Великая сила искусства

      Юнги вынес Хосока на руках, прижимая к себе и тихо бормоча что-то успокаивающее. И так же, не отпуская, сел в кресло в кабинете Сокджина, закрыв дверь плечом.       — Пожалуйста, не плачь, — шептал он, гладя его по плечам. — Ну что ты…       — Как… Как это вообще возможно? — Хосок глотал слёзы, но они всё равно лились по его лицу.       Хватался за плечи Юнги, но словно не чувствовал ничего руками — и сжимал сильнее.       — Как ты… выжил и оказался здесь?       — Так получилось, — беспомощно сказал тот, потому что ну как тут объяснить всё, что у них произошло. — Я попросил избавить тебя от колье, и был придуман этот план. Я вообще в тот момент был не в Штатах.       — А я столько времени винил себя в твоей смерти, Мин, твою мать, Юнги! — Следом за слезами на Хосока накатывала уже почти истерика. — Я столько раз просил у тебя прощения! Мысленно! И в голос — на твоей могиле! Какого чёрта ты молчал, что ты жив? Почему все об этом знали, кроме меня?       — Откуда я должен был об этом знать? — изумился Юнги. — Откуда, Хосок? Ты велел мне не появляться! Ты сказал, что больше не хочешь меня видеть. Я должен был отправить тебе открытку?       — Смотрите-ка, какой послушный! — взвился Хосок, хватая его за грудки. — Один раз сказал — и всё, он исчез из моей жизни!       Конечно, поцеловать Юнги сейчас было не самой лучшей идеей, но у Чон Хосока было много не самых лучших идей. И только так он мог успокоиться, целуя совсем не ласково.       — Очень, — шептал Юнги в тот поцелуй, — очень послушный. Я никогда не хотел тебя расстроить, Хосок, клянусь. Никогда не хотел, чтобы ты плакал… Если бы я знал…       Юнги не мешал ему выплёскивать свою боль и злость, только держал нежно и крепко.       — Прости меня, прости, пожалуйста, — Хосок прижимался лбом к его лбу, повторяя это несколько раз, и снова поцеловал. Уже спокойнее, но глубже.       — Тебе не за что извиняться. — Юнги отстранился, едва ощутимо, но твёрдо. Прижал его голову к себе, снова поглаживая. — Я тебя никогда ни в чём не винил. Это я виноват. И не сердись, ради бога, я впервые с того времени появился у Сокджина. Он тоже ничего не знал наверняка. Я просто пришёл с Чимином навестить его друзей.       — С Чимином? — переспросил Хосок, поднимая голову. — Что вас связывает с ним? Он же… агент?       Юнги опустил взгляд на свои руки, крепко удерживающие мужчину. На пальцы, один из которых обвивал драгоценный ободок от Тиффани.       — Судьба и чувства, — ласково сказал он. — Они связали нас накрепко.       — О, господи! — Хосок подскочил, словно сидел на десятке фальшивых полотен, которых до сих пор боялся. — Вы… вместе? Он же с меня голову снимет! — И прижал ладонь к своим губам, замолчав на какое-то время.       И далеко не сразу убрал руку.       — Я как будто вошёл в этот дом и попал в какой-то невероятный, очень странный сон, где ты жив и… с агентом Паком тебя связывают чувства! — проговорил он, таращась на Юнги уже стоя.       — Мы вместе, — улыбнулся он, поднимаясь и усаживая собеседника в кресло. — Зачем Чимину твоя голова, не придумывай.       Он отошёл к столу, налил воды в высокий стакан.       — Вот, выпей. Я понимаю, это всё звучит как фантасмагория. Прости меня, пожалуйста.       Привычным движением опустился на пол и подхватил сначала одну ступню Хосока, а потом вторую — не порезался ли, идя по осколкам?       — Перестань. — Тот выпил всю воду залпом и протянул обратно уже пустой стакан. — Это ужасно заводит меня. Тебе это нужно?       — Мог бы сказать об этом пару лет назад, — буркнул Юнги, отпустив, только когда уверился, что порезов нет. — И я бы тебя не изводил.       — Меня это не изводило. Мне это нравилось. Мне нравился ты, Мин Юнги, очень сильно нравился. Пока не напугал меня до чёртиков этим бриллиантом. Ты действительно очень сильно меня напугал. Ты меня разозлил. И почти уничтожил им. Но я не виню тебя, не могу… Мне не хватает тебя в галерее, в моей жизни, не хватает наших пусть редких, но тёплых встреч и разговоров… Я тосковал по тебе. Винил себя и тосковал. Когда я сказал, что больше не желаю тебя видеть… то был не прав.       — Я виноват, Хосок. — Юнги поставил стакан на стол и вернулся на пол. — Ты мне тоже очень нравился, всегда, и я хотел впечатлить тебя. Чем-то уникальным, особенным. Показать тебе, какой ты особенный для меня. И я напугал тебя. Я должен был подумать, чем это может обернуться. Предусмотрел всё, кроме твоей реакции. Мне казалось, всё будет в порядке, всё под контролем, но я не учёл твоих чувств. Мне тоже тебя не хватает. — Он посмотрел с мольбой. — Можно я буду иногда заходить? Если ты позволишь? Если ты хочешь?       — Конечно, — вздохнул Хосок, рыская по карманам в поисках сигарет.       Руки до сих пор тряслись, но эмоции укладывались внутри, осознание реальности происходящего приходило, пусть и медленно. Новой реальности, в которой были немного другие правила.       — Будешь?       Хосок протянул Юнги сигарету, надеясь, что Сокджин простит им это — курение в кабинете без разрешения.       — Спасибо, — поблагодарил тот сразу за всё.       Затянулся и обвёл глазами кабинет в поисках чего-то, что можно использовать как пепельницу.       Хосок молча курил, даже не осознавая, что пепел падает ему на колени.       — А Хандзо здесь что делает? — Вдруг вспомнил, что его тоже заметил.       — Сопровождает Ким Тэхёна, — отозвался Юнги, остановив свой выбор на оставленной в кабинете чайной паре.       Блюдце мейсенского фарфора, наверное, никогда не подвергалось такому унижению, но сейчас Юнги смёл в него пепел прямо с чужих колен и пристроил на подлокотнике.       — Давай докурим и вернёмся в гостиную, — предложил он. — Наверное, все уже изволновались.       — Кто бы мог подумать, — проговорил Хосок почти неслышно. — А где ты живёшь сейчас? Сейчас я докурю...       — В Сан-Франциско? Остановился в отеле, в другом… А так, большую часть времени в Вайоминге. Не торопись. — Юнги и сам неспешно затягивался, успокаиваясь.       — Надо попросить у Сокджина что-нибудь покрепче вина… и извинений, — наконец сказал Хосок, поднялся и подал Юнги руку.       Тот обхватил его ладонь, глядя тем же свободным и счастливым взглядом, как в те дни, что он писал портрет в голубом зале, и легко поднялся на ноги.       — Не сердись на него, пожалуйста. Он увидел меня полтора часа назад, — попросил он. И признался, глядя в глаза: — Я так рад, что мы поговорили. Что всё это больше не стоит между нами.       — Я не знаю, рад я или нет. Потому что пока вообще ничего не понимаю — голова кругом. Камень с души у меня точно исчез. И то, что ты жив… Это правильно, Юнги.       — Спасибо. — Глазами тот говорил больше, чем словами.       Распахнул окно, чтобы проветрить, открыл дверь кабинета, и они оба вернулись в гостиную.       — Все живы? — Сокджин смотрел встревоженно.       Принял Хосока буквально из рук в руки, довёл до дивана и усадил.       — Виски или коньяк?       — Коньяк. Прости, я наделал тут шума. — Он оглядел пол — уже всё убрали.       Чонгук с Тэхёном по-прежнему сидели с девочкой. Маленькая принцесса почти не испугалась громкого звука, ну или Тэхён её потом успокоил. Или они оба.       Намджун пересел к Ханбину на диван. А Чимин сидел в кресле с бокалом виски и просто смотрел на этот бокал. Он поднял взгляд, когда Юнги вышел, следил за каждым его шагом и движением.       — Всё нормально, — добавил Хосок негромко.       Юнги едва заметно кивнул Сокджину и подошёл к Чимину, присел на подлокотник его кресла.       — Виски после вина? — Он бросил выразительный взгляд на бокал. — Не самое полезное сочетание, голова будет болеть.       Он говорил мягко и негромко, только для Чимина. Тот поднял глаза, полные волнения и жгучей ревности.       — Вы всё решили? — И голос звучал сухо, потому что Чимину пришлось сдерживаться.       Сдерживать всё внутри. Убирать осколки, когда хотелось рвануть следом и вмешаться в разговор, в котором ему не было места, хотелось вновь закрывать Юнги собой, хотелось развернуться к нему лицом — и чтобы вместо Хосока он видел только его. Чтобы Мин Юнги вообще никогда не видел Чон Хосока.       И не носил его никуда на руках, что бы ни происходило.       