Глизе 581g: новая надежда.

      Сквозь тёмное стекло двери видно голубое, безоблачное небо, озарённое солнцем. Правда, никакого "Солнца" здесь нет: просто земная привычка называть красного карлика именно таким словом. Камиширо открывает дверь и коленями падает на мягкую траву, душераздирающе вопя. Какие-то жалкие секунды назад он чувствовал тёплые руки на своей спине, чувствовал губы, слышал эти слащавые три слова, о которых мечтает каждый человек, но теперь он не увидит его никогда. Тенма остался там, на чужой для Камиширо планете. Остался со всеми своими никчёмными обещаниями, глупыми чувствами и громкими словами. Камиширо действительно его простил и злится разве что на себя самого. За то, что так легко пустил его в свой дом, за то, что доверился и открыл душу, за то, что увязался за ним. Всё это время слепым трусом и эгоистом был именно он. Тенма с первого же дня чётко дал понять: он не намерен оставаться рядом с ним, это не входит ни в один из его планов. Ему никогда не было нужно подобие человека, по непонятной причине выброшенное на далёкую планету, но Камиширо вцепился в него, словно клещ. Удобно присел ему на шею, полетел с ним на эту чёртову Землю, а потом внезапно передумал. Только вот Тенму от энцефалита это вовсе не спасло. Кажется, что подобные чувства в тысячи раз страшнее и опаснее какого-то там энцефалита. Камиширо глотает слёзы, впивается зубами в губу и, спотыкаясь, несётся в лабораторию. Бьёт по кнопке открытия дверей, залетает внутрь и злостно сметает всё со стола, оставляя в целости и сохранности только клавиатуру, один-единственный лист бумаги и красный карандаш. Сжимает карандаш со всей силы и размашисто чиркает по листу, получая понятное ему одному предложение: "Ни за что не летать на Землю и не доверять землянам!". Хватает скотч, зубами отгрызает небольшой кусочек и приклеивает это омерзительное напоминание на самое видное место. Не так давно у этой стены стоял Тенма и что-то увлечённо рассказывал, прерываясь на звонкий смех. А вот там, на лестнице, он очень любил сидеть в дождливые дни и смотреть в окно. А за тем столом он брезгливо морщился, впервые увидев здешнюю еду... Камиширо нервно усмехается и хватается за голову, отшатываясь. Каждый миллиметр пропитан его присутствием, и это кажется настолько невыносимым, что ему хочется убежать отсюда на другой конец Глизе, лишь бы начать всё с чистого листа. Он вновь читает красные, огромные буквы, расплывающиеся из-за слёз. Сердце трещит по швам, и ослабевшей рукой он срывает лист со стены, комкая его. Знает ведь, что если Тенма хоть когда-то заявится сюда, то он непременно примет его с распростёртыми объятиями, оголит свою душу и позволит вновь растоптать её. И если сейчас настал час расплаты за всё то счастье, которое Тенма ему подарил, то он не очень-то возражает. Даже познав все муки этой расплаты, он бы добровольно согласился шагнуть в эту бездну ещё раз, лишь бы Тенма прилетел сюда на недельку-другую. Слёзы заканчиваются вместе с силами, и всё, что ему остаётся — просто распластаться на полу и с ядовитой тоской сверлить взглядом белоснежный потолок. "Я люблю тебя" — а что такое "любовь"? Камиширо не имеет ни малейшего понятия, и теперь навряд ли сможет хоть где-то найти ответ на такой глупый вопрос. "Я люблю тебя" — тогда почему не полетел с ним? Разве "любить" — не значит "быть с человеком до последнего вздоха и следовать за ним"? Он тяжело вздыхает, закрывая лицо ладонями. Да, он простил Тенму, но оставлять его наедине с сотней вопросов, не дав ни одного ответа — абсолютно нечестно.

