвердились. Работники дешёвого отеля не могли даже предоставить толковый график, кто конкретно производил уборку номеров в те дни, когда там останавливался мистер Барнс. Удивительно, что там вообще была какая-то уборка. Удалось узнать только то, что в этом отеле не редки какие-то мелкие кражи. Эту мелкой назвать было сложно, но с другой стороны, похитили не настоящие бриллианты. Чимин представлял себе разочарование вора, когда он или она поняли, что в их руках просто стекло. Как копия колье попала в институт, чьими руками, кто это всё провернул и зачем — это вопросы, на которые у Чимина пока не было ответов.       Сколько бы он не обзванивал знакомых столичных ювелиров, сколько бы не чертил свои схемы (сейчас скорее хаотичные, чем красивые), сколько бы не думал о том, с какой стороны им ещё подступиться к этому делу и найти какое-то решение — ответов не было. Чимин уже почти засомневался в своей компетентности как агента бюро и даже подумывал попроситься в какой-нибудь другой отдел, занимающийся чисто бумажной работой.       Уже со вторым делом подряд он оказывался в тупике, только сейчас не мог даже злиться, не мог упорствовать, находить нестандартные решения и выходы, а лишь расстраивался и грустил.       И только присутствие Тэхёна сейчас помогало Чимину держаться на ногах и не уехать куда-нибудь в Корею, чтобы спиться на своей исторической родине.       Чимин взял из дома в Вашингтоне не так уж и много всего — не пришлось доплачивать за дополнительное место багажа. Какую-то одежду, несколько книг и старых семейных фотографий, где его отец ещё был жив.       Он не слишком раздумывал над тем, что ему ещё нужно с собой взять, но перед самым уходом надолго остановился у телефона.       И так и не смог стереть своё послание с номерами, по которым его можно будет найти. Так и не смог.       Тэхён выделил Чимину гостевую спальню, но засыпали они всё равно рядом почти каждую ночь. Он баюкал Чимина в руках, нашёптывал что-то сонное, отключал на ночь телефоны, когда понял, как Чимин вскидывается на каждый случайный звонок.       Тэхён только с какой-то трепетной деликатностью перестал целовать Чимина в губы, касался только щеки или волос.       — Я хочу задать Хаттори несколько вопросов по поводу Барнса, — озвучил он за завтраком через пару дней после возвращения из Вашингтона, когда все вещи нашли своё место, а отчёты о поездке были написаны.       — Потом расскажешь, что он ответил? — Чимин не рвался поехать с ним, потому что чувствовал, что дело не только в вопросах по работе. — Я обещал Намджуну посидеть с Ханбином сегодня, у него снова свидание.       Тэхён изумлённо приподнял бровь, но не стал комментировать. Он планировал закончить все визиты в рабочее время.       — Приготовишь что-нибудь или закажем ужин? — уточнил он.       — Приготовлю, — кивнул Чимин.       На этот раз Тэхён позвонил в магазин Хаттори и предупредил о визите. Поздоровался с той же девушкой на входе и сообщил, что его ждут. Чимин был прав, конечно, его привели не только вопросы по работе, иначе он бы настоял на поездке вдвоём. Но Хаттори Хандзо — Чонгук! — обещал ему рассказ. В обмен на поцелуй.       Тэхён поймал себя на том, что нервно наматывает на пальцы шёлковые кисти шарфа. Догадался, конечно, в чём приходить в японский квартал. Если что, этим шарфом его и задушат.       Мысль была интересной, но не страшной. Чёрная бездна глаз Хаттори пугала почти до дрожи, но Чонгук… Почему-то Тэхён был уверен, что Чонгук сделает с ним только то, что сам Тэхён ему позволит.       — Ким Тэхён. — Хандзо вышел к нему сам, на этот раз не нужно было никуда подниматься.       Своему любимому чёрному цвету он не изменял, но на этот раз предстал перед гостем едва ли не в юбке — очень широких свободных брюках и не менее свободной чёрной рубашке из хлопка. Это не было какой-то традиционной одеждой, да и домашней — это было какой-то очень необычной одеждой, редко кого увидишь в подобных вещах в то время. Но Чонгук выглядел в ней очень гармонично. Что в нём осталось неизменным — так это строгий хвост, ну, и глаза, смотрящие Тэхёну прямо в душу и затягивающие своей чернотой.       — Ваше дело наконец закончилось? — спросил он, подходя ближе.       Остановился на расстоянии пары шагов и поклонился.       — В любом случае, я рад тебя видеть.       — К сожалению, нет, и я пришёл с новыми вопросами по нему. — Тэхён почувствовал извиняющиеся нотки в своём голосе и сам на себя рассердился. — О Стивене Барнсе. Но я… тоже рад тебя видеть.       Это было настолько непрофессионально, что голова кружилась. Ему вообще здесь нечего было делать с его-то личной заинтересованностью. Но Тэхён был здесь, смотрел в чёрные глаза и улыбался.       Чонгук пригласил его пройти за собой в другое помещение, там было неожиданно тепло и сидеть пришлось не на полу, потому что это оказалась вполне себе американского вида кухня с нормальным столом и стульями. Правда, оформлена она была в тёмных тонах, чёрный здесь тоже преобладал.       Он отодвинул один из стульев.       — Прошу, садись. Будешь что-нибудь? Чай, воду, может быть, газировку? Я отвечу на все твои вопросы, — пообещал он и налил себе воды в стакан, а потом добавил туда несколько кубиков льда.       Тэхён повесил своё пальто на спинку стула и сел.       — Можно воду? — попросил он. — Скажи, как часто Стивен Барнс делал у тебя заказы?       — М-м... — Хандзо наполнил второй стакан и передал его Тэхёну, поставил графин на стол, туда тоже добавил льда и сел напротив. — Точно не вспомню, но далеко не один раз. Могу поднять этот вопрос, если хочешь — даже сейчас. Пока мы тут сидим, мои сотрудницы посчитают точное количество. Это ведь тот Барнс, который заказывал колье, да? — уточнил он, глотнув из своего стакана.       — Да, тот самый, — кивнул Тэхён. — Мне интересно, как выглядели его другие заказы? Это тоже были копии известных драгоценностей? Сколько они стоили?       — Вот этого я сейчас точно не скажу, потому что мне часто заказывают копии чего-то известного. — Хандзо поболтал льдинки в своей воде. — И цена на них бывает разная. Смотря, кто покупатель, какая сложность, какой срок. Всё же делается вручную, в единственном экземпляре. Иногда я сам делаю скидку постоянным клиентам или тем, кто мог бы ими стать.       — У тебя есть картотека по клиентам? Или только по хронологии? — Тэхён смотрел на его руки.       — Конечно, есть, — ответил Хандзо. — Если хочешь, можем пройти в мой кабинет, я тебе там всё покажу…       Почему это «всё» из его уст звучало так многообещающе?       — Буду благодарен. — Тэхён одним глотком допил воду и поднялся, подхватив пальто. — А Ким Сокджин часто обращается к тебе с заказами?       — Ким Сокджин? Из галереи Чона? — Хандзо не торопился допивать воду, он взял стакан с собой и продолжал звенеть льдинками о стекло по пути, проводя Тэхёна по коридору. — Нет, но он мой хороший знакомый, всё-таки почти коллеги, — усмехнулся он и протянул свободную руку. — Позволь, я повешу твоё пальто?       Тэхён передал ему пальто и, подумав, снял с шеи шарф и набросил его на предложенную руку.       — Спасибо. Ходят слухи, что у вас с господином Чоном несколько… натянутые отношения. Это не мешает знакомству?       Перед тем, как достать из шкафа в кабинете вешалку, Хандзо отставил стакан и провёл пальцем по кисточкам на шарфе, как по струнам музыкального инструмента.       — Я бы не назвал это «отношениями», — усмехнулся он, закрыв шкаф, и пригласил Тэхёна к стеллажу за своим столом.       Там за стёклами виднелись не только его любимые работы, но и папки с документами, а в одном из ящиков нашлась картотека.       — Я считаю его успешным и уважаемым человеком, но предпочитаю не впускать в свои дела его любопытный нос. Когда он почему-то решил, что мы должны подружиться, я ему в этом отказал. Вот и все «отношения». Для меня они не натянутые, потому что их просто нет. — Он пожал плечами, открыв ящик.       К нему пришлось наклониться, чтобы кого-то там найти. И пробыть здесь несколько дней, чтобы рассмотреть каждую карточку.       — Тебя интересует кто-то конкретный?       — Стивен Барнс, — напомнил Тэхён. — Его прошлые заказы.       — Стивен Барнс, — повторил Хандзо, проводя пальцем по карточкам, как по струнам. — М-м, вот, прошу. — Он вытащил нужную.       Информация о клиенте, его порядковый номер, даты его заказов и их краткое описание там, конечно, были написаны на японском.       Тэхён прищурился, всматриваясь.       — Ты сам делаешь эти записи? Можно мне переписать? Разумеется, мы гарантируем полную конфиденциальность, это только для расследования.       — Был бы здесь кто-нибудь другой, я бы отказал, потребовав расписку и ещё что-нибудь, — почти улыбнулся Хандзо. — Но тебе, конечно, можно. Пусть это останется нашим секретом, что расписки не было. И да, конечно, я сам это веду, как и очень многое здесь. Присядь. — Он снова отодвинул стул, на этот раз у своего стола в кабинете.       — Спасибо, — поблагодарил Тэхён за всё разом.       Взял со стола чистый лист, достал ручку из кармана пиджака и, разделив его на две колонки — конечно, не так ровно, как сделал бы Чимин — начал переписывать японский текст, сразу записывая перевод напротив в другой колонке.       — Неудивительно, что ты жалуешься на зрение, — проворчал он. — У тебя ужасно мелкий почерк.       — Я привык работать с мелкими деталями. — Хандзо остался у него за спиной, за спинкой стула, но наклонился к столу, опираясь на него рукой, слишком близко к сидящему, но не касаясь и не мешая.       Хотя последнее — весьма спорно, ведь в какой-то момент он повернул к нему голову и скользнул своим жгучим взглядом по линии роста волос, уху, челюсти Тэхёна. Его взгляд был из тех, что ощущался на коже.       — Чонгук, пожалуйста, — ровно попросил Тэхён, — дай мне закончить.       Кто бы знал, чего ему стоил этот спокойный голос, когда от одного взгляда по телу спускалась истома.       — Если пообещаешь задержаться здесь сегодня, то дам, — отозвался тот едва ли не над самым ухом.       Тэхён прикусил губу, сдерживая улыбку.       — Не слишком надолго, — предупредил он. — Меня ждут дома к ужину.       — Великолепно, — выдохнул Хандзо, и даже когда выпрямился, его дыхание как будто осталось рядом с Тэхёном.       Но он больше и правда не мешал, отошёл к другому шкафу и достал оттуда резную деревянную шкатулку, а потом поглаживал её пальцами, поглядывая на Тэхёна за столом, но всё ещё не мешал.       Тот закончил переписывать, сложил лист вчетверо и сунул его в карман пиджака, не комментируя содержание.       — Благодарю. Ну вот, с официальным визитом покончено. — Он повернулся к Хандзо. — Теперь я в твоём распоряжении.       Прозвучало несколько двусмысленно, но напряжённая двусмысленность уже сгустилась в этом кабинете — трудно было добавить к ней ещё что-то.       — Я думал, что не дождусь этих слов. — Хандзо вернулся к столу и поставил перед Тэхёном шкатулку, прижимаясь к столешнице бедром. — Это тебе, открой, пожалуйста.       Внутри Тэхёна ждала искусная, почти изящная в своих мелких деталях брошь в виде головы тигра с золотыми глазами. Маленькие цветные — рыжие и чёрные — стёкла, раскрытая пасть с острыми клыками и золотые глаза. Глаза — всё, что в этой броши было драгоценного.       — Красивый, — заворожённо шепнул Тэхён, протягивая руку к тигру, но не касаясь. — Такой красивый…       Он поднял голову, вглядываясь в лицо дарителя, так и не прикоснувшись.       — Чонгук, сколько это стоит?       — Один поцелуй, — сразу сказал тот, как будто заранее назначил эту цену.       — Я серьёзно. — Тэхён тряхнул головой, отбрасывая волосы со лба. — Какова её цена на самом деле? Я государственный служащий, не могу принимать дорогие подарки. Скажи мне, я заплачу.       — Мне не нужны твои деньги, но, если хочешь, я подготовлю чек. — Чонгук отвёл взгляд в сторону. — Подпишешь.       — Подпишу и заплачу. Всю твою цену, — твёрдо сказал Тэхён и позвал бархатно: — Иди ко мне.       Чонгук подался вперёд, наклонившись резким, но очень точным движением, ухватившись за спинку стула позади Тэхёна.       — Плати. — Но приказом это не звучало, скорее — мольбой.       Тэхён смотрел ему в глаза, только в глаза, когда обхватил его лицо ладонями, погладил брови подушечками пальцев — и прижался к губам, не осторожничая, не медля, сразу раскрывая для Чонгука свои и встречая его язык своим. Бездна напротив больше не казалась устрашающей, в неё хотелось окунуться, она сулила сладкий жар, что уже разливался от кончиков пальцев по всему телу. Чонгук обхватил его руками за плечи и потянул на себя, потому что эта плата не обещала быть мелкой, а болью в позвоночнике от неудобной позы расплачиваться потом не хотелось.       Не разрывая поцелуя, Чонгук прижал Тэхёна к стеллажу, жадно скользя языком глубже в его рот, прихватывая губы по очереди, пробуя всё и сразу, не отпуская, не оставляя шанса решить, что достаточно. И точно так же — не отрываясь, крутанулся с ним обратно и усадил прямо на стол, так удачно вписался между его колен, обнял голову в ответ и чувственно прикусил край его верхней губы: она сразу приглянулась немножко больше, чем нижняя, своим изгибом.       