Глизе 581g: новая надежда.

      Дверной замок издаёт характерный щелчок, и Камиширо прислоняется спиной к входной двери, совсем не понимая, что с ним творится. Ему сказали идти сюда в одиночку, и он сделал всё ровно так, как было нужно, но где-то в груди ярким пламенем полыхает неизвестное чувство, порождающее мысли о том, что сейчас он должен быть совсем не здесь, что это неправильно. Этот огонь выжигает всё вокруг себя, лишь бы стать ещё больше и сильнее, но почему-то не тухнет даже тогда, когда Камиширо кажется, что он весь состоит из него. Ему хочется открыть эту дверь, выбежать на улицу, найти Тенму, схватить за грудки и прокричать в лицо о том, что он пообещал не оставлять его одного, что нельзя вот так уходить без ответа, заставляя его додумывать, что там творится в этой беспокойной земной голове. Да только вот где ему искать Тенму? Сам он сможет дойти разве что до ближайшего парка и этого злополучного двора, где они всего полчаса назад с искренним восхищением наблюдали за фейерверком. Конечно, он не дурак и умеет пользоваться картами, но и логика его не подводит, а потому сухо и хладнокровно отвечает на его порывы: "Ты не имеешь ни малейшего понятия, куда он мог пойти, а чтобы что-то найти, надо знать либо местоположение, либо способы это местоположение определить. У тебя — ни того, ни другого, так что нет смысла так надрываться. Рано или поздно, он вернётся, нужно просто подождать". И ведь правда: не сможет же Тенма бесследно исчезнуть, бросив собственную квартиру какому-то инопланетянину? Он вернётся, обязательно вернётся, но... Почему тогда это чувство никак не успокаивается? Закусывая и без того потрескавшуюся губу, Камиширо обессиленно садится на пол, напрочь игнорируя слёзы. Ну почему Тенма просто не может его понять? Почему пытается удержать его здесь, если он уже чётко обозначил, что хочет домой? Не в тот "дом", из приоткрытого окна которого доносится шум многочисленных машин и городской смрад. Он просто хочет в свой настоящий, родной дом, который всегда мягко окутывал его прохладным ветром, избавлял от тревог тихим шелестом листвы и убаюкивал журчанием реки. Даже если без Тенмы, даже если он вновь будет обречён каждую ночь наблюдать за чужим счастьем через телескоп, теперь уже тоскуя по собственному, которое он же и отпустил из своих слабых рук, не предприняв ни единой попытки ухватиться за него что есть мочи. Он был готов отпустить его на Землю, готов отпустить его и сейчас, так почему Тенма не может сделать точно так же? Разве это не он должен хвататься за него, как за спасательный круг, возникший из ниоткуда посреди бескрайнего океана, в котором ему приходилось барахтаться в одиночку так много времени? Он надрывает связки, бесстыдно рыдая в голос. "Если я готов его отпустить, если я хочу этого, то почему мне так больно? Почему кажется, что моя голова вот-вот лопнет, а сердце остановится?", — Камиширо не находит ответа ни на один из вопросов, заданных самому себе. Дрожащими пальцами нащупывает выключатель и щурится от света, но от этого не становится легче. Холодные бетонные стены с серыми обоями угнетают, сдавливают его со всех сторон. Длинный, всё ещё тёмный в самом конце коридор в его глазах выглядит бесконечным, жутким тоннелем. Современный пол с подогревом, на удивление, вовсе не греет. Камиширо мёрзнет, натягивает рукава флисовой толстовки на ладони, но всё без толку. Даже если бы в доме прямо сейчас начался пожар, он бы не смог почувствовать того, как хаотичные языки пламени опаляют его с ног до головы, оставляя несовместимые с жизнью ожоги, потому что единственный, кто мог согреть его этим вечером, ушёл без ответа. Единственный, чей голос мог бы развеять все глупые мысли за считанные секунды, чьи руки всегда были тёплыми и отдавали это тепло ему, совсем не жадничая, чьё простое присутствие могло бы превратить эту тошнотворную бетонную коробку в нечто пригодное для жизни, просто исчез, ничего не объяснив. Да, рано или поздно он вернётся, нужно просто подождать, только вот... Сколько? Сколько ещё минут, часов, дней или даже недель он должен провести в этих муках, бесцельно скитаясь по однообразным, полупустым комнатам? Когда Тенма вернётся, чтобы наконец-то отогреть его? Если бы он только был смелее, если бы только смог в ту минуту взять его за руку и не дать уйти... Если бы только в его дурацком блокноте, который ни разу не помог ему, не было той злосчастной записи о личном пространстве, тогда бы Камиширо точно не сидел здесь с заплаканными глазами, ледяными руками и разрывающимся на атомы сознанием.