***

      Руи проходит в оранжерею и окидывает все растения в ней взглядом: за последнюю неделю они стали выглядеть куда лучше. И всё же, система автополива никогда не сможет заменить самую простую лейку и широкую, добрую душу. Теперь каждый цветок здесь вновь радует глаз своим насыщенным цветом и нежнейшими лепестками. Только вот сам Руи не смог вернуть даже одну тысячную процента от прежней яркости своих глаз и улыбки. Он тщательно вслушивается в то, как вода тарабанит по земле и впитывается в неё, и улыбается этим звукам. Но на душе до того погано, что улыбка получается перекошенной и даже жуткой, будто уголки губ подняли и наспех пришили красными нитками, излишне заметными на бледном лице. Уши улавливают едва слышимый шелест, и Руи тяжело вздыхает:       — Вы думаете, что я выгляжу настолько неважно? — в ответ тишина. Он прекрасно знает, что молчание — знак согласия. — Может, вы и знаете меня, как облупленного, но давайте не будем об этом. Я правда пытаюсь забыть. Я правда... — листья слегка опускаются, и это не остаётся незамеченным. — Ну же, вы чего? Не хватало ещё, чтобы и вы грустили... Давайте, ребята, растите красивыми и сильными, не волнуйтесь за меня, — вновь шелест. — Я справлюсь со всем, обещаю, вам действительно не стоит так нервничать. Сколько раз вы видели меня в слезах? И ничего, я всё ещё тот же Руи!       С Роберта падает алый лепесток, и Руи сглатывает ком в горле. Он совсем не тот, кем был раньше, и им бесполезно врать об этом. Даже если он постарается изо всех сил, каким-то образом сможет стереть себе память, вырвать из сознания все воспоминания о Земле и Тсукасе и сжечь их дотла, то всё равно никогда не сможет стать прежним. Он ставит лейку у выхода из оранжереи и оборачивается:       — Давайте поговорим позже, ладно? Я не хочу ругаться с вами.       Дверь за спиной закрывается совсем бесшумно по сравнению с его рыданиями. Каждый шаг по поверхности Глизе сопровождался свитой из слёз, соплей и всхлипов. Прежде безвкусная смесь, называемая здешней едой, очень быстро приобрела солёный привкус. Руи перепробовал на Земле много всего и сделал вывод, что куда больше предпочитает всё сладкое, но эта планета не предоставляла ему такого широкого гастрономического выбора. Честно говоря, он напрочь забыл, что эта планета хоть когда-то предоставляла ему кроме слёз, бесконечного одиночества, пожирающего чувства собственной никчёмности и обычных природных явлений. Он вовсе не помнит, в чём же преимущество Глизе перед небольшой квартирой Тсукасы. Главное — он не имеет ни малейшего понятия, зачем вернулся сюда. Может, на Земле было тяжело, но разве на смену панике не приходило спокойствие? Кашель сменился смирением с грязным воздухом, слух с относительной лёгкостью адаптировался к повышенному уровню шума, так зачем он до самого конца отстаивал своё импульсивное решение? Отвечать за свои слова — хорошее качество, но стоил ли того этот ответ? Руи сильно давит ладонями на глаза, надеясь, что это остановит слёзы, хоть и знает, что этот метод не срабатывал ещё ни разу. Он совсем запутался. Запутался в том, чего хочет, что чувствует и что ему делать. Запутался, где его настоящий дом и существует ли он в принципе.

