Как пазлы

      Улица Гаросу-Гил не была похожа на другие улицы в Сеуле. Хёнджин, каждый раз сворачивая к югу от реки Хан в Синсадоне, чувствовал себя туристом. Он фотографировал витрины дизайнерских магазинов, прислушивался к мелодиям, доносившимся из баров. Сейчас звучал джаз. Хёнджин читал о том, что этот район, оказывается, сравнивают с СоХо в Нью-Йорке и иногда с Парижем. Хёнджин не был ни в СоХо, ни в Париже и, наверное, именное этим район и манил его: своим европейским шармом. Больше всего Хёнджину нравится здесь осенью. Деревья гинкго, высаженные по периметру, погружали улицу в какое-то особенное настроение. Казалось, Гаросу-Гил утопала в увядших, опавших листьях, потерявших свои прежние краски. На лавочках как всегда сидели люди, задумавшись о чем-то, они слушали музыку или читали книги. Вид с этих скамеек кому-то дарил надежду, а кого-то учил отпускать. Хёнджин фотографирует в луже красный клен, на который живописно упал луч солнца. Для него эта улица определённо была местом, где можно вновь обрести надежду. Он приходил сюда каждый раз, когда не знал, что делать дальше, не был уверен, что всё, что он делает не напрасно. Легкие заполняет джаз и запах кофейных зерен. "Танджи придумал настоящий злодей" -думает он, сохраняя фото.       — Привет, Хёнджин. Хван разворачивается к лисьим глазам и улыбке, что с годами становилась всё очаровательней. Необъяснимое тепло разливается по телу. Казалось, если Чонин будет на него вот так всегда смотреть, Хёнджину не нужен будет ни шарф, ни водолазки с воротником. Казалось, если Чонин сделает еще пару шагов вперед это будет самым светлым сном Хёнджина. Шум оживленного района мгновенно стих. Под дуновением ветра белый ключик всё никак не мог найти себе места на запястье. «…танджи придумал настоящий злодей и безнадежный романтик»

***

       — Ого ты уже сделал грамматику…       — Ага, — потягиваясь и зевая от недосыпа, отвечает Джисон. — Ликс все вечера за учебниками проводит. Не могу уже сидеть просто так. Всегда думаю пойти поделать тоже что-нибудь.        — И кто бы знал, что ваше сожительство так положительно на вас повлияет, — облокачиваясь о стену сзади себя, говорит Сынмин.        — Это да, думаю он меня мотивирует. Сидит в два часа ночи корейский делает. Мне аж неловко, я в два часа ночи обычно аниме заканчивал досматривать. Чонин стоял напротив них, думая о том, сколько всего ему надо сделать и какой способ уснуть опробовать сегодня. Бессонница взяла его в свой плен постепенно. Чонин был порой бессилен, но он верил, что хоть какой-то способ обязан был ему помочь.       — Привет. До Чонина доносятся оживленные голоса и он тут же встречается с серыми глазами Хёнджина, которые тот через долю секунды и отводит. Им часто ставили совместные пары из-за вечно болеющего преподавателя группы Хёнджина. Несмотря на то, что в начале их всех убеждали, что это крайность и обычно совмещение групп стараются не практиковать.       — Как там у вас английский? — спрашивает Хёнджин, когда Хан с Сынмином начинают обсуждать что-то своё и когда ему надоедает гулять взглядом по другим студентам.        — Мы были уверены, что это задание на следующую неделю. Серьёзно, я не понимаю, куда столько. Хёнджин сочувствующе кивает. Когда их группы пересекались, от группы Чонина всегда доносились возмущения о завале заданий на английском. Хёнджин хотел было сказать что-то ещё, но появляется преподаватель с очень радостным «доброе утро». И запускает их в аудиторию. Чонин садится как всегда с Хёнджином и Сынмином. К концу дня выглянуло солнце. Оранжевые листья переливались под теплыми лучами и под дуновением ветра падали на землю.       — А Хёнджин классный такой, да? — доносится от Чанбина. Чонин отворачивается от окна и хочет задать встречный вопрос и, наверное, даже не один. Причём тут Хёнджин? Даже если он Со и нравится, то, в конечном итоге, всё это бессмысленно. Не им решать, кто классный, а кто нет. Дело случая, считал Чонин. У соулмейтов появляется тандж чаще всего от действий другого человека — потенциального соулмейта. Так что испытывать к кому-то симпатию — бессмысленно как ни крути. Просто в один день вся твоя жизнь возьмёт и перевернётся, хочется тебе этого или нет. В объективной реальности так и будет: посередине бедлама из мыслей будет стоять соулмейт с распростёртыми руками и обещаниями на всю жизнь. И скоро жизнь Чонина изменится тоже. Ему ничего не остается, потому что всё уже предопределено. Вертя, между пальцев ключик, Чонин заглушал все сомнения. Перед глазами мелькали обрывки из воспоминаний как кадры старой пленки. Всё смешивалось в кучу, он что-то вспоминал и тут же забывал. Неожиданно пришедшее в голову представляло из себя что-то неуловимое. Чонин словно гонялся за лепестками сакуры в ветреный день. Он никак не мог зацепиться за что-то определённое, всё будто бы ходил вокруг да около.        — Ты приглядись к нему… Чонин оборачивается на подозрительную тишину между Сынмином и Чанбином. Оба его друга обменивались многозначительными взглядами друг с другом. В какой-то момент показалось, что они и мысли друг друга научились читать. Чонин вздыхает. Опять они заладили с Хёнджином. Чонин с ним когда-то был очень близок. Но это все было настолько давно, насколько же давно и закончилось. Возможно, Чанбин жалеет об утерянном так же как он. Но чаще всего Чонину казалось, что все вокруг знают то, о чем он и не догадывался. Все стремятся его в чем-то убедить, но говорят намёками. Чонин, облокотившись лбом об окно, чувствует как силы его покидают. Он исчерпал за сегодня свой лимит. Прикрыв глаза, он решает для себя, что всё обязательно вскроется, когда его друзья наконец перестанут играть во что бы то ни было, в то, что сами себе и придумали.

***

      Белый, казалось невесомый ключ на леске, окольцовывающий запястье Чонина не дает, как всегда, покоя бедному сердцу Хёнджина. Он опускает взгляд на зеленые ворсинки, что покрывали весь стадион, а перед глазами те длиннющие лампы на потолке в здании средней школы. В тот день он раз и навсегда решил для себя, что значит любовь именно для него. Какая у неё форма и значение. И как он нашёл её в человеке, который в темноте предложил закрыть глаза. Хёнджин улыбается всплывшим воспоминаниям. Он ещё обязательно это Чонину припомнит. В шестнадцать он был довольно забавным, но не менее проницательным, размышляет Хёнджин. В последний день средней школы Хёнджин весь красный от испытанных переживаний, запрокинул голову, проходя вдоль длинного коридора. Чтобы отвлечься и разбавить мысли, похожие на бесконечный поток вопросов как в белых бланках, он принялся считать лампы. Лампы с перебоями светили тусклым, жёлтым светом. Считать он закончил не пройдя и половины, потому что свет на этаже полностью отключился. Как только всё погрузилось во мрак, Хёнджин почувствовал как на него накатывает паника. Он терпеть не мог темноту. Хёнджин вытянул руку в сторону, пытаясь нащупать хоть какую-то опору. Он до дрожи и мурашек по всему телу боялся темноты. Казалось, что пространство в темноте всегда деформировалось, расплывалось до невероятных размеров, так что любой шаг был равен шагу в бездну. Было страшно. У Хёнджина закружилась голова, а глаза никак не хотели привыкать к темноте. Биение собственного сердца заглушало топот за спиной. Хёнджин продолжал убеждать себя в разбушевавшемся воображении, пока не опустилась чья-то ладонь на плечо.       — Джинни, ты как? Хёнджин обернулся и в запыхавшимся голосе узнал голос Чонина. Не мог не узнать, ведь слышал его практически каждый день: в обеденные перерывы, на уроках, в заливистом смехе и как-то раз в полном отчаянии в своей комнате. Ян переплел с его рукой пальцы и сжал руку на плече. «Он знает» — проскользнуло у Хёнджина в голове, — «но откуда...?» Хёнджин скрывал свою боязнь темноты, как самую страшную тайну. Казаться в глазах одноклассников беззащитным, с глупой, детской фобией ему не хотелось. Он оберегал эту тайну, словно она была самым хрупким на свете фарфором. Никому не показывая, он убрал ее в дальний ящик. Но в тот момент Чонин дал понять, что его страх это не глупость, он держал его за руку, другой рукой сжимал плечо, говорил ободряющие вещи, напевал что-то. Хёнджин пожалел о том, что не рассказал ему раньше. Ведь всё, о чем он так переживал, не сбылось. Чонин не задавал лишних вопросов, не смеялся над ним. И сам Хван не чувствовал вину за свою слабость. За то, что Чонин знает его секрет, он почувствовал облегчение и благодарность.       — Я тебя поведу, можешь закрыть глаза, — говорил уже спокойно Чонин и чуть позже с собственных слов усмехнулся, — ну или не закрывать, не знаю, просто... пока будем идти, помни, что я здесь, с тобой. Хёнджин несмело кивнул. Перед глазами он так и не смог ничего разобрать. Коридор казался чем-то бесконечным, без стен и потолка. Он сосредоточился на дыхании Чонина и продолжал идти, держа его за руку, которая уверенно за собой вела. Хёнджину понравилось это чувство защищенности, которое постепенно уступало место зарождающемуся трепету. Ему понравилось держаться за руки с Чонином, жаль это продлилось ровно до коридора с включенным светом. В начальных классах весной, когда они сидели под бархатным деревом на обеденном перерыве Хёнджин попросил Чонина взять его за руку, но тот отказался, заявив что так делают только девочки. Хёнджин тогда расстроился сильно, хотел возразить, что Джисон постоянно тянет его куда-то за руку, но не стал, знал, что такой шанс у него появится однажды. И сейчас он намного яснее понимает почему так этого хотел. Чонин проводил Хёнджина до остановки и они договорились встретиться завтра — так заканчивалось их обычное прощание. Хёнджин с недавних пор, после прощаний смотрел ему вслед еще некоторое время. Когда чувств для одного человека по отношению к другому становится слишком много, они складываются воедино и представляются в материальном обличии. Для Хёнджина любовь предстала в форме ключа. Чонин повернул скважину, а Хёнджин, как наблюдатель, провожал взглядом тепло, трепет, неизведанные чувства, эмоции, сокровенные воспоминания в обертке от их любимых карамелек — всё, что там сидело до этого в заточении, всё, что там все эти годы копилось. И тем самым вечером Хёнджин почувствовал, что ключик от его сердца Чонин безвозвратно присвоил себе. Хёнджин чувствовал, что получал от времени с ним безгранично много, намного больше, чем отдавал. Его подпитывали слова Чонина, его настроение, его забота. Его всегда тянуло к Чонину. И Хёнджин был готов довериться судьбе. Беспокоило только одно: «... а какое у Чонина представление любви?» Хёнджин свернулся калачиком на кровати. Нет, он ни в коем случае не может подойти к Чонину и сказать об этом. Он подождёт, пока у него появится тандж от Чонина. И Хёнджин ждёт... уже как четыре года. Опершись о подоконник, под очередные шутки от Минхо, Хван лишь тяжело вздыхает. Либо ему надо больше решительности, либо судьба не очень-то к нему благосклонна, и мало чего у него с Чонином было общего.        — И что ты собираешься делать? — спросил его Джисон, складывая в картонную коробку все свои блокноты и книги. Хан тогда только решил съехаться с Феликсом и собирал вещи из общежития. Хенджин же тогда подумал, что лучше этого момента уже ничего не будет. Ни Феликса, ни Сынмина, ни Чанбина и Чонина рядом не было — идеально время, чтобы рассказать, что его так гложет. Мысли о том, что ему делать и делает ли он все правильно, не давали ему покоя. Хан был первым, кому он решил рассказать, не столько из-за доверия (все знали как болтлив Джисон), сколько из-за его крайней эмоциональности. Экспрессивность Хана, та энергия с которой он говорил, обрушится на Хёнджина и придаст ему сил хоть что-то предпринять. Все возмущения Джисона чередовались с фразой «Я так рад за тебя, Джинни, правда. Но...» Хёнджина поставили перед фактом, задали вопрос, ответ на который пришел спустя время. «И правда, а что я собираюсь делать..?» Хёнджин решил, что просто будет рядом. Он ни в коем случае не скажет ему прямо. Тандж на запястье Чонина уже висит, на большую прямолинейность Хван пойти не сможет, он просто будет всегда магическим образом оказываться рядом и, быть может, раскроет Чонину глаза на то, что пока для него остается неизведанным, незнакомым. Облокотившись о подоконник, Хёнджин помогал заполнить Минхо журнал. Диктовал расписание и они вместе вспоминали, кого не было. С ним общение завязалось совершенно случайно, Хван даже не зам старосты. Но Минхо видел чуть больше — он обращался чаще всего к Хёнджину, потому что тот не изменил своего отношения к нему, продолжал вести себя так же как и раньше, после того как вскрылось, что Ли из богатой семьи. Многие в группе небрежно пускали фразы, что тот вырос с серебряной ложкой во рту, что он очередной избалованный ребенок, которому все спускают с рук и ничего ему за прогулы, за не аттестацию не будет — деньги всё покроют. Дружбы здесь, в своей группе, Хёнджин и не искал. С кем-то сближаться, рассказывать о себе, открываться кому-то — всё это казалось пыткой. Хёнджин чувствовал стену, с помощью которой оградил себя от сокурсников. Такое уже было однажды с Чонином. Из-за слишком раннего появления танджа и незнания, что делать дальше. Хёнджин об этом решении сожалеет больше всего на свете, но с легкостью на сердце прощает это шестнадцатилетнему Хвану. Сейчас он обязательно все исправит.