*****

      Тсукаса вываливается из бара, и улица сразу же встречает его слепящим, но ещё совсем не греющим солнцем. Кажется, так паршиво на душе впервые: даже все восемьдесят семь провальных запусков телепорта он встречал с гордо поднятой головой, хоть и громил квартиру от злости. Хочется оттянуть момент возвращения домой на как можно более долгое время, но осознание того, что самый длинный путь займёт всего минут сорок, давит на плечи и тянет свои длинные, бесформенные лапы к его шее. Он уже набегался от проблемы в лице непреклонности Руи и от этого лишь заработал ещё одну в виде нелепого пьяного признания. Что он должен сказать ему насчёт этих сообщений? Что он должен сказать хотя бы самому себе? Ему не хватает сил даже на то, чтобы перестать смотреть себе под ноги и поднять больную голову. По спине хлопают с достаточной силой, и Тсукаса вынужденно делает шаг вперёд, дабы сохранить равновесие.       — Хватит уже стоять столбом, придурок, — Акито вовсе не злится, просто не знает, как иначе донести свои слова до коллеги, — тебя ждут дома. Натворил дел — значит отвечай за них, потому что скидывать с себя ответственность — глупо и мерзко. Если тебе стыдно, значит, не такой уж ты и мудак, поэтому прекрати уже страдать, смотреть на тебя тошно.       — Думаю, ты полностью прав... — тяжело вздохнув, он резко разворачивается к нему: — но можно было и повежливее! Старших надо уважать, знаешь ли!       — Если есть силы горланить и предъявлять претензии, то и на разговор они у тебя найдутся, — он усмехается, решая на этот раз не говорить о том, что не собирается уважать старших, засыпающих за барной стойкой и пачкающих чужую рубашку своими соплями. — Увидимся на работе, чудик, влюблённый в инопланетянина.       — Да ты!.. Акито, совсем у тебя совести нет!       Тсукаса видит, что Акито не планирует слушать какие-то там нотации от своего сенпая, но всё равно тепло улыбается ему вслед. Всё же, хоть и через оскорбления, он смог приободрить его: недостаточно для того, чтобы он перестал накручивать и сжирать себя изнутри, но достаточно, чтобы засунуть руки в карманы ветровки и неспешно пойти домой. Он пинает попадающиеся на дороге маленькие камни, гоняя в голове один и тот же вопрос: "А точно ли я влюблён в Руи?". С одной стороны, ответ — безоговорочное "да", ведь сокращение сна ради него, краснеющие щёки и слова самого Руи о том, что его высказывания романтичны, говорят сами за себя, да и, в конце концов, "что у трезвого на уме, то у пьяного на языке". С другой — точно "нет", ведь всё это может оказаться обыкновенной привязанностью, сам Руи вовсе не разбирается в таком понятии, как "романтика", а щёки у него краснеют от того, что этот самый Руи не думает над своими словами и говорит, что вздумается. Что же до поговорки... Простая, незамысловатая поговорка с долей истины, но применимая далеко не ко всем людям. "Но если я не влюблён, то почему я постоянно засматриваюсь на него и прикасаюсь при первом же удобном случае?". Тсукаса останавливается посреди тротуара, раскрывая глаза от удивления. А ведь и правда: стоит Руи оказаться в его поле зрения, как он считает своим долгом то положить руку ему на