*****

      Тенма пялится в календарь на стене уже битый час. Выходные больше не имели никакого смысла, да и придать им хоть каплю этого самого смысла он вовсе не пытался. Числа перед глазами усердно уверяли его в том, что с возвращения Камиширо на Глизе прошло уже три недели, но он не верил. Если прошло уже три недели, то почему он продолжает находить фиолетовые волосы в квартире? Почему его любимая флисовая толстовка до сих пор пропитана его запахом? Почему все следы его присутствия здесь не исчезают, сколько бы он ни пытался выстирать и оттереть их? Три недели слились в пару-тройку дней, до краёв наполненных ничем не подкреплёнными надеждами, всепоглощающим разочарованием и бесконечным "Я скучаю", будто эту фразу выжгли в его сознании раскалённой кочергой. Тенма даже бил тарелки и чашки, слепо веря в то, что разбитая посуда — к счастью, а значит, Камиширо либо вернётся, либо ему самому станет хоть немного легче. Осколки давным-давно отправились в долгое путешествие по мусоропроводу, но не происходило ни того, ни другого. Он был готов поверить в любую идиотскую поговорку, в самый мельчайший и незначительный знак судьбы, лишь бы что-то изменилось. Ежедневно он пичкал себя тоннами лжи собственного производства, а после выблёвывал эту мерзкую массу по ночам, с горечью осознавая, что надеяться не на что, и засыпал в гостиной под тонким пледом, чтобы утром вновь повторить этот жалкий цикл. Несколько раз голову посещали мысли о том, что топить проблемы в алкоголе в окружении отвратительного контингента местного бара — самое лучшее решение, которое он может принять, но, к счастью, Шинономе чётко дал понять, что за барной стойкой ему не рад никто. Первые два раза дал понять грубыми словами, в третий — не менее грубым ударом по лицу. С губ срывается усмешка, когда он вспоминает тот вечер. Шинономе тогда необычайно вежливо вывел его на задний двор, чтобы "нормально поговорить в тишине", и не пожалел ни капли силы, впечатывая кулак в скулу. Тенма не успел ничего вякнуть в ответ.       "— Это последнее предупреждение, слышишь, Тенма? Ещё раз я увижу, как ты ошиваешься здесь в нерабочее время, и тебе придётся в ночи тащить свою жалкую тушу в травмпункт. По крайней мере, со сломанными руками ты точно не сможешь зашвыриваться кучей рюмок в этой забегаловке".       Шинономе больше ничего не говорил ему. Каждый раз, когда их ставили в одну смену, он считал своим долгом по десять раз за ночь смерять Тенму презрительным взглядом. Только вот Тенма и не думал держать на него какую-либо обиду и злость: обижаться на того, кто помогает тебе — дурость. Да, пусть у Шинономе отличающиеся способы поддержки, пусть бить людей не совсем законно, но даже в этом презрении он видел проблески переживания. Впрочем, может, он в очередной раз додумывает то, чего на самом деле нет и никогда не было. Как бы там ни было, он был до глубины души благодарен. Если бы не Шинономе, то импульсивность, с детства присущая Тенме, вполне могла взять над ним верх, и рано или поздно, он бы оказался либо на помойке с парой свитеров на зиму, либо в наркологическом диспансере. Неужели это лучше, чем жизнь на Глизе? Неужели он хотел для себя такой жизни? Так упорно в качестве аргумента в пользу Земли использовал семью, но когда он в последний раз вообще слышал голос своей родной сестрёнки? А мамы с папой? Они давным-давно не так близки, как лет пять назад. Саки переехала в другой город и активно обустраивает свою жизнь там, крутится, добивается всё новых и новых высот, если верить постам об их музыкальной группе в различных соцсетях: ей попросту не до старшего брата. Не значит, что она совсем-совсем забыла о нём и больше не испытывает к нему тёплых чувств, но от сепарации никуда не деться. Мама с папой активно путешествуют по миру: благо, финансовое состояние позволяет в сорок пять лет отдыхать на славу. Тогда о какой семье и о каких друзьях он кричал на всю планету? Тенма бьёт подушку и подрывается с дивана: к чёрту всё. Карьера, семья, друзья, задолженности по счетам, бесконечные очереди в магазинах, выхлопные газы: пусть всё это катится к чертям. Он открывает шкаф в коридоре и рывком вытаскивает оттуда чертежи. Смог построить телепорт с нуля один раз, значит, сможет и во второй. Следом за чертежами шкаф покидает ящик с инструментами и оставшиеся запчасти. Красота требует жертв? Какая чушь! Он готов рассмеяться в лицо каждому человеку, который так думает. Любовь — вот что на самом деле требует неимоверных жертв. И если для любви ему нужно отказаться от своего дома, то он пойдёт на это с гордо поднятой головой и сияющими глазами.