***

      У батареи стояла пустая жестяная баночка из-под энергетика. По лестнице лениво поднимались студенты, кто-то сразу падал на лавочку, кто-то стоял в обнимку с автоматом, набитым снеками и кофе, у кого-то хватало сил подняться на второй этаж к расписанию. Чонин, перепутав всё на свете, приехал на полчаса раньше. Он обводил взглядом коридор, провожал взглядом ускользающие лучи солнца. В голове одно: «Только бы не уснуть». А движения студентов становятся все плавнее, монотоннее, веки тяжелеют. Чонин проваливается в сон. Всё так же светило солнце, не затихающий шум слился в один звук. Суета вокруг, а Чонин в плену у сна. Откуда-то подул ветерок, кто-то сел рядом и солнце на время перестало светить в глаза. Но Чонин толком ничего разобрать не мог. Сегодня он проспал около трех часов и усталость взяла своё в этой заведомо проигрышной затее. Чонин открывает глаза и первое, что видит — профиль Хёнджина. Коротко постриженные русые волосы подсвечивались на солнце, ресницы под лучами казались светлыми и длинными.       — Доброе утро, — улыбается Хван.        — Доброе, — смахивает с глаз остатки сна Чонин. Он выпрямляется и внезапно вспоминает. — А который сейчас час...?       — Не переживай, ты успеваешь. Десять минут до третьей. Ты опять не на ту строчку в расписании посмотрел? — усмехается Хёнджин. На его памяти это уже не первый раз, когда Чонин случайно приезжает раньше.        — Ага, — зевает Ян. Хван смотрит на то, как сузились лисьи глаза больше обычного, как розовая чёлка, с отливом на персиковый, была в беспорядке, не совсем ей свойственном. Хёнджин дотрагивается до мягких, ничуть не испорченных многочисленными перекрашиваниями волос и старается привести их в более менее опрятный вид. Он задерживает в прядях свою ладонь, настолько долго, пока это не покажется совсем неуместным.       — Всё нормально теперь? — окончательно проснувшись, спрашивает Чонин, вскочив со скамейки. Хёнджин кивает и провожает его взглядом, думая о том, что когда-нибудь наведёт в этих розово-персиковых прядках свой личный беспорядок. Именно когда-нибудь, потому что сейчас всё не то и чувствуется не так.        — Вы так мило смотритесь вместе, — тянет Джисон и скрывается за спиной Чанбина. Глупости Хан очень любил говорить, а вот подзатыльники и укоризненный взгляд Чонина — не очень. От второго спасал только Со, сам того не осознавая. Но если от рассуждений, что любит и не любит Джисон вернуться к его очередной глупости… Чонин был почти уверен, что он не прав. Ведь ему не может нравиться Хван, когда где-то там бродит его соулмейт. И все же, Чонин был в этом уверен не на сто процентов. Хёнджин ему импонировал, почти нравился. Почти, потому что каждое утро глаза Хёнджина при улыбке сужались до полумесяцев, и Чонин уже начал думать о том, что день пройдет зря, если он не застанет эту милую картину. В почти была, будь она не ладна, привычка водить по своим губам, когда он над чем-то задумывался, был его идеальный рост — чуть выше Чонина, с разницей лишь в пару сантиметров и это чуть выше делало объятия очень удобными. Ян пришёл к этому выводу очень давно. В средней школе, когда Хёнджин на физкультуре случайно в него врезался. Случайность пришлась очень кстати, ведь с того момента их рост сохранил эту небольшую разницу. Почти, потому что нравиться он ему просто не может. Никто его интересы в этом мире брать во внимание не собирается. Чонина беспокоил Хёнджин с окружающими почти, так же как и тандж от неизвестного соулмейта. Чонин в тот день, только вернувшись домой, почувствовал себя очень уставшим и вымотанным, поэтому быстро уснул и проснулся только от прилетевшей в него подушки, которую запустил в него его заботливый младший брат. Чонин, собравшись отбиваться, обнаружил ключик белого цвета в своей руке и потерял всякий запал ругаться на младшего. Ян долго ломал голову, почему именно ключ, но больше его волновало другое: почему так быстро и что ему с этим делать. С того времени ключик болтался на леске, иногда со стуком ударялся о поверхности. И этот пронзительный звук был чем-то вроде напоминания — где-то здесь в Сеуле, где-то среди миллиона людей — его соулмейт. Человек, с которым он душа в душу проживет оставшуюся жизнь в понимании и тепле… но только если он наконец-то разберётся в себе. Чонину было больно поддавать это сомнениям, но с каждый годом он всё больше сомневался в том, что когда-нибудь всё же определит это чувство чем-то для себя, потому что и не верил особо в родственные души. "В один момент все изменится само собой" , - думает Чонин, когда очередной день уходит за крыши многоэтажек. Чонин собирает брови к переносице и со всем нежеланием плетется к концу стадиона. Преподаватель, который принял их за группу "Солнышко" в детском садике, организовал игру в цепочку. Почти то же самое, что и догонялки, только те, кого запятнали, выстраиваются за руки в цепочку и ловят других. Чонина поймали в первые минуты игры, но он и не особо старался, оказалось, что ему и так, и так придется бегать. На поле остались несколько человек, включая Хёнджина. Студент, стоявший в самом начале цепочки объявил, что теперь они гонятся за Хваном. Чонин же, стоя в середине, даже ближе к краю цепочки, никак на это не отреагировал. Хотелось домой и спать, а ведь день только начался. В прохладном от бесконечных проветриваний кабинете все сидели, натянув рукава толстовок. У Чонина в тетрадке с конспектом пометка от учителя «мало», а у Хёнджина «сумбурно». И то, и другое остается загадкой. Ведь у Чонина конспект на шесть страниц, а у Хвана - ровные таблички и стрелочки на четыре страницы. Тем не менее, они сошлись на мнении, что это лучше, чем "-0,2".       — Занятно, — крутит в пальцах чёрную ручку Хан, всматриваясь в карандашную пометку учителя «+0,1». Сидя у аудитории и сдерживая себя ото сна, Чонин слышал, что Хёнджин отпросился с английского из-за плохого самочувствия. А чуть позже на паре преподаватель вскользь об этом упомянула и проговорила ещё о стенокардии. Чонин все последующие лекции сидел в оцепенении. Стало до жути неловко перед Хёнджином. Это ведь его цепочка гоняла его по полю. «И почему я только сейчас узнаю о том, что у Хёнджина стенокардия?» Чонина не покидало чувство вины, но и написать он ему не мог. Они не обсуждали в каких отношениях они сейчас, Чонин не знал как себя вести, как не показаться навязчивым, если они теперь просто бывшие одноклассники, как не показаться равнодушным, если они друзья, как и прежде? Чонин набирается смелости подойти на следующий день, когда половина обеденного перерыва прошла и стало нечего делать. Вживую было проще: он мог видеть его эмоции и не мучать себя, что он что-то не так сформулировал или не так понял. Чонин нашёл Хёнджина на скамейке, на третьем этаже.       — Хёнджин, с тобой всё в порядке? — сразу же спрашивает он и удивляется своей прямолинейности.        — Да, Чонин, всё хорошо, — кивает Хёнджин, не понимая причин такого беспокойства.        — Точно? — переспрашивает Чонин, но не даёт ответить. — Ты ведь ушёл вчера с английского…        — А, да, просто голова немного разболелась.        — Мне так жаль за вчера, Хёнджин. Прости пожалуйста, я не знал про... — Ян оставляет заминку в надежде услышать от него самого.        — Про что не знал? — удивлённо переспрашивает Хван.        — О стенокардии.        — Стена-чего? — удивляется ещё больше Хёнджин. Оба замерли в непонимании. Хёнджин выжидающе смотрел, пока Чонин хотел испарится куда-нибудь от неловкости.       — А.. уже ничего, — Чонин наклоняется к коленями, поправляет челку. Кажется, пора перестать так много думать. Мало того, что он в середине обеда набросился на Хёнджина с допросом, он еще и приписал ему заболевание. Ян разворачивается снова на Хёнджина, у которого почему-то на щеках появился румянец. Чонин подумал, что это странно, потому что в универе как обычно было прохладно.        — Чонин, а ты не..        — О, вот ты где, — появляются в коридоре Чанбин с Джисоном. Но, заметив Хёнджина, сделали очень многозначительные лица.        — Что хотели? — спрашивает их Ян. Двое очень активно замотали головами.        — Мы.. — оправдывается Хан и с мольбой во взгляде поворачивается на Со.        — Мы-ы.. — тянет Чанбин и, если хорошо его знать, можно заметить как в голове происходил целый хаос. Врать он умел очень плохо. Отличался в основном своей наблюдательностью.       — Мы искали Феликса, — говорит Джисон и тянет за собой Чанбина в сторону откуда они и пришли. Чонин хмурится, смотря им вслед.        — Они не меняются, — смеётся Хёнджин.        — Это точно, — Чонин кивает, пока одно из почти всплывает наружу. Разливается по коридору, грея изнутри. — Повезло же тебе, ты на другом факультете. Хёнджин кивает. Так оно и было - его никто не доставал посреди лабораторных и практических, но также никто и не смешил на лекциях. Чаще всего он скучал по всем ним. Хёнджин перебросил рюкзак через плечо и поднялся со скамейки.        — Чонин, ты не против прогуляться на выходных? Хван задаёт вопрос и по его щекам вновь расплывается румянец. Он сжимает лямку рюкзака и не сводит глаз с Чонина.        — Да, хорошо, — кивает он, удивляясь такому контрасту: коротко постриженные волосы, хеликс в ухе и румянец на щеках, мятая к низу рубашка.