Даже если бы этот дом сейчас загорелся от того, что приходилось сдерживать Чимину. Даже если бы Чимин вышел из пожара самостоятельно, а Хосок остался. Даже в этом случае Юнги не мог его вынести на руках. Но вынес бы — и это Чимина просто разрывало.       — Да, мы поговорили, всё хорошо, — кивнул Юнги, поглаживая его пальцы. — Не тревожься, дорогой.       Он неосознанно использовал слово, которым его называл сам Чимин, только привыкая к ласковым обращениям.       — Извини, что заставил тебя волноваться, — добавил он, вглядываясь в его глаза.       Чимин крепко схватил его за пальцы и выпил всё содержимое бокала залпом, прежде чем отставил его и сказал тем же тоном:       — Я с тобой позже об этом поговорю. Не хочу устраивать сцен в гостях.       Юнги растерянно моргнул и кивнул.       — Хорошо, как скажешь. — И посмотрел на Чимина ещё более встревоженно, чем на Хосока.       Вздохнул глубоко, прежде чем спросить:       — Мы продолжим рисовать?       Ханбин закивал, дотянувшись до блокнота, и Намджун освободил Юнги место рядом с ним. Нужно было обновить всем выпивку и начать какой-то отвлечённый разговор.       Чимин не помнил, о чём они ещё говорили, но всё ещё следил за каждым действием Юнги, не сводя с него взгляда, как будто тот мог просто исчезнуть, если Чимин вдруг отвернётся.       Под конец вечера Чонгук предусмотрительно утащил Тэхёна в сторону и предложил поехать к нему, а завтра с утра они как раз могли пойти в мастерскую. Он же и сел за руль, выпив меньше всех, и высадил Чимина с Юнги уже у дома.       Чимин слегка пошатывался, но Юнги он увёл за собой внутрь очень упрямо, усадил его на диван в гостиной, стянул с него куртку и сел напротив, налив себе ещё виски.       — Знаешь, чего я боялся больше всего, пока вы были там и обсуждали свои проблемы? — произнёс он, всё так же жгуче глядя на супруга.       — Не знаю, — мягко сказал тот. — Тебе хватит пить, Чимин.       — Я хочу забыть об этой картинке перед глазами. — Ответ звучал резко. — О том, как ты его уносишь и дверь закрывается прямо передо мной!       Чимин сжал бокал так сильно, что пальцы побелели.       — Я хочу забыть об этом, Юнги!       Тот смутился. Отвёл на миг взгляд, подбирая слова, которые могли бы объяснить.       — Ты же понимаешь, что это был разговор не для гостиной? Мы бы всем мешали, перепугали детей… Сцена и без того была ужасно неловкой.       — А ты понимаешь, что я… ревную тебя? Ревную тебя к нему так же сильно, как люблю тебя? Ты это понимаешь, Юнги?       Чимин отставил бокал на последнем слове, чтобы не разбить ненароком — хватит с них сегодня осколков на полу.       — Я никогда об этом не думал, — признался Юнги после недолгого молчания. — Прости, я не представлял, что ты ревнуешь, да ещё так сильно.       Пожалуй, о случившемся сегодня между ним и Хосоком поцелуе лучше молчать до конца жизни.       — Очень сильно! — Чимин вскочил, на него снова накатывало то, что хотелось стереть из памяти. — Я так боялся, что ты выйдешь оттуда с ним и снова скажешь мне, что не хочешь меня. Я так этого боялся, что едва не сбежал!       — Этого бы никогда не случилось, — возразил Юнги. — Никакой разговор с Хосоком не изменит моего отношения к тебе. Чимин, дорогой… Прошу тебя, не сомневайся в моих чувствах.       Агент сам остановился рядом и ухватился за его шею.       — Тогда почему ты носишь на руках его? Что мне нужно сделать, чтобы ты взял на руки меня сейчас? Заплакать? — зарычал он.       — Ради бога, только не это! Я не вынесу, если ещё и ты будешь из-за меня плакать, — пробормотал Юнги и поднялся на ноги, подхватывая супруга за плечи и под колени. — Тебе достаточно просто пожелать этого вслух, — твёрдо сказал он.       И медленно, тяжело ступая, понёс Чимина вверх по лестнице, в его спальню.       Тот держался крепко и всё ещё вздрагивал в его руках, даже когда оказался в постели, словно замёрз за этот вечер до костей.       — Юнги, я сам ненавижу это чувство… Я ничего подобного никогда не испытывал. И я не знаю, как с ним бороться. Просто хочу, чтобы ты знал — я ужасно боюсь потерять тебя. Я сомневаюсь в том, что я для тебя лучше других. У Хосока, в конце концов, ноги длиннее… — проговорил он уже в постели, прижимаясь всем собой и не поднимая глаз. — И я не могу тебе говорить, что делать постоянно. Для меня важно то, что хочешь ты. Ты захотел взять его на руки и унести — ты это сделал. И совсем не подумал, что подумаю я. Что я почувствую. Я тебя не виню, но это… Это ранит, Юнги. Это больно… И эта боль не из приятных.       — Чимин…       Юнги обнял его, согревая и защищая от всего мира. Хотя кто мог защитить Чимина от самого Юнги, от его ошибок?       — Ты мой супруг. Я ношу кольцо, которое ты надел мне на палец. Тебе я звоню, к тебе приезжаю и тебе рисую. Не Хосоку. Твои ноги я целую. Твои губы, лицо, плечи, всё тело. Тебя я люблю, Чимин. Прости, если я причинил тебе боль, я… растерялся и испугался за него. Это всё было так неожиданно.       — Я тоже испугался, — подтвердил тот, всё-таки тихонько всхлипнув в шею. — Поцелуй меня, пожалуйста? Я могу забыть об этом либо напившись, либо от твоих поцелуев…       Юнги поцеловал, неожиданно жёстко, требовательно, почти зарычав, потому что не знал, как ещё ему убедить Чимина. Как объяснить, что тот для него — самый дорогой? Смял нежные губы жарким напором, терзая их.       Юнги ненавидел собственное бессилие, а эмоции оставляли его беззащитным. У него не было аргументов против эмоций.       Только поцелуи. Только руки, что потянули прочь свитер Чимина. Только зубы, что на краткий болезненный миг впились в плечо, отчего Чимин заскулил, сжимая любимую спину руками, широко приоткрывая рот под чужим напором, а потом не закрывая, переходя на стон.       Обхватил супруга ногами крепко-крепко, перекатываясь на спину и сжал изо всех сил. Действия Юнги вышибали из него случившееся, не оставляли никаких сомнений, глупое сердце трепыхалось уже от восторга, а голова стремилась к пустоте.       — Ноги у кого-то, видите ли, длиннее! — рыкнул Юнги ещё раз, стаскивая с супруга брюки. — Твои — самые сексуальные! Ты единственный, кого я хочу! Запомни это раз и навсегда, Пак Чимин!       Раздеть оказалось проще, чем раздеться самому, слишком крепко и сильно Чимин его держал. Оставалось только целовать жарко-жарко и сжимать почти до синяков на нежной коже.       — Я плохо расслышал, — почти мурлыкнул Чимин, вытягиваясь и держа любимую голову в своих руках. — Повтори ещё раз?       Он всё-таки отпустил волосы, чтобы помочь раздеться. Выходило тоже весьма стремительно — уже отработано в каком-то смысле. Стянуть с Юнги джинсы в таком положении не так уж и удобно, но Чимину достаточно было лишь немного их стащить вниз, расстегнув.       — Всё, что сказал, повтори, — потребовал он, устраивая ладони на его бёдрах, обводя контуры члена большими пальцами.       Юнги задохнулся воздухом, застонал в голос и зашептал сорванно:       — Ты самый красивый. Мой желанный. Мой единственный. Мой супруг. Моё сокровище, драгоценное, прекрасное, самое сексуальное сокровище. Любовь моя, сердце моё.       — Продолжай. — Чимин упивался услышанным, сползая вниз, водя носом и губами по телу, пока не достиг конечной точки — и не взял глубоко в рот, без всяких прелюдий.       К чёрту тут сегодня какие-то прелюдии.       — Мой сладкий, медовый, страстный. — Голос Юнги становился всё ниже, а паузы между словами — длиннее. — Восхитительный, горячий…       Он задыхался от ощущений, от искусных губ, от горячей влажности его рта. Чимин мог бы ему сказать сейчас, что губы у него точно сексуальнее, чем у Хосока, — но рот был занят, да и это слишком очевидно. Он лишь требовательно замычал, когда слова затихли, он просил ещё, ненасытно, жадно лаская.       — Пылкий, — послушно откликнулся Юнги, который хотел, чтобы это никогда не заканчивалось. — Нежный. Откровенный. Любимый…       Его тряхнуло от какого-то особо жгучего движения, и он вплёл пальцы в волосы Чимина — надо было за что-то держаться.       — Я люблю и хочу только тебя. Только тебя. Мне никто в целом мире так не нужен. Мне никто, кроме тебя, не нужен в моей постели, Чимин.       Тот подтолкнул его, сначала укладывая на бок, а потом — на лопатки: нужно было больше свободы действий, нужно было больше стонов Юнги, чем уже осознанных слов. Они тоже были сладкими. И каждый — желанный.       