плечо, то потрепать по волосам, то обнять... И, чёрт подери, он действительно засматривается, потом выслушивая шквал вопросов от него, начинающийся с "Почему ты так смотришь на меня?" и заканчивающийся на "Я некрасивый?". Некрасивый настолько, что если его причесать и приодеть, то смело можно отсылать фотографии в модельное агентство. Подобная мысль вынуждает хихикнуть, после сразу же прикрывая рот ладошкой. Теперь ещё и смеётся посреди улицы, как дурак, приплыли. Это всё плохо. Слишком плохо, чтобы он мог просто смириться и наслаждаться этими чувствами. Лицо заметно мрачнеет, сердце колотится так быстро, будто пытается отработать норму за ближайшие лет десять. Нет, он не может просто взять и взвалить это всё на Руи, который не сегодня-завтра распрощается с ним навсегда без единой мысли о том, что можно остаться в небольшой квартирке на Земле и жить бок о бок с каким-то самоуверенным юношей. "Если любишь — отпусти", — ещё одна нелепая, болезненная поговорка, только правды в ней настолько много, что хочется чем-то заткнуть себе уши и сделать вид, что так он ни за что не услышит внутренний голос. "Если любишь — прекрати быть эгоистом", — вот что на самом деле кроется в этом мерзком "отпусти". Это слово закрывает рот и нос тряпкой, заставляя вдыхать пары смертельного яда, который действует настолько медленно, что превращает смерть в самые страшные мучения, от которых ты начинаешь мечтать о собственном исчезновении, даже если раньше так рвался к жизни. Тсукаса пожалеет, если отпустит Руи. Ещё сильнее пожалеет, если вынудит его остаться здесь, заманив красивой обёрткой в виде каких-то жалких фейерверков, вкусной еды со специями и бессчётного числа книг, к которым нет доступа на Глизе. Если смотреть правде в глаза, Руи ещё с первых дней разорвал этот идиотский блестящий фантик, поджёг и развеял пепел по ветру, только вот Тсукаса всё никак не хотел обращать на это внимания, выбирая слепую веру в то, что он останется, стоит только купить что-то красивее, интереснее и дороже. Они оба люди, у них абсолютно одинаковая анатомия, способность к мышлению, прямохождению и иные характеристики, но Руи... Другой. Их ценности подобны небу и земле, которые соприкасаются разве что на горизонте. Руи до пугающего искренний, добродушный, местами наивный, не понимающий простых вещей, которые заложены в головы землян с самого детства, но Тсукаса любит его именно таким. И, вероятно, недоумевающим болваном всё это время был он сам, потому что так и не понял, что всё это время было нужно Руи. Слёзы обжигают щёки, оставляя после себя сухие, противные следы. Не красивые фейерверки нужны были Руи, не его работа до изнеможения, не интригующие романы, изданные совсем недавно. Он просто хотел, чтобы кто-то был с ним рядом. Чтобы его крепко держали за руку, наплевав на личные границы, чтобы спали с ним в обнимку, охраняя его сон от кошмаров, чтобы слушали его болтовню обо всём и ни о чём, взамен рассказывая что-то из своей головы. Он был несчастлив на Глизе в одиночку, но был полон жизни, когда появился Тсукаса. И он же и убил эту зарождающуюся жизнь, притащив его на Землю. В конце-концов, Тсукаса недостоин любить Руи.