***

      Хёнджин любил поразмышлять над чем-то, разогнать навязчивые мысли, прогуливаясь по разным районам Сеула. Началось это все с того, как он однажды заблудился в поисках пункта выдачи заказов и оказался в парке с цветущей сакурой. Место было очень красивым и живописным, в округе почти не было людей. Он провел там остаток вечера за чтением и подумал о том, сколько же ещё всего прекрасного он не видел. Сеул полон улиц, каждая из которых расскажет собственную историю. А Хёнджин её обязательно запишет, вклеив в блокнот билет с автобуса и лепесток от вишни. Открывать что-то новое для себя показалось ему увлекательным: Хёнджин погружался во всё новое с головой. Его это, на удивление, успокаивало. Чуть позже все стали спрашивать у него куда можно сходить и что увидеть. Хёнджину становилось от этого вдвойне лучше: он мог делиться подобными местами с друзьями и разделять общие воспоминания, слушать о тех деталях, которые он упустил из виду. Хёнджин, бесцельно прогуливаясь, фотографировал листву деревьев, красиво колыхающуюся на солнце, бутики с цветами, проникался атмосферой каждой из улиц. В этот раз он дошел до района Ганнам, который славился своей дорогой недвижимостью и огромным торговым центром с библиотекой и множеством всего другого, но на Хёнджина когда-то огромное впечатление произвела лишь она. Старфилдская библиотека. Стеллажи от пола до потолка были заполнены книгами, так что во всем этом разнообразии можно потерять полдня так точно. Хёнджин частенько приходил в коэкс, брал наугад книгу и открывал рандомные страницы, задумываясь о смысле прочитанного. На этот раз был стих о детстве. От строчек повеяло каким-то теплом, Хёнджин с улыбкой перечитывает его снова и снова. Если автор он не хотел бы в него вернуться, то Хёнджин бы предпочел хранить этот период своей жизни глубоко в сердце. В детстве всё определенно было проще или он был смелее. Детство пахло сладкой ватой, напоминало о разбитых коленках, переклеенных пластырями, от него сквозило беспечностью. Несмотря на всю свою чувствительность и безграничную любовь ко всем, кто его окружает, Хёнджин почти уверен, что сейчас он не смог бы определить свой тандж, раз и навсегда связать его со своим соулмейтом. Кажется, что сейчас у него и страхов намного больше. Именно в детстве он окружил себя людьми, которым предан до сих пор. Странное это время: всё будто складывается в твою пользу. Хёнджин даже не помнит ничего плохого. В детстве весь день светило солнце. И какую-то частичку, малую часть того времени нёс в себе Чонин. Может, Хёнджину просто так кажется, потому что они уже долгое время знают друг друга. Но он это чувствовал. Джисон и Сынмин повторяли, что Чонин невинный, просто ангел, Хёнджин же хочет выбрать что-то среднее. Чонин - олицетворение детской непосредственности с горящими огоньками в глазах и заразительной улыбкой, но глубоко внутри он тащит огромную тяжесть, состоящую из завышенных ожиданий к себе. И так часто надламываясь под разочарованием к себе и критики, он не переставал светиться. Хенджин хочет сделать всё возможное, чтобы сохранить этот свет.