*****

      На прикроватной тумбочке одиноко лежал дочитанный земной роман, мыслями о котором было не с кем обменяться. Кажется, с возвращения на Глизе прошло уже полтора месяца. Камиширо не до конца был уверен в этом: земной календарь он разорвал в первые же дни, но палок, нарисованных на стенах лаборатории чёрным маркером, получилось сорок три. Он вновь грызёт колпачок, добавляя ещё одну линию и вновь пересчитывая их. Нет, всё же вышло сорок шесть. Маркер закрывается с характерным щелчком. Считать дни не было никакого смысла, но почему-то он не мог остановиться. Не мог остановить ноющую боль в области грудной клетки ни одним из лекарств, не мог наладить свой сон ни одной из трав, выращенных собственными руками и найденных на просторах планеты. Если пытается забыть, то зачем так кропотливо чинил телескоп, который нещадно пинал ногами в очередной истерике? Теперь всё здесь казалось абсолютно иным, даже... чужим? До последнего не хотелось использовать такое громкое слово, отдающееся эхом от стен и звенящее в ушах ещё долгое время, но с каждым днём он всё больше убеждался в том, что это прилагательное подходит лучше всего. От матраса каждое утро болела спина, подушка казалась до ужаса неудобной, одеяло хотелось вышвырнуть в окно, но без него было прохладно, так что приходилось мириться с его существованием. Мириться приходилось и с безвкусной, мерзопакостной жижей, назвать которую едой больше не поворачивался язык. Привычную душевную теплоту приносила разве что оранжерея: искоренить любовь к различным растениям было невозможно. Камиширо нажимает на кнопку открытия дверей и выходит на улицу, сразу же промокая до нитки под ливнем. И всё же, Тенма сдержал своё обещание. Можно сколько угодно бить себя в грудь и орать о том, что он его обманул и бросил, только вот истина от этого не меняется: Камиширо сам захотел, чтобы его бросили. Никто его не обманывал и не бросал, то, что он чахнет здесь — именно его рук дело. Да, может, Тенма подонок, который отказался проводить с ним время в последнюю неделю пребывания на Земле, но разве Камиширо не умолял о том, чтобы его отпустили? На Глизе упрекнул Тенму в том, что он сблизился с ним, на Земле — в том, что отдалился... Ненавидя людские противоречия в словах и поступках, он сам стал сплошным противоречием. Губы искривляются в усмешке от мысли о том, что пребывание на Земле не прошло бесследно. Видимо, это не Глизе стало чужим, а он сам. Теперь ему чужды прямолинейность, честность и уверенность в своих решениях. Хочется сомневаться в каждом вздохе, врать своим зелёным друзьям о том, что с ним всё в полном порядке, увиливать от ответа самому себе, выплёвывая эти дурацкие "наверное", "не знаю" и "может быть". Всё это было похоже на крайне нелепую ситуацию, и если бы тут были люди, то они бы непременно рассмеялись во весь голос, но Камиширо совсем не до смеха. Ему кажется, будто перед ним стоит огромная стеклянная стена без края и конца, о масштабах которой он из раза в раз забывает. "Сейчас, я отойду немного влево и смогу спокойно пройти", — и на лбу карикатурно вырастает шишка. Влево, вправо — не было никакой разницы, куда идти. И ведь он оставил мечту преодолеть эту стену, да только вот в его жизнь без приглашения ворвался Тенма и прямо на его глазах без малейших усилий прошёл сквозь неё. Камиширо тогда подумал, что он ничем не хуже: если может Тенма, то почему не может он? Возможно, если бы он тогда не решил хорошенько разбежаться, то последствия были бы не такими плачевными. В тот раз речь уже шла вовсе не о маленькой шишке, а о целом сотрясении мозга.       — Я совсем не знаю, что мне делать... Я больше не хочу быть жалким и беспомощным, но я не знаю, как...       