Великая сила искусства

      Юнги успел объехать с полдюжины художественных магазинов, а вечером ворчал — от усталости и разочарования.       — Целая проблема найти нормальные холсты, все годятся только для студентов. Европейские краски по цене золота. Зато кисти хорошие, — ради справедливости добавил он. — Мы собирались порисовать с Ханбином. Возьмём с собой Сокджина и Чон Хосока. Завтра я тебе не нужен, милый?       — Очень странная формулировка вопроса, — фыркнул Чимин. — Ты нужен мне всегда, Мин Юнги. Но, без вопросов, ты можешь поехать и порисовать. Даже в компании только одного Чон Хосока. Я же доверяю тебе.       — И оставлять тебя на целых два дня вместо одного? — ужаснулся Юнги. — Нет, мы совместим. Не волнуйся, если я задержусь вечером, Сокджин-хён обещал привезти меня обратно.       Он и утром за ним заехал, на своём Роллс-Ройсе, где уже сидели Ханбин и Хосок с Эрин на руках.       Когда Юнги спросил его о самых живописных местах, на память Сокджину, конечно, пришёл его любимый Край Земли. Но пешком добраться туда с мольбертами, красками и двумя детьми, без возможности Эрин поспать в машине, когда она устанет, было бы проблематично. И они общим советом выбрали другое место на побережье, пусть не такое эффектное, но красивое, а главное — удобное.       Намджун в тот день поехал на работу: у него был очередной отчёт перед директором (на этот раз очень удачный!), но Ханбин без него не скучал. У мальчика было два отца, а ещё младшая сестра, о которой он заботился вместе с ними. И Мин Юнги наконец снова приехал! У Ханбина накопилось к нему столько вопросов, что он буквально завалил ими художника ещё до того, как они расположились в тенистом уголке на берегу.       — Кажется, принцесса Эрин желает, чтобы её нарисовали первой, — улыбнулся Чон Хосок, глядя на то, как девочка грациозно устроилась на мягком покрывале.       — Нарисовать ли нам принцессу одну или с кем-то из взрослых? — Редко можно было увидеть Юнги таким расслабленным и довольным. — Что скажешь, Ханбин?       Он разговаривал с мальчиком серьёзно, как со взрослым, не делая скидку на возраст. Разве что объяснять старался понятнее, без сложных профессиональных терминов, и без тени нетерпения был готов проговаривать какие-то очевидные для него самого, но непонятные Ханбину вещи.       — С папой, — важно ответил мальчик. — Папа, сядь, пожалуйста, рядом с Эрин.       Ханбин послушал прошлые советы Юнги и изображал вещи, которые его окружали, но вот людей с натуры ему рисовать ещё не приходилось. Какие-то совсем детские рисунки, где он изображал Намджуна простыми геометрическими фигурами, — не в счёт.       Они встали рядом, каждый за своим мольбертом, Юнги взял сразу два, чтобы показать Ханбину принципы работы с маслом. Мужчина работал сосредоточенно, вдохновенно, но это вдохновение не терялось, когда он то и дело бросал взгляд в сторону и подсказывал мальчику, как смешать краски или изобразить фигуры, иногда поправляя что-то своей кистью.       Рисовать Сокджина с дочерью в чём-то было как рисовать Мадонну с младенцем, столько в этой сцене было благоговейной любви и нежности. Это не солнце освещало их фигуры, они сами словно светились ласковым счастьем.       Ханбин очень старался и не капризничал, лишь забавно хмурился, когда что-то не получалось. Но масло было очень правильным инструментом для того, чтобы учиться рисовать вот так. Оно прощало ошибки, позволяло их исправлять. И у этого ребёнка безусловно был талант. Сейчас он раскрывался с новой стороны: мальчишеская смелость, любовь к Сокджину и сестре творили чудеса. Если работа Юнги была больше классической, то на мольберте Ханбина рождался какой-то модерн, ар-деко, не меньше. Хосок любопытно заглядывал в холсты, расхаживая за спинами художников со своей неизменной улыбкой.       — Кажется, скоро в нашей галерее можно открывать новую выставку.       — Талантливый художник подрастает, — согласился с ним Юнги. — Хорошая рука, хороший взгляд. Умеет видеть.       У Ханбина были все шансы сегодня же и закончить работу. Юнги же требовалось больше времени, и он уже волновался, как долго будет заканчивать полотно. В Вайоминге у него были специальные сделанные на заказ мольберты, коробки для транспортировки холстов, пока краска высыхает. Но здесь ему придётся просто оставить картину у Чимина и вернуться к ней, когда он приедет в следующий раз. Сокджин требовал послойной техники и высокой детализации. Хотелось не упустить ни единой прекрасной детали: ни тени от ресничек Эрин на румяных щёчках, ни граней розового алмаза в кольце её отца, которым тот рассыпал солнечные искры, развлекая девочку нехитрой игрой.       Он отложил кисть, когда Ханбин уже закончил, а Эрин задремала на руках Сокджина. Потянулся, хрустнув уставшими запястьями, и с новой для себя гордостью учителя похвалил:       — Прекрасно, Ханбин. Прекрасно.       — Правда? — Тот смотрел вверх своими чистыми детскими глазами.       Все его маленькие ладошки были в краске, да и не только они. Даже на щеке и кончике носа остались следы; так он усердствовал, что не заметил, как испачкался.       — Можно папе показать?       Хосок протянул им обоим салфетки, а потом и коробку с сэндвичами. Взрослому достался ещё и бокал вина.       — Можно с тобой побеседовать? — мягко спросил он, отпив из своего бокала.       — Конечно, покажи! — Юнги аккуратно стёр краску с носа мальчика. — И после такой трудной работы надо хорошенько побегать, чтобы размяться.       Затем повернулся к Хосоку.       — Конечно. Хочешь, тоже пройдёмся?       — Давай.       Он достал из коробки пару сэндвичей, так и пошёл с ними и бокалом по берегу. А Ханбин думал, как ему так показать картину папе, чтобы не испортить. Краска же ещё не высохла.       — Я очень обрадовался, когда Сокджин рассказал мне о ваших планах. О том, что ты здесь, в Сан-Франциско… снова. И мне было приятно получить твои открытки. Неожиданно, но приятно. Как твои дела? Как ты живёшь, Юнги? Я правда хочу об этом узнать.       Чон Хосок шёл медленно, говорил негромко и смотрел с почти неуловимым беспокойством. Да, это до сих пор казалось какой-то фантастикой — иметь возможность говорить с человеком, которого уже много раз оплакал.       — Извини, что не сразу зашёл к вам в галерею, — повинился Юнги. — Я уже несколько дней тут, но как-то втянулся в одно дело, что разбирали агенты бюро…       Он негромко засмеялся, до сих пор удивляясь, как ловко его заставляют работать на федералов.       — Но я очень хотел с тобой повидаться. И, надеюсь, мы будем видеться чаще. Я планирую перебраться сюда совсем. Подбираю подходящий дом.       — Какая потрясающая новость! — заулыбался Хосок. — Про твой переезд, конечно. О том, что ты помогаешь агентам… Эта новость не потрясающая, а почти ошеломительная. Но больше, чем твоё возвращение, меня уже, конечно, ничто не удивит.       — Да там этой помощи… — отмахнулся Юнги. — Время отнимает, безусловно. И как люди постоянно работают?       Он забрал у Хосока один из сэндвичей и попросил:       — Расскажи, как ты сам? Я ведь тоже волновался и переживал за тебя всё это время, пока меня не было. Как ты справился?       