***

      — Подскажите пожалуйста, а до вокзала тут ходят автобусы? Чонин крутит головой из стороны в сторону и в извиняющемся жесте поджимает губы. Он в этом районе впервые. Просто вбил в навигатор адрес, отправленный Хёнджином и куда-то приехал. И вроде как правильно. Хван написал, что через пять минут будет. Чонин отходит от стены какого-то здания и убирает в карман телефон. На улице заметно похолодало, и впервые за осень замёрзли руки. Чонин оглядывается по сторонам. Этот район казался очень другим. Повсюду бутики с модными брендами одежды, доносилась музыка из баров. И Чонин невольно замер, разглядывая всё перед собой. "И на каком сайте для туристов Хёнджин это вычитал" , - думает Чонин. Здесь и правда было красиво - хотелось заострить на деталях взгляд, что и отличало эту улицу от всех других в Сеуле. И всё же, Хёнджин нашел его случайно, как обычно прогуливаясь. Чонина удивляло и приводило в небольшой восторг то, как Хёнджин был открыт к миру, как он любит и бережно относится к тому, что его окружает. Он романтизирует все свои прогулки: и то как, солнце упало на витрины, и то, как оно игралось в листве деревьев. Хёнджин присматривался к мелочам, делая их уже чем-то большим, чем-то важным. Он собирает вокруг себя то, что делает его счастливей, запечатляет на камеру мгновенья счастья. И сам наполняется светом, подпитываясь энергией от этого всего. По дороге сюда Чонин думал о том, что это будет первый раз со времен средней школы, когда они с Хёнджином останутся наедине. И это не то чтобы пугало Это было неожиданно. Может, все остальные не смогли? В бликах от солнца заиграла надежда, что у них получится вернуть то, что было раньше.       — Привет, — проносится рядом. Запыхавшийся голос полностью соответствовал виду Хёнджина — шарф небрежно свисал с одной стороны, пальто нараспашку.        — Привет, Хёнджин, — улыбается Чонин. Они спускаются вниз по лестнице и заходят в небольшое светлое помещение. По всему периметру комнаты стояли стеллажи с различной глиняной посудой. Хёнджин заметил царствующую здесь креативность: кружки со стенками в форме сердца, тарелочки с волнистыми краями. Мастер выдал фартуки, рассказал немного о глине и раздал по комочку. Хёнджин чувствовал себя неловко, после того как поймал его уж слишком теплую улыбку и острый прищур, направленный на них. Наверное все, кроме Чонина в этом задании знают, что у них сертификат с программой «Свидание в гончарной мастерской». Но Хёнджин ни за что Чонину в этом не признается. Сколько бы он мысленно не ругался на Джисона с Феликсом — чья же ещё это могла быть идея — он в то же время был отчасти им благодарен. Эту атмосферу не мог заменить какой-нибудь групповой мастер-класс.       « — И давай чтобы как в «Привидении», — смеялись Хан и Ли.       — Вы сумасшедшие..» Круг начал вращаться, и мастер куда-то вышел, причём так незаметно, что Хенджин не сразу и заметил, каждый был поглощен в процесс, втянут в пластичность глины, что кружилась на гончарном круге. Хёнджин поворачивается на копошения Чонина и его бессвязное «помогите». Помогает отцентровать глину, но форма все же была далека от идеала, который им показал мастер.       — Почему ты решил сделать вазу, Чонин? По бежево-коричневой смеси скользили руки, выкрашенные в такой же цвет. Чонин кладёт руки на середину, где ваза пойдёт на сужение и пробует её вытянуть.       — Ты часто покупаешь цветы и я подумал, что было бы здорово, если бы ты их ставил теперь не в стакан, а в вазу.       — Как ты узнал? — усмехается Хёнджин. Порой он просто не в силах поверить в абсолютную двойственность внимательности этого парня.        — Когда ты отправляешь фото, на фон часто попадают гербарии и твои рисунки, — говорит Чонин так и не подняв на него взгляд, и, отчего-то улыбаясь, он склонил голову набок. — Это мило. Стенки у заготовки уже давно завались в сторону, Хёнджин держал ладони на гончарном круге уже скорее по привычке. Он вглядывался в мягкие черты лица. Парень напротив уж точно был милее любых гербариев. Несколько розовых прядок упали на лоб, щёки слегка покраснели. Хёнджин вспомнил, как в детстве Чонин часто что-то пел себе под нос, пока мыл посуду или чем-то был занят. Было интересно узнать, осталась ли у него эта привычка. Хёнджину даже во времени, поделённом на них двоих было так мало Чонина, что же его раньше так останавливало от времени с ним? В образовавшейся тишине Хван, давая чувствам немного воли, медленно наклоняет голову к Чонину. Розовые прядки касались шеи, покалывая кожу. Хёнджин хмурится от внезапной щекотки, проводит плечом по щеке и выпрямляется. Он не знает, насколько это честно и правильно, но для него это навсегда останется свиданием. В гончарной мастерской, под трековым освещением и приглушенной мелодией на заднем плане. Хёнджин благодарит всё на свете за то, что это не музыка из привидения. "И все же как такое возможно", - возвращается к этой мысли Хёнджин. Соулмейта, который ходит за ним по пятам, он не замечает, а то, что цветы у Хёнджина на столе стоят, он заметил. Хёнджин крутит головой и делает вывод, что засушенным цветам в этом мире повезло намного больше.        — Выходит не ровно, — вздыхает Чонин. Хёнджин оценивает одним взглядом немного перекошенную вазу.       — Да, но это её не недостаток. Это то, что делает её ручной работой.        — Хах.. только если ты так думаешь, — говорит Чонин.        — Она мне очень нравится, — говорит Хенджин и поднимает взгляд.        — Мне твоя кружка тоже.       — Не обманывай себя в первую очередь, Чонин. От Чонина слышится смех, который тот совсем недавно всеми силами сдерживал. Хёнджин сдается и отходит от гончарного круга. Может, издалека это будет смотреться получше. Чонин же, ни на толику не успокоившись, удивлялся теперь тому, почему у Хвана и правда вышло хуже, чем у него. Хёнджин же, в свое оправдание, спокойно мог возразить, что просто слишком погрузился в атмосферу. Он и не шёл сюда с мыслью воссоздать произведение искусства. И он ни о чем не жалеет. Это уже дело Джисона с Феликсом - пожалеть, за что они отдали свои деньги.        — Ручная работа, да, Хёнджин? — похлопывает ему по фартуку Чонин, не переставая улыбаться. Хёнджин вымученно улыбается в ответ и передразнивает его. Этот момент показался таким теплым и знакомым. Чонин разглядывает перед собой Хёнджина и неожиданно говорит:       — Мне всё это напоминает среднюю школу.       — Мне тоже, — усмехается Хёнджин и поворачивается к Чонину. Терять подобную связь, не смочь её удержать было невыносимо. Стало так пусто, когда в его рутине вдруг стало меньше Хёнджина. Это происходило постепенно. Чонин помнит один из самых тревожных моментов в начале старшей школы. Перейдя через свою нерешительность и излишнюю стеснительность, он все-таки спросил у Хёнджина сделал ли он что-то не так, обидел ли его. Хёнджин ответил, что всё в порядке. «Интересы меняются, бывает, что даже самые близкие друзья расходятся» — сказал ему тогда Сынмин за игрой в приставку. Чонин только хмыкнул, пытаясь сдержать обиду и разочарование в себе. «Получается всей поддержки и внимания было недостаточно» Сколько бы Чонин себя не убеждал в том, что способен привыкнуть, всплывшие воспоминания приятно окутывают каждый раз, подобно пледу. А с Хёнджином они становятся явью. Теплые моменты всё окрашивают в давно знакомые тона, до приятного трепета где-то внутри. Будто и не было этой пропасти из четырех лет. Оба поняли, что скучали. И показалось, что капсула времени действительно существует, и они вытягивали оттуда обрывки прошлого одно за другим. Хёнджин скользит одними подушечками пальцев по засохшей глине на пальцах Чонина.        — Чонин, мне так жаль. Я думал только о себе, — говорит так же тихо Хёнджин.        — Хёнджин.. ...что мне сделать, чтобы ты больше не оставил меня? Чонин не верил обещаниям, которые ему дают. И Хёнджин их никогда и не давал, даже когда они стали меньше общаться, Хёнджин оказывался рядом.       — Давай вернем то, что было раньше. Хёнджин кивает в полуулыбке и переплетает с его рукой пальцы. Он бы хотел извиниться тысячу раз за это. Это было так несправедливо и глупо, Хёнджин понимает. Пальцы Чонина, непривычно сухие на ощупь, податливо сгибались под касаниями, будто живая часть от скульптуры.        — За руки держатся только девочки? Чонин закатывает глаза и выпускает ладонь Хёнджина из своей.       — И где интересно потерялся мастер..? Из неожиданно открывшейся двери подул слабый ветер, что снес на пол бумажки с заданиями «сделать вещь в которой он нуждается» и «сделать вещь, которая напоминает о нём»       — Вы погубили их, — нервно смеется мастер, имея в виду изначальные комочки глины. Чонин склоняется к плечу Хенджина, прячась от взглядов мастера полных сожаления. Чонин и Хёнджин с горем пополам объяснили ему, что вполне довольны результатом и надеются на обжиг.       — Спасибо, что пошёл со мной.. эти сертификаты лежат у меня уже полгода, но я все не мог выкроить время, — придерживая дверь, произносит Хван.        — Хёнджин, это тебе спасибо, — разворачивается к нему Чонин. — Это невероятно, даже не смотря на то, что у нас ничего и не получилось. В глине есть что-то такое расслабляющее. Чонин запрокинув, голову к небу, оборачивается вокруг себя. Хёнджин невольно улыбается и тоже поднимает лицо к согревающим лучам солнца. С закрытыми глазами он всё так же чувствует присутствие Чонина. Его настроение, его искренность зажигает что-то и в Хване. Подбежав, он лохматит розовые волосы. Они проходят вдоль улиц, по обоим сторонам которой стояли деревья все ещё в разноцветный листве. Убранные листья с тропинки разбросал ветер. Чонина и Хёнджина окружал шуршащий звук. Ян поддевал носком кроссовки листья, на некоторые тут же наступал. Хёнджин, шоркая мартинсами и поднимая вверх листья, пробегает по тропинке. Чонин повторяет за ним, погружая их в шуршащий звук. Пальто Хёнджина раздувал в стороны ветер, листья играли в его коричневом шарфе. Хёнджин наступает на красный клен, который оказался очень близко к Чонину и они сталкиваются лбами.        — Прости, — в унисон произносят они. Чонин не может сдержать улыбки. Что-то определённо в его душе просыпалось, когда Хёнджин был вот так близко. Накатывали иногда довольно странные ощущения и мысли. Ещё в мастерской Чонин подумал о том, какой же Хёнджин красивый. Его красота была отчасти природной - она таилась в глазах полумесяцах, в уголках губ. Красота была в том, как в его присутствии меняется атмосфера, красота была в его высказываниях, робких комплиментах и красноречивых взглядах. Чонин разворачивается к остановке, но ему так не хотелось, чтобы всё заканчивалось. От этой мысли становится невыносимо грустно. Чонин даже не может понять, почему. Он чувствовал, что что-то упускает. С Хёнджином было так хорошо, что он даже забыл о том как мало ему удалось поспать сегодня.       — Напиши как доедешь.       — Хёнджин, мы должны обязательно погулять и на следующих выходных, — держа его за запястье проговаривает Чонин и улыбается. Хёнджин, не сдерживая ответной улыбки, кивает и опускает взгляд. Белый ключик на секунду задержался на рукаве его пальто. Слишком много чувств и эмоций Хёнджину порой приходилось сдерживать.

***

Вместо приветствия Чонин слышит какой-то вопрос про свидание. Он не выспался и забыл тетрадь по философии. День не задался с самого начала. Сил спорить не было.       — Всё круто, — вздыхает Чонин и падает на скамейку, что находилась чуть дальше нужной аудитории. Он медленно моргал и кажется, был без сил. Джисон и Феликс подозрительного на него косят взгляд. Чанбин, оперевшись о стену, смирял взглядом, наверняка говоря при этом, чтобы тот шёл домой. Сынмин повторял конспект, но то, что Чонин не стал никого исправлять и драматично сел на скамейку, серьёзно удивило и его тоже. Проблемы Чонина со сном настораживали всех, но никто так и не решался заговорить об этом с ним. И это совсем не первый раз, когда компания сокрушается над чьей-то тайной или проблемой. Безмолвие и безучастие нависло, как это обычно бывало, затянутыми облаками без просветов. Все, может, и хотели помочь, как это свойственно в хороших и доверительных отношениях, но как подступить к самой проблеме - до сих пор не знали. Выбивался порой только Джисон. И Хёнджин его за это безмерно уважал и уже перестал замечать, как идет что-то сообщать первым делом именно ему.       — Я первый отвечу.        — Нет, я, — с невозмутимым видом спорит с Ханом Ликс.        — Я первый.        — Не-ет, я хочу.        — Ты с ним споришь, Хан Джисон, потому что он тебе нравится? — проходит мимо них преподаватель и закрывает окно. Аудитория погружается в хихиканье сокурсников. Чонин хмурится. Почему в этом мире — ну если университет считать таковым — микромире, все всё решают за других? Он оборачивается к новоиспеченной парочке. У Джисона покраснели кончики ушей, а Феликс тянулся за поцелуем. Хан, конечно же, увернулся, но Чонин был уверен, что, если бы находились они сейчас в своей квартире, всё бы сложилось по-другому. Эту их особую привязанность и связь все заметили давно, но комментировать никак не стали. Чонин, Чанбин, Сынмин и Хёнджин — все просто предпочитали закрывать на это глаза, ожидая, когда они уже официально станут соулмейтами. Кажется, эта черта объединяла их и удерживала вместе. Нужно просто подождать, будто говорили все шестеро, склонившись над происходящим. Хёнджин пришёл чуть раньше, чтобы застать Чонина на перемене. Утром он специально зашёл в мессенджеры, чтобы посмотреть, во сколько тот был в сети. И увидев рядом с аватаркой «четыре утра», он мигом поднялся с кровати, и идея приехать чуть раньше своей пары не казалась такой уж плохой. Цифры стали неприятным известием, причиной волнения и неожиданностью для Хёнджина. Неужели на скамейках спится лучше? Встретив его в коридоре, Хван удивился чуть больше. Чонин выглядел как никогда измотанным. Совершенно никакой, он разговаривал с куратором, в паузах тёр глаза. Хёнджин бы сейчас же, не задумываясь, завернул его в одеяло и телепортировал домой спать. Но он продолжал стоять. Чуть ли не по середине коридора с сабвеем в пластиковом контейнере в руках, дожидаясь, пока он останется один.        — Чонин..        — Привет, — падая на скамейку, говорит Чонин.        — Как ты себя чувствуешь? Выглядишь сонным.        — Нормально, — водя по ткани брюк, сухо отвечает Чонин. Хёнджин рассматривает его взлохмаченные волосы и уставшие глаза.        — Может, домой отпросишься?        — Нет, я не могу.        — У тебя впереди три пары, ты просто не вывезешь, — старается убедить его Хёнджин.        — Нормально всё, — говорит Чонин и трёт глаза. Хван, заметив, что тот собирается уходить перехватывает его запястье. Как раз за то, на котором болтался белый ключ. Хёнджин вкладывает ему в руки контейнер. Чонин натягивает улыбку и машет в ответ.        — Чонин! — доносится от появившегося позади него Джисона.        — Не надо, — качает головой Хёнджин.        — Но..        — Я ему уже сказал. Хан переводит взгляд с удаляющегося Чонина на Хёнджина.        — Ходит, как восставший из мертвых. Как думаешь, у него бессонница? — нахмурив брови, спрашивает Джисон.        — Думаю, да. Хёнджин теребит лямку рюкзака и опускает взгляд в пол. «Я просто обязан что-то сделать»       Все будто говорят через толщу воды. Слова расплываются, сливаясь в что-то. Пока все доставали тетради, он замечает как Минхо, влетев в аудиторию буквально в последние минуты, прошёл мимо него и сел в конец. Чонин окинул его пренебрежительным взглядом, искоса наблюдая, как он опять сел за Джисоном. Причину своего предвзятого отношения к Минхо Чонин прекрасно понимал, к сожалению, ведь за этим пришлось признать и неуверенность в себе. Они оба были старостами, но Минхо жилось будто в тысячу раз проще, ему всегда всё сходило с рук. Он часто опаздывал, пропускал собрания старост. Чонин же такого себе позволить мог. Он же образец для подражания, идеал, он должен всем нравится — иначе никак. Чонина очень задевало, что, несмотря на такие оплошности, к Минхо все преподаватели относились хорошо. И он завидовал. Казалось, вся несправедливость мира накрыла Чонина стеклянным куполом, со стен которого раздавался бурлящий, как из старых колонок, голос. Он кричал о том, что Чонин недостаточно хорош, припоминал о том, когда Чонин не выложил вовремя объявление от их куратора и не напомнил всем про дедлайн теста. Подобные мысли не позволяли ни на секунду сомкнуть глаза. Чонин хотел быть лучшей версией себя, чтобы к нему тянулись, с ним хотели общаться, от него не уходили, всегда выбирали именно его. Чонин оказывается у закрытой двери посреди прихожей. Наверное, он до сих пор ждет, что дверь откроется, через щель проникнет слабый свет, и постепенно комната окрасится блеклыми лучами солнца, через порог перешагнет мама и скажет, что отменила свидание, что останется с сыном и поиграет с ним во что-нибудь, что выслушает его забавную историю, какая приключилась с ним в садике, что она выбрала Чонина, который правда ей важен, и она не оставит его. Чонин хотел бы услышать, что он важен для кого-то, что его старания не напрасны. Но он и сам не уверен, что заслуживает таких слов и внимания. Неужели таким людям, как Минхо, и правда везет? Они относятся ко всему проще, и всё случается в их пользу. Чонин на всё реагирует медленнее остальных. И вообще, он, кажется, потерялся. Их колонна лингвистики в другой стороне, а Чонин смешался с гражданским правом.        — Ты всех сбиваешь, — говорит какая-то девушка со скрытым окрашиванием парню с очками в черной оправе.        — Челночный бег.. — доносится обрывками голос учителя. Чонин окончательно теряется в том, что и кто говорит. Обрывки фраз смешались с командами преподавателя. Раздается оглушающий свисток. И всё как в тумане. Чонин чувствует, что может уснуть стоя, прямо здесь в автобусе. Переступив порог дома, он падает в кровать. На сегодня было столько запланировано, но Чонин отказывается существовать два часа как минимум.