***

      Мягкий плед валяется скомканным где-то в ногах, подушки давным-давно сброшены на пол, а диван противно поскрипывает, когда Руи в очередной раз переворачивается на другой бок. Назвать подобный сон "отдыхом" не поворачивается язык, хотя и слово "сон" здесь будет не совсем уместно: разве это сон, когда от малейшего шороха открываешь глаза, дабы усмирить свою тревогу? Тсукаса пытается открыть дверь как можно тише, но Руи подрывается с дивана ровно в ту секунду, когда он только вставляет ключ в замочную скважину, и, путаясь в ногах, несётся навстречу собственному спасению. Оба молчат, не зная, что сказать друг другу после вчерашней истории. Руи поджимает губы и смотрит на него не то с обидой, не то со злостью, замахиваясь для звонкой пощёчины, но опускает руку, так и не находя в себе сил на причинение вреда кому бы то ни было.       — Прости, я не хотел, — нервозно теребя край домашней футболки, он делает шаг в сторону, пропуская Тсукасу в квартиру.       — Нет, Руи, ты хотел, — говорит ласковым тоном, даже не думая как-либо негодовать. — Даже если бы ты ударил меня, то это было бы заслуженно.       — Никто не заслуживает боли, что бы он ни натворил.       Тсукаса снимает ветровку и давит из себя улыбку в ответ на его слова. Интересно, задумывается ли хоть кто-то на планете о такой простой истине? Переобувшись, он проходит в гостиную и с тревогой разглядывает бардак в ней: эту ночь Руи, очевидно, провёл не намного лучше, чем он сам. Гробовую тишину нарушает лишь шорох подушек, которые он бережно укладывает на диван, лишь бы на что-то отвлечься.       — Тсукаса... — Руи делает шаг ему навстречу, намереваясь положить руку на плечо, но слегка отшатывается, когда он внезапно поворачивается к нему лицом. — Давай поговорим, пожалуйста.       — Руи, я идиот, хорошо? — с губ слетает измученный вздох. — Я знаю, ты не хочешь, чтобы кто-то так меня называл, но давай не отрицать очевидное.       — Не говори про себя всякие гадости, — взяв его за руки, он опускает глаза в пол, почти переходя на шёпот: — Я больше не обижаюсь на тебя, просто... не понимаю. Не понимаю, почему ты вчера ушёл, не понимаю, что ты писал мне ночью...       — Ты вчера сказал мне, что я эгоист. И знаешь, — Тсукаса освобождает свои руки от его слабой хватки, — ты полностью прав. Но я больше не хочу быть таким, поэтому я не могу рассказать тебе, о чём именно писал ночью. Просто забудь об этом, представь, что тебе это приснилось.       — Что? О чём ты говоришь? — Руи хмурится и изучающе смотрит на Тсукасу.       — Я говорю о том, что через пару недель я починю телепорт, ты вернёшься на Глизе и мы больше не встретимся, Руи. И при таком раскладе мои сообщения не имеют ни малейшего значения, — он спокойным шагом подходит к столешнице и ставит чайник, будто болтает о повседневных делах. — Я думаю, нам больше не стоит быть так близко друг к другу.       — Значит, ты не хочешь провести эти пару недель так, как и раньше? Не хочешь быть со мной рядом, верно? Хочешь забыть о своём обещании? — руки сами собой сжимаются в кулаки.       — Да, ты понял всё правильно.       Руи шмыгает носом, смаргивая только-только выступившие слёзы, и, без капли сомнения, подходит к Тсукасе:       — Знаешь, думаю, пока я не вернулся на Глизе, я могу хоть один раз притвориться землянином.       Он заносит раскрытую ладонь и со всей силы ударяет ей по чужой щеке, не чувствуя даже малейшего сожаления о содеянном. Если Тсукаса позволяет себе вот так легко плевать на собственные обещания, то Вселенная не схлопнется, если и Руи единственный раз в жизни изменит своим принципам. Не считая нужным говорить что-либо ещё, он разворачивается и уходит в комнату, запираясь в ней, как в первый день пребывания здесь. Кнопка на чайнике щёлкает чересчур громко, бурлящий кипяток кажется во много раз холоднее собственной горящей щеки. Он едва слышно усмехается, опираясь рукой о керамическую поверхность: и всё же, он это определённо заслужил. С самого начала хотел сделать как лучше, помочь, но получается как всегда. Из когда-то своей комнаты он слышит приглушённые рыдания и чувствует, как совесть и вина принимаются за пожирание всех мыслей и сердца. И, тем не менее, пусть лучше эти чувства поглотят его целиком и полностью, чем он и дальше будет разыгрывать этот нелепый спектакль, в котором счастлив каждый, несмотря на падающие прожектора и горящие декорации. Он наливает кипяток в кружку, бросает туда чайный пакетик и косится на ящик с инструментами, стоящий около телепорта. У него много работы, и чем раньше он закончит — тем лучше будет для них двоих. Правда, не совсем понятно, кто наделил его правом решать что-либо за Руи.