Камиширо так и не заканчивает предложение, оборачиваясь. Дождь громко тарабанит по крыше телепорта, и ему хочется расхохотаться над собой вместе с вымышленной толпой. Та пресловутая стена уже давным-давно не стоит у него на пути. Да, он получил сотрясение в тот раз, но настолько зациклился на этой боли, что не обратил ни капли внимания на то, что в стене теперь зияла нехилая дыра. Он смог пробить её, смог вырваться из изолятора под названием "Глизе 581g", но это было так страшно, что проще было не обращать на это внимания и вернуться назад, чтобы окончательно позабыть о своей мечте. Он почти делает шаг навстречу телепорту, но в итоге отступает назад: боль и страх всё ещё гудят где-то на задворках сознания.       "— Тсукаса, а как люди принимают серьёзные решения?       — А ты как был недоумевающим дурачком, так им и остался. Обычно следует взвесить все "за" и "против", но также стоит прислушаться к тому, чего хочешь ты сам."       Принять взвешенное решение... Взгляд упирается в красивый, родной пейзаж: высокое дерево, небольшая речка и стоящий рядом телескоп. Всё покрывается желтоватым фильтром, как в старых кинофильмах, которые Тенма показывал ему, и он видит себя: до ужаса растрёпанного, с парочкой колтунов, дрожащими плечами и красными, опухшими глазами. Видит себя и в окне своей лаборатории-дома, тоскливо смотрящего на шуршащую листву и плывущие мимо облака. Все мысли в голове заменяют тихие слова, произнесённые им за пару дней до появления Тенмы: "Я хочу больше никогда не чувствовать одиночество". Это то, чего он желал всё своё существование. Он просто отчаянно желал жить. Ноги сами несут его в лабораторию за всеми необходимыми вещами, с которыми он не готов прощаться. Взвешивать больше было нечего, потому что слово "хочу" не имело ни малейшего веса, при этом с лёгкостью вбирая в себя всю Вселенную. Пусть у страха и огромные глаза, но Камиширо точно помнит, что его рост составляет сто восемьдесят два сантиметра, а значит, эти глаза уж точно не больше, чем он сам.

****

      Гостиная освещается мягким лунным светом, но Тсукаса готов поклясться, что эти белые лучи пронзали его насквозь подобно тысяче проклятых могильных игл. Они насмехались над ним, потому что в очередной раз видели, каким же безнадёжным неудачником он является. Казалось, что все неодушевлённые предметы и явления вокруг внезапно обзавелись разумом и выбрали Тсукасу в качестве замечательной жертвы для проявления жестокости. Всё вокруг ненавидит и презирает его, но в первую очередь этим занимается именно он. Прошло ещё три недели с того, как он принял решение покинуть Землю, но он так и не сдвинулся с мёртвой точки. Наспех построенный телепорт отказывался работать, денег на нечто более качественное катастрофически не хватало. Да, он знает на собственной шкуре, что сконструировать нечто такое по принципу "пни ногой, замотай изолентой и всё будет работать в лучшем виде" не получится никак, но это не умаляет отчаяния. Он сделал всё чётко по последнему, рабочему чертежу, телепорт выглядит достаточно презентабельно, пусть и был сделан по большей части из остатков от прошлых попыток...       — Почему... — Тсукаса зарывается пальцами в волосы и с силой тянет их наверх, срываясь на крик: — Почему ничего не работает!? Ради чего я не сплю ночами и трачу деньги!? Ради того, чтобы этот идиотский кусок металла не мог отправить меня на другую планету!? — злобно пыхтит и поднимается с колен, швыряя в телепорт молоток. — Тупая бесчувственная железяка! Неужели так тяжело понять, что мне нужно на Глизе!? Да мне никогда в жизни не нужно было туда настолько сильно! Что, сложно осознать это и хоть немного помочь мне!? — лицо обжигают слёзы, но это остаётся незамеченным. Всё его существо переполняет неизвестная до этой ночи ярость, и он поднимает молоток, зверски разрушая им своё изобретение. Разбивает панель управления, вырывает провода руками... — Не хочешь работать — да пожалуйста! Конечно, у меня ведь уйма времени, я построю телепорт ещё раз! А потом ещё раз, и ещё, и ещё...       