***

      С выходными начался дождь. Планы Чонина и Хёнджина резко изменились. Чонин ровно через полчаса перешагивает порог квартиры Хвана. Его тут же окутывает тепло дома и запах дождя из-за приоткрытого окна. В углу комнаты он заметил их глиняные вазу и кружку, обернутые в крафтовую бумагу.       — О.. там такой сильный дождь? — Хёнджин обводит взглядом влажные волосы, которые теперь были цвета вишни. «Наверное, не очень хорошей идеей было звать его в такую погоду»       — Пока я шел - моросило, но сейчас он как-то усилился, — говорит Чонин, зачесывая назад волосы, а после проходит в гостиную. — Ты не смотрел ещё? Чонин устраивается на полу напротив крафтовых свертков. Хёнджин, улыбнувшись каким-то своим мыслям, садится рядом, разрезает скотч и достаёт застывшую глину.        — Вау, это.. — произносит Чонин, вертя кружку в руках, — из неё будет довольно страшно пить.        — Из неё это сделать будет просто невозможно, — усмехается Хёнджин и крутит головой. Края кружки развело в сторону, ручка получилась ниже, чем ей следовало бы быть. Хёнджин тянется за вазой и отрывает от нее обертку, так, будто бы уже не сделал этого чуть раньше. Ваза получилось неровной, такой же завалившейся на бок, но не так сильно, в отличие от кружки. Под светом торшера Чонин смотрел, как пальцы Хёнджина вырисовывают по изгибам вазы неизвестные ему узоры. Чонин мог разглядеть текстуру кожу, тысячи линий, несколько маленьких шрамов. Как зачарованный, он всё продолжал смотреть. Хёнджин любил искусство, и порой сам был его воплощением. Чонин внезапно встречается с глазами Хёнджина. Но тот их отводит первее: то ли от неловкости, то ли от того, чего Чонин пока понять не в силах. Хёнджин поднимается с пола, чтобы поставить вазу на рабочий стол с установленным сверху стеллажом. На него Хёнджин чаще всего вешал свои акварельные зарисовки, чтобы придать этому уголку какую-то атмосферу и особое настроение. Он старался игнорировать то, что забыл снять с него скетчинг гелевой ручки, очень напоминавший Чонина. Хёнджин находит в тумбочке фен и просит сесть Чонина на диван. Хван перебирает розовые прядки под тёплой струей воздуха. От волос пахло свежестью и лаймом. Он зачесывает несколько раз чёлку, проходится ещё феном у отросших корней.        — Так тепло, — с закрытыми глазами произносит Чонин, и откидывает голову ещё больше назад. Хёнджин зарывается в мягкие розовые волосы и ерошит их. Он наклоняется чуть вперед так, как если бы хотел поцеловать. Чонин же хмурит нос и отворачивается от него. Хёнджин, ожидая именно такой реакции, отходит от него, чтобы положить фен. Чонин всё не появлялся из-за спинки дивана, и через некоторое время сказал чуть ли не шепотом:        — Я доставлял одни хлопоты на этой неделе.        — Это не так, — мотает головой Хёнджин и, отложив фен на тумбочку, обходит диван и садится рядом. Он видит то, как Чонин свернулся в калачик, обхватив руками колени.        — Ты ведь, Чонин, помогаешь всем, когда к тебе обращаются. Так вот, это то же самое. Поверь мне, ты никого не обременяешь, — Хёнджин кладет руку на его плечо и просит посмотреть на него. — Я знаю, о твоих проблемах со сном.. и остальные догадываются. Чонин кажется совершенно разбитым, когда поднимает на него взгляд.        — Я чувствую себя просто ужасным старостой... и другом. Хёнджин переплетает пальцы с рукой Чонина, которая чуть не распустила по швам толстовку.        — У всех бывает такой период в жизни, и это не делает тебя чего-то недостойным или плохим другом. Это нормально. Не вини себя во всём, Чонин... тем более, ваша зам староста Джиу считает это своим звёздным часом. Чонин слабо улыбается и кивает. Он смотрит на их сцепленные руки, борясь с чувством вины и бесполезности. Хёнджин может и прав. но...        — Знаешь, почему я захотел стать старостой..? Это было моим стимулом стать идеальным. Хёнджин собирает брови к переносице.       — Тебе совсем не нужно становится идеальным, Чонин. Хёнджин вообще не был уверен в существовании идеала. Наблюдая, как выбранный путь становится для него крайне разрушительным опытом, Хёнджин начал волноваться, не знал, что предпринять. Чонин упрямый, причём с детства, не хочет никого слушать и если задал себе цель - он постарается её осуществить. Хёнджин оказывал только ту помощь, в которой был уверен, что её примут. Тебе совсем не нужно становится идеальным, Чонин. Хёнджин готов повторить это хоть тысячу, миллион раз, чтобы Чонин ему поверил. Хёнджин верил, что совершенна только любовь. Родственная душа достанется каждому своя — кого-то нужно постоянно возвращать из мыслей в реальность, и соулмейт будет более серьезным и прагматичным, кому-то нужно постоянно брать откуда-то вдохновение для повседневных дел, и у Хёнджина есть Чонин. Совершенна в том плане, что для каждого она своя и вовсе не идеальна. Чонин качает головой.        — Мне кажется, что именно поэтому и началась бессонница. Когда я остаюсь один на один со своими мыслями - им нет конца и края. Мне кажется, я постепенно истощаюсь от всего. Хёнджин слушал, буквально не дыша, он не мог и представить, что для Чонина это было настолько важно. Он только мог догадываться, какие возвышенные рамки строит себе Чонин и каждый раз пытается их перепрыгнуть. Он загнал себя в ловушку, из которой сейчас отчаянно пытается найти выход. Хёнджин пододвигается чуть ближе и обнимает его за плечи.       — Спасибо, что рассказал, Чонин, — Хёнджин путал пальцы в розовых прядках, пока Чонин, обнимая за талию, скользил по его спине. Он чувствовал, как вся нежность и трепет к Чонину накрывали его волной, из которой вынырнуть было почти невозможно, как и сделать полноценный вдох.        — Знаешь, звони мне, когда не можешь уснуть.        — Это не очень хорошая идея, — усмехается Чонин.        — Ну почему же?        — Мне неловко будет звонить тебе в три часа ночи, знаешь ли, — выпутавшись из объятий, говорит Чонин. — Прервать еще и твой сон..        — Мне не жалко, — вздыхает Хёнджин и тут же себя одергивает. Он, может, и воспринимает Чонина как своего соулмейта, но Чонин пока ещё нет. Порой Хван просто не может себя вовремя остановить. — Это покажется очень пустыми словами, но Чонин... ты не обязан делать только то, что понравится абсолютно всем. Чонин неверяще на него смотрит. Это казалось чем-то таким элементарным, простым, и всё-таки очень нужным сейчас. Если его - такого неудобного, неидеального, приносящего хлопоты - будет любить Хёнджин и никогда больше не оставит, то он готов приложить все усилия, чтобы бросить свою затею. Хёнджин предлагает на что-нибудь отвлечься, и они вместе выбирают фильм. Но Хёнджин через пятнадцать минут после начала понимает, что идея была не самая хорошая. Чонин спокойно посапывал на другой стороне дивана. Хван убавил звук у компьютера и принёс плед. Он поправил чёлку, что свисала прямо на глаза и сел рядом.        «Удивительно, но так он даже милее» — всё не выходило у Хёнджина из головы. Одновременно с хаосом из мыслей о признании. Хёнджин всегда был довольно мечтательным. Уже с детства он воображал абсолютную гармонию в отношениях между родственными душами. Форма его любви появилась очень рано и он был потрясён, когда впервые увидел подтверждение всего того, что обдумывал в тот самый вечер — выглядывающий ключик на запястье Чонина. Именно Чонина. Из миллиона людей его соулмейтом оказался он. Хёнджин знал его с начальной школы и убедился, что верил в соулмейтов не зря, что, может быть, его наивность - это и не слабая сторона вовсе. Что может быть лучше, чем быть соулмейтами с парнем с самыми красивыми на свете глазами? Хёнджин знал только то, что хуже... ожидание       «Получается, Чонин до сих пор не знает форму своей любви?» — всплывает каждый год один и тот же вопрос. И с каждым годом Хёнджин падал все глубже и глубже, из какой-то детской симпатии чувство перерастало в влюбленность, а сейчас оно так укоренилось, что Хёнджин был просто не в силах представить себя без любви. Если любовь - это всё, то у него ничего не остается. Чувства к Чонину не угасали, а только распаляли душу. Он влюблялся в каждую мелочь: в его растрепанные волосы, в стиль одежды, который включал в себя, наверное, только самое комфортное, что есть на этой земле. Чонин просто был собой, и в этом, наверное, и крылась истинная причина. В самом Чонине было что-то особенное, что-то, что с каждым годом всё больше расцветало, становилось очевиднее, отчетливее, шло по верному направлению. Хёнджин знал все его привычки и знал, в чём они похожи. Чонин, как и он, рассказывает о своих переживаниях только в определённой атмосфере, потому что она делала их уязвимей, потому что чувствовалась безопасность. Разум его покидал, а сердце тонуло в чувствах. Иногда хотелось отбросить все предрассудки, сказать, что они соулмейты и… Хёнджин не знал, что будет дальше. Он слышал много рассказов, в которых родственные души обретают танджи одновременно... Видимо, что-то пошло не так? Он не был способен на импульсивные поступки. К тому же, даже признаться оказалось не так-то просто. Как будто всё нет подходящего момента. Всё кажется не тем, чем надо. Хёнджин перебирает в который раз все фразы в его голове, и всё кажется ну очень наивным. Единственный выход до сих пор — это продолжать быть рядом. Сейчас они и правда нуждаются в друг друге. И, быть может, судьба улыбнется ему так же, как это делала его родственная душа. Он провожает Чонина до остановки. Тот постоянно зевал и, запинаясь, пытался выговорить, как ему жаль, что он уснул и пообещал досмотреть с ним фильм в следующий раз. Двери автобуса закрываются, транспорт приходит в движение. Хёнджин провожает его взглядом, чувствуя осевшую тоску и недосказанность, но в то же время надежду.