Хосок остановился и огляделся вокруг, затем присел прямо на траву. Всё-таки есть, а точнее — пить и рассказывать было удобнее сидя. Он кивнул спутнику, мол, садись рядом и посмотрел куда-то вдаль, сделав несколько глотков из бокала.       — Я не хочу жаловаться, — легко сказал он. — Мне и не на что. Несмотря на все потрясения, у меня всё в порядке. Моя жизнь стабильна, пока у меня есть моя галерея. Пока есть такие друзья, как Сокджин. Когда у него появились дети, я будто бы стал дядей, хотя мы вовсе не братья, но эти дети будто бы сблизили нас ещё больше. Я так люблю возиться с маленькой Эрин, она пришла в этот мир, чтобы дарить красоту и умиротворение — вся в папу. И Ханбина я тоже очень полюбил. Однажды точно организую его выставку. И твою — тоже. У тебя же есть ещё картины? Я буду очень рад, если ты однажды придёшь ко мне с такой просьбой. А если не придёшь, буду сам к тебе приходить и настаивать. Ты — очень одарённый человек, Мин Юнги.       — Когда мне рассказали об ограблении в галерее и последующих событиях, я тревожился, — мягко признался тот. — Не буду тебя ругать за такую опрометчивость, ты лучше меня всё понимаешь. Славно, что с Сокджином и детьми тебе хорошо, они вместе и впрямь невероятно умиротворяют. А что до выставки? У меня законченных картин всего три, и две из них тебе знакомы.       Почему Юнги всегда смущала похвала тому, в чём он был по-настоящему талантлив?       — Но если случится так, что будут и другие, я подумаю. Спасибо тебе, выставка в твоей галерее — честь для любого художника.       — Я часто делаю ошибки, поддавшись эмоциям, — заметил Хосок. — Говорю то, что не стоило говорить. Лезу туда, куда не стоило бы. Делаю то, что нельзя делать. Пока жизнь меня не наказала за это несколько раз, я даже не понимал этого. Сейчас у меня одна печаль — моя разваливающаяся картина, которую Сокджин привёз из Италии. Я обращался к реставраторам, но они только руками разводят. И, что поделать, я тоже люблю дарить людям красоту, не только собой, но и чужими работами. Люблю открывать перед зрителем всё самое красивое, что вижу вокруг себя.       — Справедливости ради, должен сказать, что твоя эмоциональность — то, что заставило меня возвращаться раз за разом в твою галерею. В этом есть что-то очень подкупающее, когда весь мир держит себя в жёстких рамках, встречать людей, не боящихся показывать эмоции. Это завораживает. — Юнги медленно отпил вино. — А что до твоей картины… Могу посоветовать не тратить деньги на реставраторов и просто избавиться от неё. Это же копия, как я понял? Или ты хочешь, чтобы я за это взялся?       — А ты можешь? — с удивлением, но надеждой спросил Хосок. — Это фальсификация, как сказали агенты. Не подлинный Караваджо. Я снял её со стены в галерее и повесил дома. Не могу от неё избавиться: Сокджин мне её подарил. И она так красива! Впервые в жизни мне всё равно, кто её написал и когда. Я просто смотрю на неё и не чувствую никакого отвращения или страха. Только печаль, что она покидает меня. Если это сравнение будет уместно, то я скажу, что она — как истинная любовь, настигшая меня после череды ни к чему не обязывающих романов.       — Ох, после таких сравнений как я могу не придумать что-нибудь для неё? Как могу допустить, чтобы ты печалился?       Юнги прикрыл глаза и пообещал:       — Я заеду к тебе на днях, заберу картину с собой. Посмотрю, что можно сделать. Упакуй её хорошенько, ладно? Не хотелось бы повредить ещё больше при перевозке.       — О, конечно, упакую, как в космос! — просиял Хосок с благодарностью. — Но не переживай, если не получится. Я уже почти потерял надежду на её спасение и не буду ждать никаких чудес. Они всегда случаются, когда их совсем не ждёшь.       