Сердце колотилось, как бешеное.       Тэхён требовательно сжал колени, прижимая его ещё ближе.       — Я не твой постоянный покупатель, мне скидки не нужны, — выдохнул он между поцелуями.       И застонал низко, всё так же глядя в глаза, вновь погружаясь в жаркий рот, то ли в борьбе, то ли в ласке.       Чонгук застонал вместе с ним, сгребая его волосы в охапку, сжимая их и заставляя запрокинуть голову.       — А что, разве я предлагал тебе скидку? — заведённо проурчал в его шею и приник к ней жарким поцелуем.       Наверное, шарф Тэхёну понадобится носить несколько дней, не снимая, даже на работе.       Тот было засмеялся, но тут же оборвал себя, прижимая голову Чонгука ближе, выгибая шею навстречу. И пяткой подтолкнул, побуждая продолжать. Ласки Чонгука были контрастными: он то прикусывал кожу, засасывал, то нежно облизывал; то рычал над ухом, когда добрался и до него; то почти скулил, втягивая носом запах чужих волос и кожи. И когда резко и даже грубо сдёрнул с плеч Тэхёна пиджак, только тогда уточнил, запоздало:       — Можно?       Тэхён длинно выдохнул, пользуясь передышкой, и хрипло выдавил:       — Волосы распусти…       Чонгук наклонил к нему голову, выгнулся, подставляя хвост под его руки.       — Сделай это сам, — попросил он, слегка вздрагивая.       Перед Тэхёном как будто склонился дикий зверь, предлагавший приручить его. Тот прижал волосы пальцами и ладонью, обхватывая, чтобы не причинить боли, а второй рукой потянул заколку. Чёрная шёлковая волна обрушилась на него, и Тэхён затрепетал ноздрями, втягивая запах, зарылся пальцами, нежно, пока знакомился с ними, как с живым и самостоятельным организмом.       Чонгук откинулся назад, жмурясь и выдыхая:       — Тэхён…       Может быть, его имя никогда не звучало так сладко, жадно и благодарно одновременно.       Он сам заслушался бы, если бы не слышал только стук своего сердца, самый драгоценный звук в его жизни, который не могла заменить ни одна музыка.       — Держись за шею, — выдохнул Чонгук, подхватывая его под бёдрами и приподнимая над столом. — Мы пойдём в другое место.       Тэхён ахнул от неожиданности, чуть запоздало обхватил шею Чонгука руками. Склонился к этой шее и провёл по ней губами, остановившись в нежном местечке под ухом, где стук сердца чувствовался отчётливее всего.       Далеко идти не пришлось — всего одна дверь и недлинный коридор, звенящие шторы и мягкая постель в конце пути, на которую Чонгук упал вместе со своей ношей, но очень скоро приподнялся, чтобы откинуть волосы назад и оглядеть то, что принёс, как добычу, клад, как сокровище.       — Снимешь с меня рубашку? — Перекинув через него ногу, Чонгук сел прямо на бёдра Тэхёна, отпустив свои волосы.       — Это… — Тэхён перевёл дыхание. — Всё ещё поцелуй?       Но волосы потянул к себе, лаская их кончики.       — Да, это всё ещё поцелуй, — подтвердил Чонгук резко и более ласково: — Пожалуйста, Тэхён, сними.       Тот кивнул, принимая условия, опустил руки на его плечи, огладил их, слегка сжал и начал медленно расстёгивать тугие пуговицы, раздвигая полы рубашки с каждой одержанной победой над мелкими круглыми противниками шире и шире. Смотрел на обнажающуюся кожу, на мышцы пресса, на живот — и пока не прикасался к манящему скульптурному великолепию.       Чонгук нетерпеливо вытянул руки из широких рукавов, дёрнул плечами — и рубашка упала где-то позади. Его тело не обошлось без татуировок и шрамов, причём и то, и другое его только красило, как и многих мужчин. Чонгук подался вперёд, волосы рассыпались по обнажённым плечам и устремились к Тэхёну быстрее, чем он снова коснулся его губ, это же всё ещё поцелуй, можно сказать, что он просто прилично затягивался, а в постели ощущался правильнее и ещё горячее.       Тэхён снова встретил его губы и застонал уже в голос под шёлковым потоком, с нажимом провёл ладонями по широкой спине, чуть отстранился, только чтобы впиться в плечо и тут же зализать след на коже.       — У тебя такая тонкая талия, что, кажется, я ладонями её обхватить могу, — прошептал он, останавливая руки на этой самой талии.       Про ладони он преувеличивал, конечно, но контраст с широкими плечами действительно создавал такой эффект.       — Мне тоже нужно найти у тебя что-то, что я могу обхватить ладонями, — заулыбался Чонгук белозубо и даже задорно. — Сейчас, дай мне минуту…       Он рывком перекатился на спину, утягивая Тэхёна за собой, усаживая его на себя, а потом обхватил ягодицы.       — Нашёл! — И хрипло засмеялся, сжимая их.       Тэхён зажмурился, глуша стон запястьем, и тут же несильно ударил Чонгука в плечо.       — Ну это уже точно не поцелуй, — засмеялся он. — Притормози.       Чонгук поднялся на одном локте, приближаясь к его губам, вторую руку он оставил на месте.       — Это всё ещё поцелуй, — упрямо прошептал, касаясь его рта губами, пока говорил, а потом длинно лизнул их кончиком языка и оставил приоткрытыми, приглашая продолжить.       Можно ли было не воспользоваться таким гостеприимством?       Тэхён скользнул внутрь, вылизывая его рот изнутри, жадно, требовательно, словно допустили к редкому лакомству или источнику с живительной водой. Прижав его бёдра к себе крепкой рукой, Чонгук зафиксировал их почти намертво, а потом дёрнул своими вверх, так что в поцелуе полыхнуло, обожгло взаимным стоном, неразделимым на голоса, прозвучавшим так стройно с двух сторон, словно до этого были многочасовые репетиции.       Когда звук истаял, Тэхён опустился сверху, прямо на грудь Чонгука, вжался лицом между его плечом и шеей и попросил жалобно:       — Хватит. Остановись, пожалуйста.       Руки Чонгука обняли его спину, встретились за ней и сомкнулись в кольцо.       — Хорошо, — выдохнул он, смиряясь, следуя этой просьбе, но не отпустил, да и звук из груди никуда не делся, даже когда с напряжением во всём теле удалось справиться.       Тэхён прикрыл глаза, успокаивая дыхание, усмиряя жажду внутри.       — Расскажи про меч, — напомнил он, потому что иначе снова начал бы целовать, вопреки собственной просьбе.       — Да ты издеваешься, — восхищённо рыкнул Чонгук. — Прямо сейчас? Ладно… Я попробую.       Он не отпускал Тэхёна ни на секунду своего рассказа, не давал ему отстраниться и посмотреть на себя, сжимал его руками и говорил медленно, неторопливо, точно погружал его в этот рассказ, как в сновидение.       — Я вырос в приёмной семье, моя мать и отец — приёмные, они были японцами, у них не было своих детей, но они очень хотели их завести. Моя настоящая мать попала в Америку нелегально, еле сводила концы с концами, умудрилась забеременеть, неизвестно от кого, она работала в их доме и умоляла её не увольнять, когда понесла… Они предложили ей родить и отдать ребёнка. Сначала она думала, что это очень хорошая мысль, она планировала остаться в доме и нянчить меня, а у меня было бы всё, но, когда я родился, они предложили ей золотой слиток, только бы она ушла и забыла обо мне. И она ушла. Я знаю об этом, потому что все годы в концентрационном лагере, всё моё раннее детство, когда было совсем туго, я постоянно слышал это в свой адрес от них. Я стал не желанным ребёнком, а обузой, которую нужно было как-то кормить и растить, когда сами не понимали, проснутся ли они завтра. Я слышал это и позже, когда разочаровывал их, что я не стоил этого золота, ни грамма его не стоил. Когда они решили уехать в Японию, я отказался. Я тогда был ещё совсем юным, мне некуда было идти, кроме как «к своим». Японская община, оставшаяся здесь, была довольно сплочённой, все друг друга знали, стали осваиваться, заняли целые районы, ну, в частности — этот, в котором мы сейчас. Сюда-то я пришёл, к тем, кого я знал. Попросился на работу… Оказалось, что корейцев сюда тоже прибивало, я не был такой единственный. Американцам-то вообще плевать, по сути, кто ты, если ты их обслуживаешь и говоришь на японском — ты японец. Я, понятное дело, на нём прекрасно разговаривал, даже лучше, чем на английском.       