***

      Джисон заходит в раздевалку с надутыми щеками, подтверждая свое прозвище белки, бросает портфель и садится на скамейку. Чонин чувствует эти секунды покоя. Стоит только задать вопрос, и больше подобных секунд ему не привидится в течении часа так точно.        — Что у вас там опять?        — Я сижу учу фонетику, а этот на полной громкости баскетбол смотрит. Я спрашиваю: где его наушники, — Джисон, встав со скамейки начал изображать акцент Феликса, — А он: «они у меня к компьютеру не подсоединяются». Чонин только усмехнулся. Эти двое могли поссориться из-за чего угодно.        — Сегодня утром тоже. Я забыл кеды, но, — поднимает он вверх указательный палец, — я-то хоп туда, сюда, и быстро вернулся. А Феликс забыл целую физкультуру. Я, конечно же, отказался возвращаться, а он" «а из-за тебя мы возвращались». Чонин внимательно слушал друга ровно до того момента, как неожиданно вошёл ХЁнджин. Неожиданно, потому что сегодня у них не потоковая физкультура. Как только Джисон останавливается на «привет, Хёнджин», Чонин задаёт свой вопрос:        — Хёнджин, а почему ты..?        — Отработка, — вымученно улыбается он и садится прям напротив них. — Что там дальше Феликс сказал?        — Когда ты будешь просить о помощи, я тоже так сделаю, — перейдя на фальцет, проговаривает он и садится, кажется, выпустив весь пар.        — У вас теперь такие качели в отношениях, — усмехается Хёнджин и достаёт из сумки листочек с ручкой.        — Да вообще, — устало кивает Джисон.        — А ведь со стороны вы выглядите довольно..        — Слажено, — заканчивает Хёнджин, задумчиво приложив ручку к подбородку. — Сколько ты сегодня спал? — переключившись на Чонина, спрашивает он.        — Пять часов, — с самодовольным видом говорит он и после смеётся после протяжённого, одобрительного «ооо» от Хёнджина.        — Помогло что-то из того, что я тебе присылал?        — Мм, не совсем, — поджав губы, спешит он развеять надежды и, заметив выжидающий на себе взгляд, тепло улыбается. — Думаю, я просто чувствую себя получше. благодаря тебе.. — остаётся не озвученным. Чонин и правда думал, что на это как-то повлиял Хёнджин. После того разговора ему и правда стало чуть легче. Он стал меньше переживать, потому что Хёнджин буквально каждый день убеждает его в том, что он отлично поработал сегодня, что он молодец и сделал всё возможное. Чонину неловко, и он всё отрицает, но подсознательно как будто бы это принимает и прокручивает раз за разом эти слова. Может, он и правда неплохо справляется, может и правда погоня за несуществующим идеалом - это ловушка с заведомым проигрышем. Когда-нибудь все старания Чонина окупятся, и на это нужно время и кто-то рядом. Преподаватель объявляет свободное время. Хёнджин внимательно смотрит на то, в какой из кружочков пойдёт Чонин.        — Ликси, угадай, куда мы пойдём, — не смотря и в сторону друга, Хёнджин берет его под локоть, продолжая слежку за розовой макушкой.        — Что... не-ет, — тянет недовольно Ли, переводя взгляд с матов на кружок с подпрыгивающим к потолку мячу.        — Да, Ликси, — делает шаг вперёд Хёнджин, — да. Недовольный, почти возмущенный Феликс и сияющий Хёнджин оказывается в кружке. Хван рядом с Чонином, а Ли рядом с Джисоном, показывает ему знак "пис". Хан вопросительно приподнимает брови. Он знал, что Феликс большую любовь к волейболу не питает. Если появляется выбор, он всегда идёт на маты растягиваться. Феликс кивает на Чонина, и всё становится понятно. Хан сочувствующе похлопывает ему по плечу.        — Ещё раз, — кричит кто-то из круга.        — Хорош.        — Последний!        — Зачем просто стоять, — шипит кто-то на Феликса, за которого уже второй мяч отбивает Хан. Хёнджин слышит, как Ли тяжко вздыхает, он показывает другу, что тот может идти, но тот никак не реагирует. Хёнджин думает, что чуть позже задобрит его бесплатным обедом. В их сторону с Чонином почти не летел мяч, поэтому он не упускал шанса с ним обмениваться короткими фразами. Когда все-таки впервые за долгое время летит мяч, за ним порываются и Чонин, и Хёнджин, и, как-то в итоге отбив его, сталкиваются. Чонин, опустив усмешку, отстраняется.        — Прости.        — Да ничего, — отмахивается Хёнджин и поправляет персиковые волосы. Просто так. В этом и необходимости особой не было, волосы были в своем привычном беспорядке. Хёнджину просто нравится и нравится очень многое.        — О боже.. да мы так не проиграем, — вздыхает парень, который недавно сделал замечание Феликсу. Хёнджин отмирает и видит перед собой Джисона, упавшего на одно колено, с руками, вытянутыми вперёд.        — Я вам не мешаю? — спрашивает он, не ожидая ответа. Хёнджин, натянуто улыбнувшись, вертит головой. Кажется, им мешает всё. Всё нарушает, как Хёнджину кажется, эту особую атмосферу. Ведь в любой момент до Чонина может сойти осознание того, что вот она его родственная душа — Хёнджин. После окончания пары все четверо идут в столовую. Очередь продвигалась очень медленно, все так вымотались, что никого не хватало на какой-то разговор.        — Может, к автомату? — спрашивает Хёнджин у Чонина, но отвечает ему откуда-то взявшийся Сынмин.        — Хёнджинни-мучной мальчик, ну какой еще автомат? Хёнджин закатывает глаза и поворачивается к нему лицом.        — Зануда-Сынмини, а ты когда собираешься физру отрабатывать?        — У меня пропуски по справке, — задрав подбородок, самодовольно говорит Сынмин. "Везёт", - думает Хёнджин. Он оборачивается по сторонам и замечает Минхо, который стоял уже с подносом намного дальше их.        — О, там Минхо из твоей группы, — говорит Чонин, будто прочитав его мысли. Хёнджин только кивает.        — Ты бы мог тут не стоять, а к нему сразу подойти, — замечает Чонин и смотрит на его реакцию.        — Я не... — хоть что-то пытается выдавить из себя Хёнджин, но, к большой удаче, его останавливает Чанбин.        — Вы уже слышали? Хэвон из дизайнерского сегодня нашла соулмейта.        — Серьёзно? — оживляются Джисон с Феликсом.        — Ага, говорят, одновременно танджи появились с девочкой из журналистики. Хёнджин невольно улыбается. Они все знали Хэвон, потому что учились в параллельных классах. Было приятно узнавать подобное о людях, с которыми редко видишься, и, если взгляды, все-таки пересекаются, вы просто киваете друг другу. Сразу появляется ощущение, как все они ступают на отведённые им дороги, движутся в своем направлении и темпе. Хёнджин переводит взгляд на Чонина, который в активном обсуждении того, что застал Чанбин, не участвовал, а с задумчивым видом смотрел на запястье, на котором висел ключ. Хёнджину представляется, что он делит вместе с ним это чувство смятения. Время всё шло, а ожидание увеличивалось. Ему хотелось произнести вслух, для них обоих, что всё будет хорошо. Обязательно будет. Он хотел развеять этот страх и сожаление в глазах напротив. Выходной Хёнджин проводит в квартире Феликса и Джисона, распластавшись в гостиной на диване. По комнате разливалась незамысловатая мелодия. Джисон, о чём-то задумавшись, перебирал струну за струной.        — Научи меня играть на укулеле, Джисон, — смотря в потолок, проговаривает вслух Хван.        — Хочешь тандж с укулеле? — ухмыляется Джисон. Приятная мелодия приостанавливается, но в комнате до сих пор витало её присутствие: в атмосфере, в закате за окном. Хёнджин слышит перепалку Феликса и Хана, и закрывает глаза.        — Ликси, не тупи, я имел в виду, что Чонину так понравится его игра, что танджем станет миниатюрная версия укулеле. Казалось бы, что может быть легче и проще мира с соулмейтами. Хёнджина вдохновляла идея того, что в этом огромном мире возможно найти свою родственную душу — найти взаимопонимание. Но, как оказалось позже, именно вокруг этого и собирается огромное количество проблем.       — Я готов поспорить, что вы уже целовались, Сони, — не подумав, сказал ему в один из не совсем обычных вечеров Хёнджин. Джисон в то время уже как полгода жил с Феликсом, а Хёнджин был главным, после Чонина, конечно же, слушателем пересказов обо всех их ссорах. И как раз после одной такой Феликс ушел ночевать к Чанбину, а Хан, быстро остыв и почувствовав одиночество, позвал к себе Хёнджина.       — Ты бы наверное предпочел прогуляться где-то.. — сказал, Джисон ероша на затылке волосы       — Но ты домосед, так что всё нормально, — Хенджин садится на диван и подгибает ноги под себя.       — Да, — кивает Джисон, задумавшись о чем-то, — и вот пусть кто-то попробует после этого сказать, что есть хоть какие-то плюсы в новых знакомствах. Спустя часы они сидели на диване с пустыми упаковками из-под пиццы и с дешевой комедией на заднем плане. Разговор плавно переходил к Феликсу. И после необдуманной фразы про поцелуй, Хёнджин услышал то, что и подвергло его в шок чуть больше.       — Как думаешь это имеет вообще значение? — спросил Хан, смотря в пустоту перед собой. Хёнджин подавился сидром. Он ожидал услышать отрицания, но никак не подтверждение.       — Что именно? — аккуратно спросил Хенджин, но принял отступление. — Раз Феликс ушел из-за заплесневевших токпокки в морозилке, то, наверное, всё же имеет. Хотя, это конечно же, мелочи, как и любая ваша..        — Да нет же, — вздохнул устало Хан. И Хёнджина его тон пробрал до мурашек. Оказалось, он так привык, что возятся только с ним, потому что он больше всех был близок к своей родственной душе. Сынмин, Чанбин, Феликс и Джисон — все всегда расспрашивают о том, как прошел их Чонином разговор, как прогулка, интересуются, всё ли у них хорошо, но почти никто не обращал внимание на то, как потерян Джисон. Он действовал всегда активнее всех и смеялся громче всех, и никто и подумать не мог, что на самом деле происходит в его голове.       — На сколько это всё странно? — повис тогда вопрос в воздухе.       — Что ты к нему чувствуешь, Джисон?       — Я не уверен.. я не знаю, — перечислял Джисон. — Может, у соулмейтов все по-другому и по сравнению с тем, что чувствую я, это окажется все же дружбой, — горько усмехнулся Джисон и развернулся к Хёнджину. — А что ты чувствуешь, смотря на Чонина? Хёнджин знал, что ответить, это постоянно крутилось у него на языке при виде Чонина, уже отложилось где-то на периферии сознания, но он не мог это обличить в буквы, так же как любовь обличается в форму. Что он чувствовал? Он чувствовал всё и сразу, он чувствует себя живым. Он понял, что Чонин его соулмейт, просто взглянув на него. Он просто знает, что любит его.       — Знаешь, — откинул голову назад Джисон, — я и правда его поцеловал, но сказал ему не брать в голову, что это случайность.       — Почему?       — Ну что почему, Джинни, — качнул он головой и поджал губы. — Потому что всё не так.       — Джисон, с твоими чувствами всё так.. — разворачивается к нему Хёнджин и резко останавливается, потому что в дверь раздался звонок. Они переглядываются с Джисоном. Хёнджин успел прочитать в глазах друга и страх, и предвкушение, пока тот не поднялся. Хёнджин остался сидеть на диване спиной к прихожей. Он с радостью испарился, если бы мог. Потому что всё, что происходит между Феликсом и Джисоном, тем более в их квартире, казалось чем-то очень личным, даже интимным, что другие видеть и слышать не должны. Будто здесь открываются их совсем другие стороны, о существовании которых никто не знает, кроме самого Джисона и Феликса. Будто всё, чему здесь было положено начало, так и остаётся в пределах четырёх стен. Хёнджин слышит сначала бас Феликса, потом переходящего на шепот Хана. И неожиданно всё стихает за шуршанием куртки Феликса. Квартира погружается в абсолютную тишину, которая казалась даже слишком тихой. Казалось, в квартире не шумело ничего: ни холодильник, ни батареи — ничего. Не важно, по какому поводу была ссора: испорченная еда Джисона в морозилке, громкий баскетбол без наушников, разбросанная одежда Джисона на полу, не помытая посуда — они ссорились, выплескивая весь гнев, будто произошло что-то и правда ужасное и непоправимое. Но причина всегда крылась в другом. И она была одна единственная. Оба не понимали, почему судьба над ними так посмеялась. Когда Феликс предложил Джисону съехаться под предлогом «за аренду платить вдвое меньше», Джисон почувствовал, как по спине прошлись мурашки. Вот оно. Джисон ждал появления танджа, с того момента, как увидел Феликса. В то мгновение, когда пересеклись их взгляды.       « — Джисон, это Феликс, Феликс это Джисон» Хан тогда, не в силах отвести взгляда, впал в потрясение от количества веснушек, что рассыпались по всему лицу, от острых черт лица. Весь Феликс показался тогда каким-то тёплым, безумно красивым.        — Чанбин, а у тебя все друзья такие милашки? Тандж не появлялся ни у одного, ни у другого. И обоих это беспокоило, начало нервировать, накаляло нервы и последней каплей всегда становилась любая мелочь. Они путались в собственных чувствах, обвиняя друг друга, по сути, в страхе одним на двоих — из этих отношений ничего не выходит — они ошиблись, а начинать новые просто страшно, уже не было сил. Остается шаткая надежда, основанная хоть и на чувствах, но по меркам этого мира - ничего не значащим. Оба хотели верить, что тандж, болтающийся на леске — формальность, не больше, но полностью отпустить эту ситуацию не могли. В конце концов, ни у кого не было столько смелости, чтобы произнести эти слова вслух. «Это ничего не значит.. ничего не значит.. Не значит, не значит» — пытался вбить себе в голову Джисон. Оба бы хотели найти опору, доверие в ком-то другом, но у них не было никого, кроме друг друга. С тумбочки свисали белые кроличьи шапки с длинными ушами, а на стене прямо над ними, на бумажный скотч была прикреплена фотография из фотобудки. В ряд расположенные счастливые лица с руками, приложенными к лицу в форме сердца. Хёнджину, как, впрочем, и всем, казалось, что в их отношениях царила идиллия. Даже если сейчас она оказалась призрачной, он не мог отделаться от этой мысли. Может, когда-то всё и было хорошо, но сейчас всё точно не так. Какие бы эти отношения не были, все, наверное, слишком долго слепо верили в них, даже больше, чем сами Хан и Феликс. То ли устройство этого мира, то ли личностные установки, но они всегда возвращались к одному и тому же, в одни те же объятия, к молчанию. Успокаивающему, вселяющему надежду. Мирились они всегда очень тихо. Хёнджин сидел неподвижно, слыша тихие всхлипы и шепот. Его закрывала одна только ширма, отделяющая гостиную и коридор. И ощущение того, что Феликс совершенно не подозревал о его присутствии, потихоньку душила. Но он понимал, что бессилен. Его вообще тут не должно было быть. Хёнджин рассматривал фотографии, прикрепленные на бумажный скотч. На двух снимках он узнал Сонгсудонг, на другом - улицу Намдэмун, где продают просто отличный кимбап. Хёнджин был там пару раз и советовал все эти места Джисону, потому что тот его в первые месяца только и донимал вопросами о том, куда сводить Феликса, чтобы наладить их общение. "Сдружились они в итоге славно, ничего не скажешь" , - подумал Хенджин. Для него всё же по истине удивительным оставалось то, как две противоположные ситуации уживаются друг с другом. Хёнджина все поддерживали, а в Джисона и Феликса только молча верили. Хенджин с неловкостью и с каким-то скребущим чувством вспоминает это каждый раз, и тогда собственный страх сужается до пылинки. Феликс включает настольную лампу, а у Хёнджина загорается на экране телефона уведомление.        — Что там? — спрашивает Джисон, вытянувшись во весь диван, пытаясь заглянуть в телефон.       — Чонин предложил встретиться.       — О, это хорошо.       — Может, его к нам позвать? — крутясь на стуле, спрашивает Феликс.       — Ликс, — поджимает губы Хан. — Этот день может войти в историю, как встреча двух одиноких душ. Ты правда хочешь это увидеть? Феликс с напускным отвращением мотает головой и возвращается к разобранному компьютеру.       Чонин заполнил две пропущенные недели в журнале и под инди, который в последнее время он часто слушал, смотрел в окно, которое было прямо перед его столом. Последние три выходных он проводил исключительно с Хёнджином. Было так привычно занять свое время им, вернуть их. Чонин с улыбкой на лице вспоминал всю среднюю и начальную школу. Они с Хёнджином были теми друзьями, которые на физкультуре при расчете на три менялись местами с одноклассниками, чтобы оказаться вместе. Теми друзьями, которые на выходные оставались друг у друга на ночёвке, без спроса родителей, потому что те уже привыкли и принимали как за родных детей. И как Чонин был уверен, он сам упустил эту дружбу. Потерял лучшего друга. Люди обычно чувствуют себя как минимум подавленными после подобного, Чонин же будто знал, что так случится. Он будто бы был готов или готовился к этому всю жизнь. Он так спокойно, с беспочвенным пониманием отнесся к постепенному уходу Хёнджина из их маленького мирка, наполненного искренностью, что становилось страшно. Он скучал, но был отчего-то уверен, что всё так, как должно быть. Они были теми друзьями, которые в заданиях по английскому рассказать про своего лучшего друга, писали всегда друг о друге, а учителя лишь умилялись. Теми, кто делали всегда в паре проекты, и учителя не стремились их как-то разъединять и уже по умолчанию ставили вдвоём. С началом старшей школы Хёнджина в его жизни, за пределами учёбы, становилось всё меньше. Но сейчас его безмерно радовали подобные перемены. Ведь он уже успел забыть, как присутствие ускоряло время, как он соскучился по его мимолетным касаниям и рассказам о каждом уголке Сеула. Тоску именно по Хёнджину не могло заменить ничто другое. Ему даже хватало просто посмотреть на него и убедиться, что он всё такой же. Чонин вертит в руках глиняную кружку и решает всё же написать. Небольшая кофейня рядом с домом Хёнджина, при входе она тут же обволокла теплом, запахом карамели и выпечки. Он сел рядом с окном на дальний столик. Какое-то время он наблюдал за тем, как за горизонт садится солнце, потом за парой соулмейтов, которая села на противоположной стороне. У обоих свешенные с шее танджи подсвечивались на солнце. Чонин было подхватил сентиментально настроение от такой трогательной картины отношений родственных душ, пока не заметил, оглядывающегося по сторонам Хёнджина.        — Привет, — садится напротив него Хван.        — Привет, — невольно улыбается Чонин и замечает на нем тот же коричневый шарф. Им принесли два сабвея и два латте. Под лучами уходящего солнца оба вели неспешный разговор о новых дисциплинах, которые добавят во втором семестре, о задании, которое оба себе пообещали начать делать завтра, потому что откладывать дальше уже невозможно. Оно было слишком объемное и безумно скучное. Как только повисает тишина, в кофейню кто-то входит, раздается звон колокольчиков.        — О, Хёнджин, там Джухён из твоей группы, — подперев щеку, говорит Чонин и всматривается в его реакцию. — Не хочешь поздороваться? Я не против, если... Хёнджин мотает головой.        — Мы не особо общаемся, — говорит Хёнджин и крутит в руках стакан с пенкой кофе на дне. — Знаешь, я в принципе ни с кем так и не сдружился.        — Ты переживаешь из-за этого? — спрашивает Чонин.        — Ну, как сказать, — вздыхает Хван. — Когда все разбредаются по парам, то немного да, но большую часть времени нет. У меня есть ты, Джисон, Сынмин…        — Хёнджин, — говорит Чонин и отставляет от щеки руку, — ты правда уверен, что сможешь долго так продержаться?        — Я думал об этом, — Хенджин запускает руку в русые волосы. Он отвел взгляд и гипнотизировал теперь клумбу, что стояла возле кофейни. — Нужно много смелости. Удивительно, что я считал себя общительным. Хёнджин слышит звонкий стук, словно что-то ударилось о стол, и после чувствует в своих волосах мягкие касания. Рука скользит вдоль них и ложится на плечо.        — Хёнджин, — говорит шепотом Чонин и убирает руку, — в любых начинаниях нужен человек, который будет каждый день говорить тебе о том, что ты отлично справился сегодня и сделал всё, что в твоих силах. Хван отрывается от окна и поворачивается к Чонину, который тут же ему мягко улыбается и говорит:        — Ты отлично поработал сегодня, Джинни. Хёнджин улыбается в ответ и чувствует как возле глаз начинает собираться влага. Он воспринял слова Чонина, как и всегда, слишком близко к сердцу. Невозможно было определить, кто поднялся первым. Уже продолжительное время они согревались в объятиях друг друга возле своего столика, подсвечиваемые лишь неоновой подсветкой и забыв о всех тревогах. Хёнджину и правда порой не доставало этих слов - слов поддержки. Измениться совсем не просто, но, если рядом кто-то постоянно будет напоминать о том, как это важно и подбадривать, когда опускаются руки, становится легче. Слова - это ведь так просто. Он и сам повторял их Чонину раз за разом, потому что понимал, как самого Чонина угнетает его разбитое состояние из-за бессонницы настолько, что он чувствует себя бесполезным. Хёнджин крепче сжимает края его светлой толстовки и говорит куда-то в плечо «ты тоже». Хёнджин проводил Чонина до остановки. И, когда тот зашел в автобус, провожал его взглядом. Вечерний воздух стал в один момент очень холодным. Хёнджин прячет руки в карманах пальто, но натыкается на что-то странное. Это оказалось пазлом. С серебряным отливом, с ровными прорезями. Как только до Хёнджина доходит, что это ни что иное, как тандж, он мгновенно оборачивается. Автобус уже давно скрылся за многоэтажками. Воздух перестал казаться настолько холодным. Хёнджин вертит в руках пазл, теряясь то в чувствах, то в мыслях. По пути домой он звонит Чонину.        — Чонин, — начинает поспешно Хёнджин, всё ещё разглядывая тандж в руке.        — Джинни, — кажется поняв, почему именно тот, звонит отвечает Чонин. И, как Хёнджин уверен по интонации, с улыбкой на лице. — Будешь моей родственной душой?        — Конечно буду, — отвечает Хёнджин, смотря в ночное небо с несколькими звёздами. — Чонин, как..        — Давай встретимся завтра, ладно?        — Ладно, — выдыхает Хёнджин и успокаивается.        Чонин вытягивает свою руку, вертя между пальцев один из серебряных пазлов.        — Я так ошибался, — говорит он тихо. Хёнджин пристраивается поближе, в ожидании какой-нибудь длинной истории.       — Всё время я думал о том, что всё произойдёт само по себе. А на самом деле, только собрав воедино всё, что ты сделал для меня, всё, с чем мы с друг другом поделились, я пришёл к пониманию. Любовь похожа на пазлы. Действия, слова — всё это собралось воедино и образовало что-то цельное. Каждый пазл, как вклад обоих людей в отношения. Хёнджин кладёт ладонь поверх его и проводит по прорезям танджа. Слова Чонина как самый мягкий плед накрыли его и не хотели отпускать. Хёнджин трется носом о его щеку и целует. Их ладони вместе переплелись и опустились с поднятого положения.        — Почему именно ключ? — положив ладонь поверх его щёки, спрашивает Чонин.        — Потому что ты открыл во мне чувства. Чонин расплывается в улыбке и запрокидывает ногу поперёк бедра.        — Чо-нин, — растягивая его имя по слогам, шепчет Хёнджин. Словно сейчас оно звучит по-другому, приобрело какой-то новый оттенок. Хёнджин зачесывает назад его волосы и целует в лоб.        — Хён-джин, — в подобной ему манере произносит Ян. — Помню, когда у тебя ещё были длинные волосы, Джисон сравнил тебя с Хаулом.        — А, из Ходячего замка который, — усмехается Хенджин, устроив голову на его плече.        — Такой же красивый, — чуть тише произносит Чонин.        — А ты с платиновыми был похож на Софи. Чонин прыскает со смеху.        — Хотел бы я быть как Софи. Хёнджин приподнимается на локтях и кладет руку на щеку Чонина. Хенджин еще ни разу не просыпался так рано в выходные. Он проснулся с сообщением Чонина и вышел из дома с предвкушением провести весь день вместе. Сейчас уже часы указывали на день, он всё валялся на расправленном диване, и это уже больше походило на правду. В квартире Чонина одинокий диван со свисающим пледом и стеллаж с комиксами, тетрадями и книгами, за стеной маленькая кухня с перегоревшей лампочкой на потолке. Чонин, подобрав плед, накрывает его по плечи и притягивает к себе за талию. Хёнджин старался касаться его совсем ненавязчиво, целовал, игнорируя губы. Он так ждал, когда сможет вести себя с Чонином открыто и искренне, но с этим же понимал, что для его родственной души это всё в новинку и не стоило спешить.       — Я знаю, что ты не любишь обещания, — шепчет Хёнджин. Чонин разворачивается к нему и заглядывает в серые глаза. В отражении Чонин и сам видит, что одно слово обещание давно для него как пустой звук. Давно утеряло свое значение. Хёнджин находит ладонь Чонина и накрывает её своей.       — Давай просто будем проходить через всё вместе, держась за руки. У глаз Хёнджина собираются морщинки, он пододвигается еще ближе и кладёт другую ладонь на щёку Чонина, оглаживает её большим пальцем.       — Тогда, в темноте, я не представляю, что делал бы без тебя, теперь мой черед. Чонин смаргивает с глаз влагу и наклоняется чуть вперед так, что их лбы соприкоснулись. Почему Хёнджин говорит такие вещи, неужели Чонин этого заслуживает? Неужели Хёнджин выбрал его из тысячи других, так ещё и пять лет назад? Чонин оставляет быстрый поцелуй на губах Хёнджина, настолько быстрый, что тот ещё не успел раскрыть глаза. Чонин замечает слабый румянец на щеках, как на скуле уже успел отпечататься шов пледа, как губы, изменившие цвет на более темный, застыли, ожидая чуть большего. Тепло близости колко касалось шеи. Жар приливает к щекам. Все копившиеся до этого момента чувства накрывают волной. Пальцы Хёнджина путались в розовых волосах, другая рука водила по талии, задевая края футболки. Находиться на такой близости с Чонином было слишком приятно, слишком хорошо, Хёнджин чувствует как его переполняет, как его это исцеляет.       — Сколько ты спал сегодня? — аккуратно спрашивает Хёнджин, заметив, как тот, словно через силу каждый раз открывает глаза.       — Три часа. Хёнджин собирает брови к переносице. Три…       — Ты пробовал, там например.. откладывать телефон за час до сна? Я слышал, помогает.       — Что я только не пробовал, Джинни, — вздыхает Чонин. — И рисовать перед сном, и читать, и медитировать, и выходить на свежий воздух. Мне ничего не помогает, — перечисляет он и льнет к плечу Хёнджина. — У меня будто в одиннадцать часов энергосберегающий режим выключается. Хёнджин, размышляя, вырисовывал узоры на футболке Чонина, а в голове всё ноль идей. Чонин и правда многое перепробовал. Но сон к нему то приходит, то от него уходит.       — Пока постарайся не засыпать сейчас. Если уснешь в восемь, опять всю ночь прободрствуешь. Мы будем спать у тебя.       — Мы?       — Это единственный вариант, который ты не опробовал, — произносит Хёнджин без капли смущения. — Помнишь, я просил тебя звонить, если не сможешь уснуть? Теперь ты сможешь сказать мне.       — И как.. — не договаривает Чонин из-за Хёнджина, который думал, что целовать он его теперь может, когда вздумается.       — Ну Джинни, — сопротивляется через смех Чонин, — мне кажется, ты преследуешь очень корыстные цели.       — Да когда же? — возмущается он и снова приподнимается на локтях. Чонин запускает руку в русые волосы и рассматривает лицо Хёнджина, на котором заиграли домашние, согревающие изнутри черты: родинка под левым глазом, светлые проблески в серых глазах. Чонин приподнимается, выровняв уровень глаз.       — Как ты поможешь мне уснуть, если я всё-таки разбужу тебя?       — Я недавно читал об одеялах с утяжелителями, — говорит Хёнджин и, перебравшись с локтей на колени, нависает сверху, — и пока у тебя такого нет, им буду я. Хёнджин полностью ложится на Чонина, который мысленно взвешивает все за и против. И перспектива засыпать вот так вот с Хенджином пока определённо выигрывала. Чонин прижимается к его щеке своей. Хёнджин не разбирает, что он говорит, но точно что-то забавное, потому что ямочки на щеках озарили комнату снова. "Судьба всё-таки имела такую же улыбку, как Чонин" , - думает он и тянется к беспорядку в розовых волосах, чтобы устроить там свой собственный.