*****

      По карнизу тарабанит ливень, успокаивая шалящие в последнюю неделю нервы. Тенма открывает окно нараспашку и протягивает ладонь навстречу многочисленным каплям. Его всегда привлекала подобная погода: почему-то хотелось выйти из дома и ненадолго вновь почувствовать себя ребёнком, прыгающим по лужам. На лице расцветает улыбка, и он закрывает окно, подходя к двери в спальню, но одёргивает себя. Точно, он ведь решил, что больше им не нужны никакие совместные приёмы пищи, прогулки, разговоры и прочее, теперь нет смысла стучаться к нему. Сам же Камиширо, видимо, решил, что ему не нужна еда, свежий воздух и болтовня как таковые. Он лишь изредка выбирался из комнаты либо в туалет, либо за новой буханкой хлеба и графином свежей воды. Пару раз Тенма пытался предложить ему что-то более существенное, но по ту сторону двери не послышалось даже намёка на ответ. Он не мог попасть в собственную комнату и под предлогом того, что ему нужны чистые вещи, ибо Камиширо при первых же таких словах откопал где-то за шкафом чемодан, свалил туда всю одежду и выпихнул его в коридор, вновь запирая дверь. Солнце окончательно скрывается за чёрными, грозовыми тучами, погружая квартиру в полумрак. Сердце болезненно щемит, когда он представляет, что происходит за этой простой дверью, замок на которой можно с лёгкостью отпереть ножом. Не хочется даже думать о чужих красных от нескончаемых слёз глазах, когда в зеркале каждую ночь видишь точно такие же. Он мог бы открыть эту чёртову дверь, только вот какой в этом толк, если перед ним стоит недвижимая, гигантская стена? Взгляд упирается в телепорт, который хотелось разломать кувалдой и сдать на металлолом. Родители и сестра всегда говорили, что из него бы вышел превосходный актёр, друзья и знакомые говорили, что он — друг, о котором многие могут только мечтать, табличка "Работник месяца" в офисе убеждала его в том, что он справляется с бумажной волокитой лучше всех, благодаря чему его фотография висит в рамке уже который месяц подряд. Актёрская карьера больше не светит ему, фотографию в офисе давным-давно пропустили через шредер и выбросили, и, судя по всему, состояться как друг он тоже не сумел. Может, удачная версия телепорта и встреча с Камиширо не были напрасными, а все его силы были потрачены не зря, но, честно говоря, сейчас бы он предпочёл изобрести машину времени. Вернуться в прошлое лет этак на двенадцать, спрятать все существующие энциклопедии о космосе и попросить своих родителей ни за что на свете не давать ему доступ в интернет, потому что так было бы лучше для каждого. Родителям бы не пришлось переживать за будущее сына, он бы обязательно состоялся в жизни и радовал всех вокруг себя, а Камиширо... Было бы лучше Камиширо, если бы на Глизе никогда не появлялся самопровозглашённый учёный-гений Тсукаса Тенма с Земли? Пожалуй, да. Без него он мог хотя бы существовать, и то, что теперь он завянет — только вина Тенмы. Он шепчет слышное лишь ему самому "прости" и возвращается к телепорту. Осталось только прикрутить панель для ввода данных и осмотреть всю конструкцию в последний раз, чтобы убедиться, что ничего не взорвётся. Он крепче сжимает отвёртку в своей ладони и вытирает такие мешающие сейчас слёзы. Осталось доделать совсем немного, и уже этим вечером всё будет кончено для них двоих.