Чонгук перевёл дыхание и продолжил:       — Здесь, в этом доме я задержался надолго. Я пытался доучиваться сам по себе, у меня была семья, уже не приёмная, своя. У меня была здесь подруга, она тоже была из Кореи, её фамилия была Ким, как у тебя… Она мне показывала, что значит «золото». Золото, которое я всегда ненавидел. Которого я не стоил. Даже грамма. А потом вдруг полюбил. И золото, и драгоценности… Сначала я начинал с каких-то простых поделок, вовсе не из драгоценных металлов, но я стал делать украшения из всего, что валялось вокруг. Потом стал копить деньги, чтобы сделать что-то более красивое, чтобы подарить своей подруге не хлам, а настоящее украшение… Но я не успел, здесь была очень страшная для всех ночь. Делёжка территории и отстаивание прав. Она умерла у меня на руках, Тэхён, а я так и не успел ей сделать что-то по-настоящему красивое. Я готов был вытянуть из себя все жилы и кости, чтобы всё-таки сделать. Даже когда она не видела… Даже когда она не могла улыбнуться и похвалить. И я сделал. Первое, что я сделал из настоящего золота — это рукоять моего меча. Там его, конечно, меньше килограмма, больше украшение и детали, но… В общем, поэтому он золотой. Я надеюсь, не слишком сумбурно получилось, твоя близость мешает стройности моих мыслей.       — Извини, — прошептал Тэхён ему в шею, когда прозвучали последние слова и Чонгук замолчал. — Извини меня, я был несправедлив.       — Ничего, — мягко отозвался Чонгук и помолчал какое-то время. — Я своеобразно реагирую на эту фамилию, Сокджин может подтвердить. — И усмехнулся. — Но от него моё сердце вновь не билось, как от тебя. Оно перестало биться в ту ночь, а когда ты коснулся моего меча — я снова его услышал. Я знаю, что оно билось и всё это время, между этими событиями… Но я его не слышал. Даже когда я дрался не на жизнь, а насмерть, когда у меня сделали первый крупный заказ, когда я выкупил этот дом — оно молчало, Тэхён, ты понимаешь?       Тот пошевелился, приподнимаясь, чтобы снова коснуться губ, ответить не словами, а поцелуем, нежным и почти невесомым. Скользнув по спине вверх, руки Чонгука зарылись в его волосы, чуть задержавшись перед этим на плечах, чуть сжав шею.       — Я… хотел пригласить тебя на ринг, побоксировать, когда мне сообщили, что ты приедешь. Но так мне тоже очень нравится, — прошептал он и снова поцеловал, глубже, крепче и дольше.       — Мне придётся прийти к тебе ещё раз, — улыбнулся Тэхён.       — Чтобы узнать, почему именно тигр? — улыбнулся Чонгук в ответ, зачёсывая назад его мягкие пряди.       — Чёрт тебя дери, Чонгук, в этом тоже есть глубокий смысл? — Тэхён не сдержался, фыркнул, заглушая смешок в его плече. — Я слишком примитивный человек, я подумал, что он просто красивый.       — Конечно, есть, — ласково усмехнулся тот. — Во всём есть глубокий смысл. Во всём, что я делаю, Тэхён. Так что тебе придётся приходить снова и снова, чтобы находить его. Я постараюсь, чтобы ты не разгадывал мои загадки сам… Мой примитивный человек.       — Я приду к тебе побоксировать, — решил Тэхён. — А про тигра ты мне расскажешь, когда я приглашу тебя на ужин. Идёт, мой глубокий мастер?       — Идёт. — Чонгук расплылся в слишком довольной улыбке и прижался носом к его плечу. — Я съел твою шарлотку в тот же день, а потом бегал весь вечер, чтобы талия не стала толще. — И засмеялся туда же.       Тэхён фыркнул на это признание, запустил пальцы в его волосы, перебирая их с невинной чувственностью. Позволил себе ещё немного насладиться этими объятиями и нехотя отстранился.       — Прости, мне пора. Меня ждут дома.       Чонгук нашёл в кровати сброшенную рубашку, надел на плечи и потребовал:       — Сначала застегни обратно.       — Смотри, я потребую, чтобы ты надел на меня пальто. — Тэхён вступил в новый бой с пуговицами, и застегнуть их было не проще, чем расстегнуть. — В них тоже есть глубокий смысл, — проворчал он на четвёртой, — и я даже понимаю какой.       — Какой же? — любопытно спросил Чонгук, наблюдая за ним. — И если ты завяжешь мне волосы, я надену на тебя обувь, завяжу твой шарф, приколю твою брошку… И ещё раз поцелую прямо у дверей, прижав к ним так, что ты передумаешь уходить.       Тэхён длинно выдохнул, пробежался краем языка по разом пересохшим от таких перспектив губам.       — Идёт, — подтвердил он. — А с пуговицами… Их же невозможно застегнуть, держа ткань на весу. Я постоянно прикасаюсь к тебе. Это точно неспроста.       — Ну вот, догадался, — фыркнул Чонгук и притянул его к себе для нового поцелуя.       Их было ещё несколько: когда Тэхён справился с заколкой и волосами Чонгука. Когда Чонгук отвёл его к выходу через кабинет, а там поцеловал, и до того, как надел обратно пиджак и пальто, и после этого.       И шарф повязал, и брошь приколол, всё, как и договорились. И прижал там же, ещё до того, как отвёл обуваться. Прямо к двери кабинета.       — Пожалуйста, приходи поскорее, — требовательно заявил в губы и накрыл их своими.       — Я приду, — пообещал Тэхён. — Приду к тебе.       И снова подставил истерзанную шею — что уж теперь, шарф всё равно станет его спутником на всю неделю. Чонгук буквально вгрызся в неё, но тут же сбавил обороты, хотя след от зубов на карамельной коже остался. А у дверей, надев на Тэхёна обувь, повторил всё то же самое, но с другой стороны. В этом тоже был глубокий смысл — для симметрии.       — И приготовь мне чек, — напомнил Тэхён строго. И добавил ласково: — Пожалуйста.       Чонгук обещал приготовить чек, а Чимин приготовил ужин, как и обещал. Приготовил на всех, даже тех, кого пока ещё не было дома: Намджуна, Соджуна и Астрид. Девушка приехала из школы раньше остальных, помогла ему с уборкой и Ханбином: тот постоянно спрашивал её про школу и очень полюбил сидеть рядом, пока она занимается, всё мечтал, как тоже будет так приходить домой и делать домашние задания. Чимин пока оставил их вдвоём, отложил две порции и отнёс их в крыло Тэхёна, несмотря на прохладную погоду — бегал между дверьми в тапочках и домашней одежде.       Пока Тэхёна не было, Чимин решил немного почитать, вспомнил, что так и не закончил «Демиана» — до сих пор! — и долго искал, куда положил ту самую книгу. Почему в ней оказался тот самый браслет, который прислал ему Юнги?       Чимин сел с ним на диван и долго крутил в пальцах, разглядывая. Он всегда был равнодушен к украшениям. Был. Но когда смотрел на это, то надежда почему-то оживала, она крепла, она теплилась, плавила застывший лёд на сердце.       В тот ужасный вечер, когда Юнги поцеловал его, а потом бросил, Чимин всё-таки забрал второе кольцо со столика, правда, совсем не помнил, как и зачем. А сейчас он нашёл их, оба кольца, соединил вместе и продел в них конец браслета. Застегнул на левом запястье и потряс рукой. Может, это было непривычно и даже не совсем удобно. Но почему-то так ему было легче.       Чимин взял книгу левой рукой и продолжил читать с того места, на котором остановился.       Порой меня охватывало недовольство и мучило желание. Я думал, что у меня больше не хватит сил видеть её рядом с собой и не заключить в объятье. И это тоже она замечала сразу. Когда я однажды несколько дней не приходил, а потом смущённо явился, она отвела меня в сторону и сказала:       — Не надо держаться за желания, в которые вы не верите. Я знаю, чего вы желаете. Вы должны научиться отказываться от этих желаний или желать вполне и по-настоящему. Если вы сумеете попросить так, что в душе будете вполне уверены в исполнении своего желания, то оно и исполнится. А вы желаете и тут же в этом раскаиваетесь, и потому боитесь. Всё это надо преодолевать. Я расскажу вам одну сказку.       И она рассказала мне о юноше, влюблённом в звезду. Он стоял у моря, простирал руки и взывал к звезде, он мечтал о ней и обращал к ней свои мысли. Но он знал или полагал, что знает: человек не может обнять звезду. Он считал, что это его судьба — любить светило без надежды на исполнение желания, и на этой мысли построил всю свою жизнь как поэму о покорности судьбе и немом, непрестанном страдании, которое сделает его лучше и чище. Но все его помыслы были направлены на звезду. Однажды он снова стоял ночью у моря, на высоком утёсе, и смотрел на звезду, и сгорал от любви к ней. И в миг величайшей тоски он сделал прыжок и ринулся в пустоту, навстречу звезде. Но в самый миг прыжка он подумал с быстротой молнии: это же невозможно! И тут он упал на берег и разбился. Он не умел любить. Если бы в тот миг, когда он прыгнул, у него нашлась душевная сила твёрдо и непреклонно поверить в исполнение желания, он бы взлетел и соединился со звездой.       — Любовь не должна просить, — сказала она, — и не должна требовать, любовь должна иметь силу увериться в самой себе. Тогда не её что-то притягивает, а притягивает она сама. Синклер, вашу любовь притягиваю я. Если она когда-нибудь притянет меня, я приду. Я не хочу делать подарки, я хочу, чтобы меня обретали.       