Потец

«Расскажи-ка нам отец, Что такое есть потец?» Он не помнит, как здесь оказался, как проснулся этим утром и как встал на ноги. Как вызвал такси, поймал маршрутку или доехал автостопом. Может, его нашла мама, что вряд-ли. Убитая своим горем, она не видела ничего, кроме пелены отчаяния, чёрной, липкой, залившей глаза, пусть в этой пелене так отчаянно и беспомощно утопал её сын. Как он трясущимися руками ищет номера, как не дозвонившись, глотает циклодол, желая окунуться во что похуже. Наглотаться мефедрона, пусть, попробовать. Забыться, сторчаться, чтобы лопались зрачки, а не собственная жизнь. Жизнь, в которой под каждой подошвой попадается камень, или ещё хуже — гвоздь. Жизнь, в которой Женя учился как проклятый, ломая, пробиваясь, выживая, выталкиваясь, чтобы поступить в гребаный вуз. Теперь единственный человек, которому этот вуз и был нужен, покоится в земле. Почти. Пару минут и гроб будут закрывать деревянной, лакированной крышкой. Мамины надрывные рыдания, импульсивные припадки на грязных коленях у могилы бедного отца, чьи губы навсегда сжаты в полоску отвращения и недостигнутых результатов. В, вероятно, брошенном вузе, но он этого, к счастью, не застанет. Женя не видит ничего, только смазанные лица, плывущие краски боли и отчаяния. Голоса слились в один писк с надрывными криками, сошедшей с ума, матери. Фигуры, тонкие, толстые, плывущие, как игривые волны, песчаные ленты, тонущие в серости мутного неба, прижимают к лицам платки, прижимают друг друга, прижимают цветы, так и не в силах отдать. Женю шатает, он чувствует, как земля уходит из-под ног, в бесконечную бездну, срывая его вниз, где он обязательно разобьется об асфальт, долетев до не устойчивой почвы. Циклодол напоминает о себе и Жене кажется, что это совсем другой мир, другая жизнь и другие места. Подшатываясь, не в силах стоять, его ноги раслабляются и он словно чувствует, как срывается вниз. Видя впереди только мокрый асфальт, он летит на сломанных крыльях к нему, пролетая мгновениями, стремительно опадая во вне. Летит мимо того, что говорил, мимо того, что так и не сказал. Мимо того, что не смог удержать. Мимо тысячи глупых, больных «Почему?». Глаза режет, голова, кажется, совсем на петельке и вот-вот отвалится, ещё стремительнее падая. Мимо писем, травы, серых крыш, улиц, кладбищ, пустынных дворов. Мимо неба, обрушившегося на него так резко, выбив и лишив ценности всё, что он строил всю жизнь. Гордость отца. Выбив лишь самым неисправимым — смертью. Голодной, тощей, тянущейся и отчаянной. Женина память несет его мимо его самого же, не смогшего даже нормально заменить наркотики, как ребёнок, глотающий таблетки. Мимо подоконников, снов, звездопадов, зеркал, мимо резаных рук, ночных криков и агоний бедной мамули, недавно ставшей бредящей матерью, мимо тысячи выкуренных сигарет, мимо утра в подъезде, нелепых подозрений на спид. Мимо жизни, длиною в несколько дней и невероятной боли, взорвавшей изнутри. Мимо серых больниц, коридоров, врачей, всего, что так легко проебал. Безвозвратно. «Расскажи-ка нам отец, Что такое есть потец? » Мимо гроба, плачущей матери и резкой, быстрой, но сильной боли, когда тело бесконтрольно падает на землю. Он слышит мамино пение, застрявшее далеко в детстве, раздраженные объяснения уставших репетиторов и хриплый, ненастоящих смех отца. Ненастоящий, потому что его не было. Никогда. Ни в чью сторону. Не при нём. Изо всех сил поворачивает голову и кажется, что глаза скоро выползут, смотря на, не обратившую внимание, мамулю, не обратившую даже тогда, когда сын, кажется вот-вот сойдёт с ума вместе с ней, неспособный выдержать сильную дрожь и мелькающие полосы, витающие сильной болью. Сквозь суетящихся людей, совсем чёрных, как манящие отчаяние, Женя смотрит на гроб и чувствует лежащего рядом отца, даже через деревянные доски, чувствует мать и чувствует её страх. «Я его жестокость знаю, Смерть моя уже близка. На главе моей зияют Плеши, лысины — тоска.» Женя не шевелится, кажется, даже не дышит, глядя на витающих над гробом белых существ, с растекшимися лицами. Они танцуют и бубнят, кружа каждый раз, и в промежутках их дурного пиздежа, Женя готов поклясться, что слышал голос отца. Они кружили, бубнили без конца, и кажется, плакали. «Сыны, сыны. Мой час приходит. Я умираю. Я умираю. Не ездите на пароходе, Всему конец. Всему конец.» Он отчётливо слышит только их, его пытаются поднять, но Женя ничего не чувствует, смотрит на них, завороженно. Он бы протянул руку, если бы мог хотя бы моргать, не чувствуя боли. «Эх отец, держу жужу. Ты не должен умереть, Ты сначала клеть ответь!» Женя, слушая истории о том, как от циклодола попадали в дурдом, лишь махал рукой. Но лежа здесь, он чувствует как по щеке скатывается слюна, неприятным теплом проходя по телу. «Обнародуй нам отец Что такое есть Потец!» Сыновья прекращают танцевать — не вечно же веселиться, и садятся молча и тихо возле погасшего гроба отца. Они глядят в его увядающие глаза. Им хочется всё повторить. Отец умирает. Он уже умер. Он становится крупным как гроздь винограда. Страшно глядеть в его, что называется, лицо. Сыновья негласно и бесшумно входят каждый в свою суеверную стену. «Я сейчас кого-нибудь повешу...» И пока они пели, играла чудная, превосходная, всё и вся покоряющая музыка. И казалось, что разным чувствам есть ещё место на земле. Как чудо стояли сыновья вокруг невзрачного гроба и ревущей женщиной, ждали с бессмысленной надеждой ответа на свой незавидный и дикий, внушительный вопрос: что такое Потец? А сами то порхали, то взвивали свечкою в поднебесье, проливая горькие, призрачные слезы на тяжёлые веки, усопшего отца. Вот что такое Потец. «Спи, тоскуй, Не просыпайся, Лучше рассыпайся. Эй кузнец куй! Куй! Мы в кузнице уснём. Мы все узники.» Все суетились, кричали. Женя был поглощён своим сумасшествием, своим горем. Только сейчас, сейчас, совсем беспомощный, такой несчастный и по своему чужой, на него такого наконец-то обратили внимание.

«Потец это холодный пот, выступающий на лбу умершего. Это роса смерти, вот что такое Потец.»

Мама больше не истерила, не плакала. Молча сидела у гроба, не пытаясь скрыться от противного дождя. Женю, кажется, накрыли плащом и гладили по голове, приговаривая что-то о скорой. Существа тихо плакали, присев рядом с мамой. Женя шёпотом, одними губами шептал, и вроде, его услышали, прижав сильнее. — Блять, пап, - он почти хрипел, раздирая горло. Бессмысленно. Бессмысленно хрипел, позволяя дождю заглушать ослабший голос. — Пожалуйста. «Господи, Господи, Господи...» Могли бы сказать сыновья, если бы они могли. Ведь это мы уже знали заранее.