Чимин не мог оторваться, но пришлось. Нужно было дотянуться до масла, а потом он проникал в тело любимого супруга пальцем, медленно и осторожно, и снова ласкал губами его член.       У Юнги и правда закончились слова, их вымело, сдуло напрочь. Он мог только стонать, кусать собственные губы и смотреть, не отрываясь смотреть.       — Пожалуйста… — Наверное, это было последним осознанным словом, которое он смог произнести.       Чимину пришлось всё-таки выпустить его изо рта, чтобы уточнить:       — Что, дорогой?       И это звучало ласковой издёвкой, пока палец ласкал изнутри.       — Всё… — Этот стон вышел жалобным, словно от потери. — Всё, что ты хочешь…       Губы Чимина коснулись снова, но уже дразнили, россыпь поцелуев досталась бедру, любимым косточкам — ласковые укусы.       — Всё, что я хочу… — проурчал он. — Я хочу с тобой так много всего, Юнги!       Чимин не жалел масла; нужно потом купить ещё несколько флаконов, в том числе — и Тэхёну, потому что сейчас они использовали всё, что взяли у него.       — Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной, — проговорил Чимин, продолжая ласкать, щекотать кожу выдохами и кончиком языка, прерываясь между словами. — Не хочу быть скандальным супругом слишком часто, не хочу тебя изводить своей ревностью, хочу, чтобы ты был счастлив со мной… Чтобы ты летал со мной, любимый.       Он заткнул сам себя, снова забирая член глубоко и жадно, замычал, жмурясь. Юнги ответил ещё одним стоном, громким и томным, толкнулся навстречу его пальцам, расслабляясь. Заставил себя отрешиться от ощутимой боли — видимо, всё же поцарапал ступню, когда шёл — это было так некстати, и только кусал губы, чтобы снова не умолять вслух.       — Мне хорошо с тобой, — выстонал он. — Очень хорошо…       Это выстраивало Чимина заново, собирало его рассыпавшуюся душу обратно. Каждое слово Юнги было для Чимина новым крепким кирпичиком, а его стоны — цементом, который соединял эти кирпичи. Каждый выдох был значимым. Чимин не знал, что может любить настолько сильно, настолько сильно ревновать и мучиться — и настолько же ликовать, чувствуя Юнги полностью своим. Отдавая ему всё, что есть в нём самом, забирая так глубоко в себя — и проникая всё глубже.       — Давай же, любимый. — Нет, не умолять не удалось.       Юнги чувствовал, что ещё немного — и забьётся в сладкой скручивающей тело судороге в жарком плену губ. И не хотел, чтобы это закончилось вот так. Он потянул к себе Чимина, обнять, коснуться этих искушающих губ, посмотреть пьяно от желания. И повторил:       — Пожалуйста…       Чимин сам издал короткий стон, лишь только встретился с ним взглядом. Пропихнул ладонь под бедро и чуть приподнял.       — Ноги, — выдохнул хрипло, удерживаясь. — Ногами обними, пожалуйста?       Сложно было высказать что-то осмысленное в момент, когда самого скручивало от желания. Но стоило Юнги послушаться — Чимин перестал его держать. Он держался уже за него, за голову, в своей любимой манере. Прижимался лбом к его лбу и не закрывал глаз, чтобы тонуть в каждой эмоции на любимом лице. Сегодня он был нежным — потому что уже не злился. Медленным и нежным, хотя был настолько заведён, что уже слышал внутри звук натянувшейся тетивы со стрелой удовольствия. Сегодня Юнги сам бился в его руках и подавался навстречу, понукая ускориться каждым движением, каждым нетерпеливым стоном. Стискивал ногами его бёдра, а руками — плечи, кусал собственные губы, но всё равно стонал. И повторял как заклинание:       — Чимин-Чимин-Чимин…       Наверное, такие моменты Чимин любил больше многих, потому что в них точно ничего не существовало, кроме них двоих. Ни прошлого, ни будущего, ни волнений, ни ревности — ничего, что могло тревожить, мешать или мучить. Были тела, движущиеся в одном ритме, смыкающиеся в одной гармонии. Были взгляды, громче, чем любые слова. Стоны — ещё громче взглядов.       Чимин мог бы променять всю свою жизнь на то, чтобы остаться с Юнги в таком моменте, когда удовольствие разрывает их обоих, чтобы потом снова собрать заново себя можно было только чужим дыханием и ласковым шёпотом, сердцебиением и послевкусием. Ощущением полноты и безусловно — судьбы, связавшей их очень крепко.