Он снова отпил из бокала, до дна, и осторожно отложил его на траву рядом с собой. Сэндвич тоже быстро доел, а после сцепил руки и положил их на собственные колени, подтянув поближе к груди.       — А как дела у Чимина? До сих пор чувствую себя обязанным ему жизнью.       Юнги проглотил неуместную шутку о том, что с надеждой он справится — не в первый раз. А на вопрос о Чимине просиял внутренним тёплым светом, не хуже Сокджина.       — У него всё хорошо, спасибо.       — Буду однажды счастлив побывать у вас дома, в Сан-Франциско. Пригласите в гости?       Конечно, у Хосока не было сомнений, что его когда-то лишь набегами приезжающий сюда хороший знакомый вдруг решил перебраться сюда совсем не из-за туманов, которые внезапно полюбил. Ну, явно не из-за них.       — Тебе нет необходимости спрашивать об этом. — Юнги посмотрел на него прямо. — Я всегда буду рад твоему визиту. Мы обязательно тебя пригласим.       — А Хаттори вот не пригласит на свадьбу, да? — хохотнул Хосок, потому что до него дошли эти слухи каким-то интересным образом. — Но я всё равно приду, так ему и передай.       — У меня не сложилось впечатления, что вы дружны, — удивился Юнги. — Почему же ты счёл его свадьбу интересной для себя?       — Потому что вы все там будете. Разумеется, мы не особенно дружны. После всего, что между нами было, редко удаётся дружить. Но и вражда нам ни к чему. Когда он пришёл ко мне за тем колье, я думал, что он меня им же и задушит. А он его просто забрал и велел успокоиться.       — После всего, что между вами было? — переспросил Юнги. — О, я понял…       То, как он смущался каждый раз, ненароком касаясь какого-то деликатного вопроса, было даже забавным.       — Лучше тебе всего и не знать, — усмехнулся Хосок. — Но нервы мы помотали друг другу очень изрядно. Однако, это не значит, что мне не хочется его поздравить. Даже из чисто корыстных целей. Хандзо — не последний человек в нашем городе, а я планирую тут жить до самой смерти.       Юнги фыркнул.       — Я его предупрежу. Надеюсь, с Ким Тэхёном у тебя нормальные отношения?       Думать о Хосоке и Чонгуке вместе было странно. Хотя, если подумать, Чонгук никогда не казался святошей.       — О, да, с агентом Кимом нам не приходилось ругаться, хотя раньше он гораздо чаще навещал мою галерею, — ответил Хосок. — Он очень любил ту картину Дега, которую ты тогда приобрёл.       — У него есть вкус. — Юнги поджал губы. О местонахождении картины сейчас он не хотел говорить. — Но ты вообще поддерживаешь приятные отношения с людьми. Не знаю, как с тобой можно ругаться?       — Давай я не буду сейчас вспоминать наш случай. — Хосок снова улыбнулся ему. — Такой приятный день, не будем вспоминать плохое. Хочешь ещё вина?       — Позже, ладно? — Юнги лёг на траву и поймал на миг его руку. — Хочу просто посмотреть на облака и небо. И на тебя. Ты как-то изменился. Я бы тебя сейчас совсем иначе рисовал.       — Ты сам изменился. — Тут Хосок мог бы даже поспорить, кто изменился больше. — И мне даже интересно, каким бы ты рисовал меня сейчас.       — Могу нарисовать, — предложил Юнги. — С тебя идея сюжета, с меня — исполнение.       — У меня дома, но не расслабленным, а задумчивым и даже строгим, — продолжал улыбаться Хосок, осторожно сжимая его руку. — Может, даже немного… Демоническим. Сможешь?       — Я позвоню тебе, как только снова приеду в Сан-Франциско. Выбирай интерьер и декорации. И, возможно, это будет дольше по времени. — Юнги мимолётно погладил его пальцы и отпустил. Поднялся на ноги. — Сходим за вином? Или тебе сюда принести?       — Вернёмся к Сокджину. — Хосок тоже встал. — Он, наверное, уже нас потерял.       По пути обратно он поймал несущегося навстречу Ханбина и закружил его, подхватив на руки. Ничего демонического сейчас в нём точно не было, да и тяжёлого — тоже. Чон Хосок вообще был из той породы людей, которым удавалось сохранить лёгкость, несмотря ни на что. И ему очень шло смеяться вот так — легко, беззаботно и заразительно. Хотя, редко кому это не шло.       — Ну, что сказал папа? — спрашивал Юнги у смеющегося мальчика, когда они подходили к лужайке, где расположились.       — Папа сказал, — Сокджин шагнул к ним навстречу, — что это произведение искусства, и Бинни — настоящий художник! Это просто замечательная картина, я обязательно повешу её у себя. Возможно, Намджун даже не позволит мне унести её на работу, в мою маленькую личную галерею, и попросит оставить дома.       — Или даже будет просить забрать её самому, — подхватил Юнги, — чтобы и на своей тяжёлой работе видеть свою любимую семью.       — Я нарисую ещё! — с энтузиазмом пообещал Ханбин, крепко держась за шею Хосока. — Я нарисую очень много картин, папа! Всех нарисую. И тебя тоже, — заулыбался он Хосоку, а потом и Юнги. — И тебя!       — О, у меня никогда не было портрета. — Юнги смотрел на него очень уважительно и серьёзно. — Это большая честь, я буду ждать.       — Кажется, нам нужно расширять галерею, — засмеялся Хосок. — Такому таланту мало одного зала, ему нужен целый этаж! Давайте нормально поедим?       — Давайте, — подхватил Сокджин. — Давно пора!       Он кормил друзей на пикнике так, словно они к нему на обед приехали. Юнги сначала только лениво таскал оливки, пока Сокджин не сказал ему строго:       — А для тебя у меня есть суп.       После обеда Юнги снова рисовал. Обычный морской пейзаж, в излюбленной импрессионистской манере. Чон Хосок как-то располагал его к этому, его не нужно было видеть прямо перед глазами, чтобы тот вдохновлял одним своим присутствием.       Хосок умотал Ханбина. Носились они, конечно, не сразу после еды, но скоро оба валялись на покрывале без сил, всё-таки и сам Хосок умотался, пока гонял мальчишку по берегу. Так что тот даже не отвлекал Юнги от работы. Немного отдохнув, мальчик осторожно пересел поближе к художнику и просто смотрел за его действиями со всей своей внимательностью.       — Если хочешь, спрашивай, — разрешил Юнги не оборачиваясь, кожей чувствуя его взгляд.       — Ты можешь нарисовать вообще всё что угодно? — спросил Ханбин, подбираясь ещё ближе.       — Всё, что я вижу перед собой, или представляю, как оно выглядит, — кивнул художник, оглядываясь через плечо и подбадривая взглядом. — Если понимать, как оно делается, нарисовать можно всё.       — Мне кажется, на этой картине не хватает птиц, — очень серьёзно сказал мальчик.       Хосок, услышавший это, рассмеялся.       — О, он уже и советы даёт!       Но Юнги отнёсся к совету с вниманием. Отступил на пару шагов, глядя на полотно, и поинтересовался:       — Почему ты так думаешь?       — Потому что это было бы красиво, — просто сказал Ханбин. — Небо очень красивое, птицам бы очень понравилось там летать.       — Я подумаю об этом, — пообещал Юнги. Что-то было в этой идее.       — Вон, смотри! — Ребёнок неожиданно поднял глаза к настоящему небу, там действительно парила пара альбатросов.       Юнги заулыбался. Видимо, красивое небо птицам и правда нравилось. Значит, и на картине они появятся.       Они вернулись уже поздним вечером, Сокджин помог Юнги выгрузить мольберт и оба холста из машины, велел обнять от него Чимина и уехал.       — Дорогой? — позвал Юнги, заходя домой.       Это был хороший день, тёплый во всех смыслах, и Юнги был невероятно доволен.       Чимин вышел к нему из гостиной, где, судя по слегка растрёпанным волосам и сонному лицу, дремал на диване, устроившись там с книжкой.       — Привет. — Он подошёл к супругу и обвил его руками, прижимаясь к плечу. — Я там ужин приготовил. Как вы погуляли? Ты устал?       Так приятно было встречать Юнги дома, так естественно, словно они не первый год так живут. Так правильно — обнимать его ласково и тепло, мурчать для него и уводить на кухню, чтобы покормить.       — Очень славно погуляли, — отчитывался Юнги тоже очень естественно, в промежутках между приветственными поцелуями. — Погода была прекрасная, но у меня, кажется, нос обгорел на солнце. И Сокджин-хён велел тебя обнять. Я хочу показать тебе, что получается. Это, конечно, только начало, ещё много работать, но мне самому так нравится, у меня ничего похожего ещё не было. А ты как провёл день?       Такие банальные вопросы, обычные разговоры, но сколько в них было тепла и взаимной заботы!       Чимин заставил его вымыть руки и усадил за стол, выставил перед ним глубокую тарелку с наваристым супом, порезал свежий хлеб и уселся напротив, со своей порцией. Ждал ведь, пока Юнги вернётся, без него не ел тем вечером.       — Покажешь, обязательно, только поешь сначала, — улыбнулся он. — А у меня был обычный рабочий день, весь в бумагах и отчётах, ничего интересного, но… Вернувшись домой, я немного побаловался с твоими красками. С теми, что ты с собой не взял. Ты же не против? Я совсем чуть-чуть.       Звучало это, конечно, почти неприлично, так Чимин мурчал сладко и довольно.       — О, я хочу посмотреть. — Юнги заинтересованно выгнул бровь. — С маслом или акварелью? Можешь развлекаться, как тебе угодно, я всегда могу докупить ещё.       — Да там ерунда какая-то получилась, — попытался отмахнуться Чимин. — К тому же, я пробовал рисовать только мастихином и пальцами, не хотел пачкать кисти…       — А руки растворителем портить хотел? — Юнги чуть не подпрыгнул на месте, глядя очень строго. — Пак Чимин, Бинни и то сознательнее, чем ты!       — Ну чего ты ругаешься? — очаровательно надулся тот. — Я же совсем чуть-чуть поработал пальцами, не знаю, почему мне так захотелось. И я всё помыл — и руки тоже, с ними всё хорошо, они не испортились, посмотри.       Он отложил ложку и протянул свои ладони.       Юнги отнёсся к этому предложению более чем серьёзно. Сначала притянул Чимина с его стула на свои колени — нужно же хорошенько рассмотреть, вблизи. Потом осмотрел каждый палец и по каждому же провёл губами, проверяя, так ли мягка и нежна кожа, как раньше. Запричитал над парой найденных шероховатостей и постановил подчёркнуто строго:       — Будет нужно много масла. Очень много масла — это полезно для кожи.       — Или твоих поцелуев? — заулыбался Чимин, довольно щурясь. — Ты доедай, я принесу твои холсты и… свои страдания.       Над работами Юнги Чимин сладко вздыхал, Сокджин с Эрин его впечатлили больше всего остального, но и пейзажи тоже были дивно хороши. У Чимина точно бы так не получилось, ни пальцами, ни кистью. Ему вообще стоило попробовать себя в чистой графике, судя по его холсту, который он всё-таки показал супругу, страшно смущаясь.       