***

      На улице слишком темно, и Камиширо никак не может сосредоточить свой взгляд ни на чём, кроме отражения люстры и полупустой комнаты в окне. Он действительно изо всех сил пытается рассмотреть чёрные ветви деревьев, изредка проходящих людей и припаркованные машины, но по итогу видит лишь силуэт, приближающийся к нему. Идёт медленно, будто боясь спугнуть, и Камиширо на это ведётся, не двигается с места, пока не оказывается в ловушке чужих объятий. Его обнимают крепко, абсолютно не желая когда-либо отпускать. Блондинистые волосы слегка щекочут ему шею, когда Тенма почти по-собственнически умещает голову на его плече. Камиширо смотрит на их нечёткое отражение в окне, и замечает на лице своего друга такую печаль, которую по масштабам можно было сопоставить с целой Вселенной. И это так, так сильно давит на него, что он больше не может изображать всепоглощающее равнодушие и гордость и выстраивать вокруг себя непреступную крепость. Он поджимает губы и кладёт свои руки поверх чужих, почти обжигающе тёплых, не имея ни малейшего желания пытаться выбраться из этого капкана. Он сам лишь крепче стискивает его на себе, прекрасно чувствуя, как острые зубья мучительно медленно загоняются под рёбра: ничего страшного, он потерпит. Будет терпеть, пока его сердце не проткнут насквозь, наконец позволив прекратить всё это.       — Прошу, давай больше никогда не будем так ругаться. Я скучал по тебе.       Тенма наконец позволяет себе заговорить, но Камиширо клянётся всем, что у него есть, что он бы предпочёл слышать лишь звук их дыхания и всё ещё бьющихся сердец, потому что теперь он совсем не может удержать эти глупые, бесполезные слёзы. Ему казалось, что он выплакал за эту неделю всё до последней капли, но ему достаточно одного "я скучал", чтобы вновь унизительно всхлипнуть. Ему достаточно одной просьбы не ругаться, чтобы простить ему все неприятные слова. Камиширо закрывает лицо ладонями, стараясь спрятать свои чувства от всего мира, от Тенмы, от самого себя. И не было ни единого сомнения в том, что Тенма не будет доволен подобным жестом и непременно обойдёт его, чтобы взять за руки и опустить их, заглянув в слезящиеся глаза.       — Руи, ну ты чего? — улыбается так непринуждённо и вытирает слёзы с такой заботой, что Камиширо хочется вывернуть себя наизнанку. — Всё хорошо, я с тобой рядом и никуда больше не уйду.       — Ты правда не уйдёшь? Не врёшь? — он громко шмыгает носом, даже не пытаясь сделать это действие менее неловким.       — Не вру. Я обещаю, что останусь с тобой, и в этот раз я сдержу своё обещание.       Камиширо даже трудно вспомнить, когда он в последний раз слышал эту режущую сердце искренность в его голосе. Тяжело пытаться отталкивать самого дорогого человека, когда слышишь подобное, и он не пытается. Набрасывается на него с объятиями, обвивает шею исхудавшими, бледными руками. Он изголодался по таким нежным, взаимным прикосновениям, по его голосу и их совместному времяпровождению. Он тоже скучал. Скучал настолько сильно, будто их разделяли сотни световых лет и бессчётное число звёзд и планет. Из глаз брызжут слёзы, но уже скорее от приторной сладости воссоединения, и он едва удерживает себя от душераздирающего крика, когда чувствует, как пальцы Тенмы зарываются в его волосы, а сам он нашёптывает ему какие-то успокаивающие слова. Камиширо забыл значение каждого из них на всех языках, какие только знает, ему было наплевать. Всё, что было важно — это чужое дыхание у собственного уха и счастливый, спокойный взгляд. Он почти поверил в то, что не имеет и никогда не имел никакого веса в его глазах, что он устал от него и предпочтёт поскорее сплавить его на Глизе, а после забыть, как страшный сон. Но вот, Тенма сам пришёл к нему, лучезарно улыбается, поглаживает по спине и... Настойчивый стук в дверь вынуждает, наконец, разлепить глаза и вспомнить о том, что реальность — это не сказка с счастливым концом, где добро непременно побеждает зло, а близкие люди остаются рядом друг с другом вопреки всем бедам.       — Эй, Руи, ты спишь? — он прислушивается, стараясь уловить хоть малейший шорох. — Я понимаю, ты не хочешь со мной говорить, но если ты меня слышишь, то ответь хоть что-то. Это правда важно.       — Я не сплю, — хотелось бы добавить "к сожалению", но Камиширо решил воздержаться.       — Отлично, — по голосу Тенмы отчётливо слышно, что он вовсе не считает это чем-то "отличным", — я просто хотел сказать, что закончил с телепортом, так что ты можешь... — сглатывает, явно не желая произносить конец фразы, — собираться домой.       — Ты не собираешься со мной? — он знает, каким будет ответ, но всё равно с надеждой в сердце сжимает одеяло.       — Нет, Руи, я остаюсь здесь.       Возможно, вопрос Камиширо на самом деле был неприкрытой мольбой доломать его до конца, потому что иначе непонятно, как Тенме удалось настолько хорошо подгадать момент для подобного. Камиширо слышит удаляющиеся шаги и напрочь запрещает себе плакать. Он знал, что так будет, знал с самого начала, так что теперь слишком поздно отступать назад. "Собираться домой", — он больше не уверен в том, есть ли во Вселенной хоть одно место, которое он способен назвать таким словом. Уж лучше было бы задохнуться в безжизненном космосе, исчезнув в его просторах и позабыв обо всём: о тревогах, счастье, планетах, времени и Тенме. Только вот его никто не спрашивал, чего он хочет. Всё давно решили за него, и теперь ему остаётся только смиренно опустить голову и следовать за личным палачом до самого конца. Он оглядывает комнату взглядом, пытаясь зацепиться хоть за что-то, кроме Роберта, и останавливается на недочитанном романе. В голове, подобно яркой вспышке, сразу же появляется отчётливая картинка того, как он в последний раз отложил книгу на тумбочку, чтобы пойти прогуляться с Тенмой. "Сюрприз" — так он это назвал в тот день, верно? Что ж, у него действительно получилось удивить Камиширо, правда в самом отвратительном смысле. Покрепче сомкнув дрожащие губы, он берёт глиняный горшок со своим другом и книгу: больше вещей у него, собственно, и нет. Возможно, неделю назад он бы засомневался, попытался хоть немного оттянуть момент прощания и громко плакал, но теперь хочется закончить всё как можно скорее. Больше нет никакого смысла оставаться здесь. Он отпирает замок, давит на ручку и открывает дверь, видя перед собой вылизанную до идеала гостиную, телепорт и Тенму, сидящего на диване и смотрящего в пустоту. Ровно пять шагов, шестой отправит его обратно на Глизе. Он набирает побольше воздуха и вопрошающе смотрит на своего друга, который отказывается поднимать взгляд.       — Ты даже не попрощаешься со мной? — Камиширо пытается говорить уверенно, но голос даёт слабину и дрожит.       — Руи, ты... — он всё же встаёт с дивана и натянуто улыбается, смотря в самую душу, — позволишь мне побыть эгоистом в последний раз?       Сердце с грохотом падает вниз от чужого отчаяния. Камиширо просто не может отказать, когда он просит таким образом. Ему самому хочется, чтобы он был эгоистом, чтобы вёл себя так же шумно и самоуверенно, как раньше.       — Как будто я запрещал тебе быть эгоистом.       Тенма усмехается себе под нос, а после медленно, с опаской подходит к Камиширо и... Целует. Вот так просто, без назойливых мыслей о том, какой он отвратительный и как он ненавидит себя за всё содеянное. Целует даже с излишней нежностью, будто боясь сломать его на миллиарды крошечных осколков, и даже чувствует, как ему совсем неумеючи пытаются ответить взаимностью. Он не ждал и даже не думал просить о какой-то взаимности: знал, что не имеет права претендовать на неё. У Камиширо губы такие же мягкие, как его душа и характер, и это причиняет сильнейшую на свете боль. Ему хочется заморозить время и просто позволить себе наслаждаться этим мгновением целую вечность и даже больше, но он отстраняется, не отводя взгляд от почти безжизненных, бледно-жёлтых глаз. Именно он сделал его таким.       — Руи, прости меня, — гладит его щёки большими пальцами, засунув своей совести кляп в глотку. — Прости меня за всё, если у тебя хватит на это сил. Я пойму, если не хватит, но... Ты хотя бы попробуй там, ладно?       — Ты издеваешься надо мной, да? Издеваешься ведь? — он едва ли видит его лицо сквозь пелену слёз.       — Руи, я люблю тебя. И буду любить ещё очень долго, поверь. Я никогда не забуду о тебе.       Камиширо делает шестой шаг и вводит на панели координаты Глизе, покрепче прижимая к груди Роберта и книгу.       — Я прощаю тебя, Тсукаса. Прощаю за всё, что ты сделал и чего, наоборот, не сделал. Я прощаю тебя, Тсукаса, слышишь? Прощаю!       Он истошно вопит последнее слово, ударяясь в самую настоящую истерику. Тенма закрывает дверь телепорта, и Камиширо жмёт на красную кнопку, исчезая в бесконечном, холодном космосе.