Молоток с грохотом выпадает из ладоней, и Тсукаса падает на пол следом, сворачиваясь в калачик. Лужа из слёз под лицом кажется наименьшей проблемой из всех существующих. Он обещал себе, что осуществит новую версию старой мечты с лучезарной улыбкой, но он не робот. А если и робот, то явно потерял пару винтиков: не настолько важных, чтобы окончательно и бесповоротно выйти из строя, но и совсем бесполезными они уж точно не были. В истории поиска не один раз мелькают слова с корнем "псих", да только вот ни к одному специалисту он не ходил и не пойдёт, ведь причина его обращения точно обрекла бы его на принудительную госпитализацию. "Здравствуйте, я смог телепортироваться на другую планету, познакомился там с инопланетянином, месяц мы прожили на его планете, ещё месяц — в моей квартире, а полтора месяца назад он улетел и мне плохо", — ну чем не галлюцинаторный синдром? А может, депрессия, развившаяся после длительного употребления каких-нибудь галлюциногенов? Честно, он не особо разбирается в этой огромной куче диагнозов на любой вкус и цвет, но одно было предельно ясно: ему не поверят. Ни один специалист в этом городе и на этой планете не примет за чистую монету слезливую историю о телепортации, любви и разлуке с инопланетянином. Телепорт не работает, отпустить никак не получается, врачи и вовсе выглядят скорее как опасность, нежели как помощь... Тсукаса тянет руку к стопке салфеток перед собой и высмаркивает очередную реку соплей. Сколько так ещё будет продолжаться? Не может же быть такого, чтобы он застрял в этой проблеме навеки вечные, где-то должен быть выход, только где? Он поднимается с пола и смотрит на безжизненный ночной двор. Фонарь жутко мигает, но в глубине души скребётся искреннее сочувствие к нему, потому что уж больно он напоминает самого Тсукасу. Днём стоит, как ни в чём не бывало, но как только город обнимают сумерки — начинает из последних сил работать, жалобно умоляя помочь, да только вот никому нет до него дела. Правда, Тсукаса сам виноват, ведь не просит ни о какой помощи, твёрдо считая, что справится в одиночку, даже если с помощью было бы в разы проще. Открыв окно на проветривание, он устало падает на диван, закутываясь в плед. Завтра будет новый день, наполненный старыми терзаниями.

***

      В наушниках играет до тошноты позитивный и мотивирующий плейлист, который перестал помогать ещё недели две назад, но, по крайней мере, точно не делал хуже. Постоянно казалось, что хуже уже точно некуда, но каждый раз, когда на глаза попадался тот самый мрачно-депрессивный плейлист, в голове всплывала мысль о том, что у него, к великому счастью, никто не умер, и прибегать к таким мерам ещё рановато. Ключ никак не хочет попадать в замочную скважину, вынуждая Тсукасу обречённо вздохнуть. Неимоверно хочется швырнуть ключ на пол и уйти, куда глаза глядят: да больно ему нужно домой. Там всё пропитано печальными воспоминаниями, тоска напоминает о себе бардаком и пустым холодильником, и ему там никто не рад. "Зато у меня есть крыша над головой" — всё чаще начинает посещать мысль, будто без этой самой крыши жилось бы спокойнее. Тем не менее, с титаническими усилиями и огромными синяками под глазами, он всё же открывает дверь и перешагивает порог. Разувается, вешает куртку, проходит в гостиную и... Застывает на месте, боясь сделать лишний вдох. Ещё раз перебирает в голове необходимую последовательность действий, но так и не может понять, в какой момент и по какой причине пункт "достать из пакета лапшу и поставить чайник" сменился на "столкнуться с Руи, который копошится в обломках телепорта, сидя рядом с таким же рабочим". Тсукаса смотрит на него с раскрытым ртом, Руи смотрит на него в ответ, не до конца понимая чужие эмоции.       — Ты... рад меня видеть? — сколько бы времени ни прошло, Руи навряд ли перестанет пользоваться схемой "не понимаешь — спроси в лоб".       — Без сомнений рад, но не совсем понимаю, когда успел уснуть и почему сон такой реалистичный... — он медленно ставит пакет на пол, не сводя с Руи глаз, боясь, что разрыв зрительного контакта непременно приведёт к исчезновению.       — Уснуть? Но ты ведь не спишь, — он склоняет голову набок и улыбается, находя в его удивлении нечто очаровательное.       — Верить в то, что я сплю, мне нравится чуть больше, чем в то, что у меня действительно начались галлюцинации.       Руи тихонько хихикает и подходит к Тсукасе, заключая его в объятия. Вдыхает его запах, чувствует тепло и наконец обретает покой. Сердце больше не заходится в бешеном темпе, голова не кишит тысячей тревог, а дышать так легко, будто в этой квартире без преувеличения самый чистый во Вселенной воздух. Помнится, в романе была сцена, где возлюбленные встречаются после долгой разлуки и долго рыдают в объятиях друг друга. Может, с ним что-то не так, и его реакция вовсе не подходит под ситуацию, но плакать не хотелось, как бы он ни пытался заставить себя это сделать. Хотелось только не отпускать Тсукасу ещё хотя бы минутку, но желательно не отпускать никогда. И если бы здесь внезапно появилась Медуза Горгона, то он бы с радостью взглянул на её лицо, лишь бы навсегда застыть с чужими руками на своей спине. Он чувствовал это и раньше, но сейчас впервые понял, как выразить это словами: "Я дома". А Тсукаса даже не знал, что ему делать: хвататься за Руи, пока он вновь не покинул его, или хвататься за собственную голову и ни за что не верить в то, что это взаправду. Ещё десять минут назад он ушёл в магазин с грызущим чувством безысходности, а теперь все его головные боли исчезли за считанные секунды, словно все эти полтора месяца были понарошку, словно их и не было вовсе. Теория о галлюцинациях вполне могла сработать, да только вот он отчётливо ощущает, как ему поглаживают спину, спокойно дышат в шею и щекочут выпирающие ключицы длинной бирюзовой прядью. Руи здесь: осязаемый, живой, ласковый и счастливый. И только он решил, что все вопросы мира в состоянии подождать какое-то время, как Руи выразил несогласие:       — Тсукаса, ты всё ещё любишь меня? — нервно перебирает чужую футболку в своих пальцах, выжидая оглашение своего приговора.       — Глупый вопрос, — Тсукаса обнимает его крепче, смаргивая едва выступившие слезинки, — и ты глупый, если думаешь, что я так легко забыл о тебе.       — А что такое "любовь"? Каково это — любить? — Руи поджимает губы, кажется, впервые стыдясь своих "глупых вопросов".       — Любить... Знаешь, каждый любит по-разному, но я, — он отстраняется, пытаясь посмотреть Руи в глаза, но не может нормально сфокусировать взгляд из-за пелены слёз, — готов пойти за тобой на самый край Вселенной. Я просто хочу всегда быть рядом, знать, что с тобой всё в порядке, и ты счастлив. — Вот как... — он молчит пару секунд, обдумывая его слова, и уверенно произносит слова, которые Тсукаса так хотел услышать в их последнюю встречу: — Я тоже люблю тебя, Тсукаса, — улыбается с режущей сердце искренностью и без стеснения берёт его за руки.       — Руи, не говори чепуху, — Тсукаса горько усмехается и опускает взгляд на их ладони, — ты не знаешь...       — Значит хочу узнать, — он перебивает, не желая слушать слова о том, что он — просто-напросто несмышлёный парень, ничего не знающий о своих чувствах. — Я вернулся, потому что хочу узнать, что такое любовь. Вернулся, потому что Глизе больше не мой дом.       От этих слов сердце болезненно сжалось и после с грохотом свалилось в пятки, колени внезапно затряслись, и в голове не осталось ни единой мысли. Не осталось ни капли притворства и желания казаться каменной стеной, которая способна выстоять в любую бурю. Что ж, если всё происходящее сейчас является последствиями разбитой в этой квартире посуды, то он готов полностью опустошить свой кошелёк, чтобы швырнуть на пол ещё сотни тарелок. Тсукаса неприкрыто рыдает, большими пальцами поглаживая ладони Руи.       — Ты обещаешь, что останешься со мной? — противно шмыгает носом и икает от слёз, но всё равно находит в себе силы для этого вопроса.       — Обещаю.       Не отпустит. Тсукаса больше не отпустит его ладони, потому что Руи пообещал остаться. И пусть он будет самым большим эгоистом на планете, всё равно продолжит гладить его мягкую кожу и переплетать пальцы. Он поднимает голову, улыбаясь сквозь слёзы:       — Тогда... добро пожаловать домой.