Не потому, что рисунок был простым, всего в двух оттенках — тёмно-серого и очень светло-голубого, а потому что Чимин на нём изобразил Юнги — его первый портрет, если так подумать. В профиль, по памяти, но в этом профиле так угадывались черты лица, и так красиво лежали волосы… А на фоне светила луна, идеально круглая, со всеми её пятнами и кратерами, их Чимин тоже мог повторить не глядя. Небо было глубоко серым, почти однотонным, но на его фоне луна действительно словно светилась, а Юнги — поглощал в себя свет.       Тот смотрел на холст долго и молча, покусывая собственные губы, прежде чем спросить:       — А почему ты не рисуешь? У тебя же так хорошо получается? Правда, очень хорошо, Чимин.       — Да мне как-то раньше и не хотелось. — Тот вернулся к супругу на колени. — И что тут такого? Я хотел передать то, какой ты красивый. А в жизни ты гораздо красивее, чем на этом рисунке.       — У тебя интересное видение. — Юнги обнял его и коснулся губами шеи. — Живопись ведь не фотография, она говорит о видении художника куда больше, чем о внешних качествах изображаемого, будь то человек или сюжет. Она ведь и существует для того, чтобы говорить о том, что видишь душой, а не глазами.       Он помолчал немного, куснул Чимина за мочку уха и как-то даже игриво сказал:       — А я только сегодня говорил Ханбину, что у меня нет своего портрета. Он обещал нарисовать, но ты его опередил.       Чимин зарылся в его волосы пальцами — их же ими и рисовал, словно чувствовал ими лучше и мог передать свои ощущения кончиками пальцев на холсте.       — Мне не стыдно, — нагло сказал он. — Даже если я опередил самого Ханбина. Ты — мой супруг, всё правильно. — А потом потянулся к его губам. — Может ли так быть, что я видел это душой с самого начала? Что ты мой супруг. Когда глазами видел лишь незнакомца, а душа уже всё увидела?       Поцелуй помешал Юнги сразу ответить, долгий, ласковый и сладкий. Чимин нашёл для себя не просто способ занять свободное время, а выразить все свои чувства. Даже если он не был доволен результатом (потому что тот был не идеален!), удовольствие от процесса он всё равно получил.       — Всё правильно, — запоздалым эхом откликнулся Юнги, а потом снова взял любимые руки в свои, огладил и напомнил: — Очень много масла. А чтобы оно не мешало, нанесём его в постели. А если будет совсем много… — прищурился хитро, как лис. — Ты же придумаешь, как его использовать?       И понёс Чимина в спальню на руках, не дожидаясь ответа.       — О, конечно, придумаю! — смеялся тот, крепко держась за Юнги даже когда они оказались в постели. — Но твои пальцы я буду очень долго сейчас целовать!       Это звучало почти угрозой. Ласковой угрозой, которой невозможно сопротивляться.       Юнги и не хотел сопротивляться. Он хотел сегодня нежиться, наслаждаться и принимать всю любовь Чимина, обнимать его всем собой и выстанывать его имя. У него были очень обширные планы.       А уже глубокой ночью, перебирая волосы любимого человека, Юнги грустно и даже недоумённо заметил:       — Я ведь собирался остаться на неделю, а уже двенадцатый день как с тобой.       — А я даже не считал дни. Тебе… нужно уехать?       Чимин прикрыл глаза и прижался плотнее, так, словно хотел снова соединиться и срастись с ним.       — Как одно мгновение пролетели, — пожаловался Юнги. — У меня незаконченный заказ, надо вернуться.       Он заглянул Чимину в глаза, ласково и тепло, но в самой глубине его взгляда всё ещё таилась тень того страха, что он испытал.       — Я могу тебя оставить на какое-то время? Я могу не бояться за тебя?       — Можешь, но… Я буду очень тосковать, — честно признался Чимин. — Если будет совсем невыносимо, буду тебя рисовать. И я буду тебя очень ждать. Ждать твоих звонков и твоего возвращения. Я всё понимаю, не волнуйся, ты же не бросаешь меня…       — Если будешь тосковать, звони. Я напишу тебе номер телефона. Ближайшие две недели я вообще не планирую особо выходить, не то что выезжать, поэтому звони в любое время, — предложил Юнги. — И рисуй, я буду любоваться, когда вернусь.       — Номер телефона! — Чимин аж вздрогнул от восторга, как будто супруг ему пообещал весь мир положить к ногам. — Это очень хорошо, дорогой. Спасибо тебе за это!       — Я не думал, что тебя так расстраивает невозможность самому мне позвонить. Иногда, чтобы я понял очевидные для тебя вещи, тебе придётся говорить их мне очень прямо и, возможно, не один раз. Я у тебя не слишком умный в вопросах отношений. — Юнги поцеловал его пальцы и вздохнул. — Завтра ещё решу здесь пару вопросов, съезжу по делам, заберу у Хосока картину на реставрацию, проведу с тобой вечер — и в пятницу улечу. Если хочешь, можем поужинать завтра вчетвером.       — Хорошо, я буду говорить, — согласился Чимин. — Буду говорить обо всём, дорогой. Я и сам… У меня никогда не было отношений, но это не так и сложно, мы всему научимся. Давай поужинаем завтра где-нибудь в красивом ресторане? Вдвоём. Хочу, чтобы у нас были и такие моменты…       — Миллионы людей научились, — замурлыкал Юнги. — Выберешь место или доверишь мне? Ты лучше знаешь Сан-Франциско…       — Выберу, — пообещал Чимин. — И вообще, у Чонгука с Тэхёном будет свой свадебный праздник, а у нас не было. Можем устроить это прямо завтра.       Ну, если уж говорить обо всём, то и об этом тоже стоило сказать.       — О, — смешался Юнги, — я думал… Хорошо, давай сделаем праздник, как ты хочешь.       — А что ты думал? — мурлыкнул Чимин, поймав его взгляд в полумраке спальни. — Может, ты хотел как-то иначе? Расскажи…       — Если ты хочешь красивый ресторан, пусть так и будет, — твёрдо сказал Юнги. — Я не умею устраивать праздники. Повёл новобрачного есть бургеры и успокоился…       Для него самого та ночь уже была праздником. Когда они сидели в театре, и он смотрел на Чимина, а не на сцену. Когда они танцевали, прижавшись друг к другу. Когда целовались на столе в бюро, где от рубашки отлетали пуговицы. Когда трогали друг друга в номере отеля, впервые раздевая… Но Пак Чимин достоин праздника лучше и ярче, с размахом, красивого. Тем более, когда у него такой пример перед глазами.       Тот нежно рассмеялся.       — О, Юнги, мы же не просто ели бургеры, а дата нашей свадьбы вообще… осенью? Ты помнишь, когда это было? Какое число?       — Это была первая свадьба, — пробурчал Юнги. — Во второй раз было лучше. Я надел на тебя кольцо, значит, это была вторая.       — Но я тебе развода не давал! — Чимин уткнулся ему в шею и засмеялся туда же. — Никогда не дам, не надейся. Но мы можем устроить себе и третью, и десятую… Если захотим.       — Если хочешь ещё одно кольцо, так и скажи. Что ты хочешь, родной?       — Не-е-т, кольцо мне и это очень нравится, оно красивое, куда мне ещё? Браслет у меня тоже прекрасный. И кулон. И запонки. — Чимин потёрся носом о любимое плечо. — Я хочу, чтобы мы были счастливы, Юнги. Это самое драгоценное, что может быть. Самое прекрасное. Чтобы у нас было больше счастливых моментов, таких, как сейчас, как все эти дни, когда ты решил остаться. Как тот прекрасный вечер в Нью-Йорке или выходные в Денвере. Все дни, когда я счастлив с тобой, все места и все моменты — это для меня самое ценное. Но кольцо красивое, конечно. И браслет. И уточки.       — Осталось купить тебе дом, — засмеялся Юнги. — И тогда точно всё будет для счастья. И мы будем вместе, много-много дней, месяцев, лет. Очень-очень долго. И счастливо.