А в другой раз она рассказала мне другую сказку. Жил-был человек, который любил без надежды. Он совсем ушёл в свою душу и думал, что сгорает от любви. Мир был для него потерян, он не видел ни синего неба, ни зелёного леса, ручей для него не журчал, арфа не звучала, всё потонуло, и он стал несчастен и беден. Но любовь его росла, и он предпочёл бы умереть и совсем опуститься, чем отказаться от обладания красавицей, которую он любил. Он чувствовал, как его любовь сжигала в нём всё другое, а она становилась мощнее, она притягивала, и красавице пришлось повиноваться, она пришла, он стоял с распростёртыми руками, чтобы привлечь её к себе. Но став перед ним, она вся преобразилась, и он, содрогаясь, почувствовал и увидел, что привлёк к себе весь потерянный мир. Она стояла перед ним и отдавалась ему; небо, лес и ручей — всё великолепно заиграло новыми, свежими красками, бросилось к нему, принадлежало ему, говорило его языком. И, вместо того чтобы обрести только женщину, он обнял весь мир, и каждая звезда на небе горела в нём и сверкала радостью в его душе… Он любил и при этом нашёл себя. А большинство любит, чтобы при этом себя потерять.       Тэхён вернулся к ужину, сначала заглянул к детям, поцеловал обоих, на что Астрид сморщила носик и лукавым шёпотом спросила на ухо, где он был — на работе или свидании, а потом уже вернулся в их с Чимином крыло.       — Я дома, — возвестил он, разуваясь и вешая пальто.       Но шарф пока разматывать не стал, прошёл в гостиную прямо в нём, склонился губами к макушке Чимина и отдал ему сложенный переписанный лист.       — Вот, все заказы Барнса. Я перевёл, но можно попросить Намджуна, чтобы он посмотрел, в паре мест я не очень уверен.       — Ну и как всё прошло? — Чимин отложил книгу и повёл его на кухню, где усадил за стол, поставил перед ним тарелку с ужином, разогрев, и сам сел рядом. — Тебе холодно что ли? Почему ты не снимаешь шарф?       — Немножко, — с заминкой признался Тэхён, потому что с того времени, как Чонгук окончательно его отпустил, жара его ладоней не хватало.       Он размотал шарф и бросил его рядом. Скоро, очень скоро Чимин и на него начнёт ворчать и наводить порядок.       — Всё хорошо прошло, я задал ему вопросы, он был очень… приветлив. Позволил переписать данные из картотеки по Барнсу. В целом, там ничего криминального, я пока не вижу, за что можно зацепиться…       Но в голосе не было разочарования, наоборот, Тэхён, сам того не желая, звучал как сытый довольный кот.       — Тэхён, — почти строго сказал Чимин, дотянулся до шарфа и отложил его подальше от стола, а потом ахнул, прижимая ладонь ко рту. — Он что, затолкал тебя в клетку… с тиграми? — наконец заметил и брошку на лацкане пиджака.       Сложно было её не заметить, даже после россыпи отметин на всей шее.       — Нет, — напарник удивлённо на него воззрился, потом тронул рукой шею. — Совсем ужас? Я сам ещё не видел…       Чимин подсел к нему поближе, рассматривая.       — Боже, тебе не больно? Тебя как будто звери какие-то погрызли! Это он? Хандзо? И ты ему позволил?!       — Может, и будет больно, к ночи, — легкомысленно фыркнул Тэхён. — Но когда он их оставлял, было так сладко… Так сла-а-дко, Чиминни, — он улыбнулся мечтательно. — Меня давно никто так не целовал.       Наверное, так — никогда.       — Это нужно чем-то обработать, — насупился Чимин и отодвинулся к своей тарелке. — И я не буду спрашивать, только ли на шее у тебя есть такие следы. Не буду.       — Ты ещё скажи прививку от бешенства сделать. — Тэхён хохотнул. — Больше никаких следов. Это был только поцелуй, Чимин.       Не то, чтобы он сам в это верил. То, что между ними происходило, меньше всего тянуло на это простое определение — «поцелуй».       — Ты ужинать будешь или нет? — фыркнул тот и потянулся за салатом, сверкая своим браслетом.       — Буду, конечно, — согласился Тэхён, но вместо этого поймал его руку, рассматривая украшение. — Не видел у тебя его раньше. Красивый.       Увидел два кольца на браслете и чуть нахмурился.       — Это мой браслет надежды, Тэхён-а, — объяснил Чимин. — Мне так легче. И если ты сейчас же не попробуешь то, что я приготовил, я тебя сам съем.       После Хандзо и его зубов Чимин был разве что домашним котом, но Тэхён отнёсся к угрозе серьёзно, придвинул себе тарелку и расплылся в блаженстве, попробовав.       — Вкусно, — похвалил он. — «Браслет надежды» — звучит очень здорово.       С точки зрения Тэхёна, это только длило агонию потери, но это Чимин должен был пережить сам. Тэхён только мог быть рядом. Даже родственная душа не может забрать хотя бы часть боли. Он сам проходил через боль потери, помнил, как это, и знал, что помочь, по-настоящему помочь, Чимину может только время.       Оно, как бы это банально не звучало, лечит всё.