Как пазлы

В прохладном и полупустом зале физкультуры по полу гулял сквозняк, а над головой проносилось эхо. Тело покрывается мурашками, Феликс неуверенно ведёт плечами и осматривается. Для первокурсников выделили всего лишь две скамейки. И все они были заняты. Рядом с матами толпились компании. Феликс как прикованный стоит, чувствуя себя и неуверенно, и неловко. Одиноко даже. Он знал здесь, от силы, три человека, и то не находил их взглядом. Любое движение, любой разговор, который он мог бы начать, представлялся пыткой, простой нелепостью. Колючее и обманчивое чувство одиночества. — Да тут холоднее, чем на улице, — над ухом проносится знакомый голос. Феликс оборачивается и одними губами произносит «привет» с каким-то даже облегчением. Чанбин подмигивает и садится с ним у матов, наложенных друг на друга в небольшую горку. Тогда, на первом году университета, сев с ним на пол в промозглом зале, Феликс почувствовал неожиданное спокойствие. Они сидели в стороне, подперев подбородок коленями и, не спеша, разговаривали о чем-то. Феликсу нравилась в Со его наблюдательность и то, что он понял совсем недавно — сколько бы людей вокруг не было, взгляд Чанбина всегда сосредоточен на нем. Он окружает заботой, уделяет внимание так, будто знает, что именно в этом он и нуждается. И это не могло не нравиться. Феликс именно этого всю жизнь и искал — кого-то настолько же внимательного к деталям, заботливого, и чтобы не приходилось объяснять то, что и сформулировать сложно. Чтобы без лишних объяснений и разговоров о том, что обсуждать иногда странно. Они знакомы еще со старшей школы. Впервые он заметил Чанбина на самом деле не на работе, не за барной стойкой, а на лестничном пролете, ведущим на второй этаж. Тот записывал кому-то сообщение или разговаривал по телефону. Феликс даже не расслышал толком. Темные кудри подпрыгивали вверх вместе с каждым шагом, взгляд сосредоточенный, чуть уставший. Вторая их встреча случилась уже в том клубе, где Феликс брал ночные смены. Он сразу же узнал Со. Та же обтягивающая грудь черная футболка, мягкая улыбка, тёмные кудряшки и ладони, от которых, почему-то, хотелось ощутить мягкость в волосах. И от которой эфемерное тепло спускалось по спине, будто она его коснулась и гладила через футболку. Такая тяга к кому-то для Феликса редкость, он в деталях ее для себя обрисовывает, и уголки губ сами поднимаются вверх. Простая симпатия и желание ощутить чьи-то касания — маленькая победа каждый раз. Он все-таки правильный, он не совсем потерян для этого мира. Сидеть там, вместе, в проветренном физкультурном зале, на инструктаже в начале года было спокойно. Не одиноко. Феликс, наверное, все принимает слишком близко к сердцу. Ведь он до сих пор помнил об этом и до сих пор благодарен был Чанбину за это. Ведь, по словам и насмешкам Джисона, Со тогда, ничего не сказав, оставил их вдвоём с Сынмином на скамейке и сел с ним на пол. Просто так, без задней мысли. Феликс довольно впечатлительный и поэтому принимать все близко к сердцу вошло в привычку. Он не сдерживает слез над драмами, над грустными моментами в книгах, может всплакнуть в общественном транспорте. Когда Джисон сказал, что принимает его и любит, он чувствовал, как сжимается сердце, как во всем теле разлилось тепло и как хлынули слезы. От счастья, потому что еще два года назад, когда принятие себя далось ему таким трудом — он и подумать не мог, что это окажется так просто для кого-то. Даже для близкого человека. Но Джисон принял и сказал, что любит его. Он был первым, кому Феликс рассказал о своей асексуальности. Ли фотографирует котов и цыплят и каждую из фотографий посылает в их общий чат. Он горит танцами и мечтает выступить на фестивале или конкурсе. Он любит теплую погоду, ромашки, пленочные фотографии и посмеяться над чем-то милым, например, над значками Ани из семьи шпионов на рюкзаке Минхо. Мелочи делают Феликса счастливым. Он не особо стремился к переменам, и желание найти соулмейта меркло среди рутинных дел. Он стал думать об этом все меньше, отдавался любимому хобби. Именно танцы, залы для практик забирали за собой день, переживания и боль. А дома ждал Джисон и казалось, большего для счастья и не нужно. Под какие-то ролики по ютубу из корзинки убывали шоколадки с орехами и мармеладки. "Минхо слишком балует меня" , - думает Феликс и берет из корзинки клубнику в шоколаде. Минхо заваливал Хана подарками буквально на каждый праздник, заходил готовить им что-то и уже начал звать его жить в свои хоромы. Джисон просто удивительный, ведь их обветшалая, маленькая квартирка и рядом не стояла с квартирой Минхо, но он мягко отказывал, уходил от ответа. Джисон все ещё здесь и тянет до последнего. И Феликс отчасти понимал, почему. Они не обсуждали это, но их сожительство оставалось нетронутым островком, мостиком к прошлому, университетским будням. Со всеми они теперь видятся вдвое меньше, а эта квартирка была чем-то вроде убежища, застывшим во времени. Будущее представлялось как-то смутно, так непривычно, пусто. Казалось, если Хан все-таки съедет, придет неизбежный конец чему-то, будь то юности или зоне комфорта. И все же, терпению Минхо остается только позавидовать. — Кстати, а где Минхо? — Дела какие-то, может, вечером заглянет, — пожимает плечами он. Феликс поедал из корзинки сладости и смотрел с Ханом ролик про космос. Если честно, он себя после того, как закончит университет, совсем по-другому представлял. Прошло целых четыре года, но как были потерянными новичками в этой жизни, как белый лист — так и остались. Почти ничего не изменилось, кроме того, что теперь все, кроме него, обзавелись личной жизнью. Хенджин с Чонином начали встречаться три года назад, Минхо с Джисоном два с половиной и Сынмин с Чаном год назад. Время неумолимо бежало вперёд, и от всех этих чисел становилось не по себе. Может, потому что с ним все ещё был Джисон? Тем не менее, университет оставался приятным воспоминанием. — Я мастер спорта по бадминтону. Давай, — разминаясь с ракеткой в руках выкрикнул Чанбин. В прохладном зале физкультуры, вытянув ракетку вперёд и чуть присев, он повторил самоуверенное и очень сильное «давай». — Он не умеет играть, — одними губами произносит Сынмин и вертит головой, сидя на матах. — Всё я умею, — выпрямляется Со и, отвлекшись, пропускает воланчик. Он наклоняется за ним и подбросив вверх отбивает. — Чанбин-и, не так резко, — смеялся Ликс. Подпрыгнув он отбил воланчик. Но дальше двух пасов подряд их игра не продвинулась. Воланчик от ударов Чанбина то и вовсе никуда не улетал, то приземлялся в сетку от футбольных ворот. Он и правда не умел играть.

***

Квартира тонула во мраке. Окна выходили на запад и застать ее залитой солнцем было просто невозможно. Свет появлялся на один единственный миг, когда солнце отражалось от стекол башни Намсан. Чонин тянется руками к изголовью кровати. Он раскрывает глаза под дождик, что стучал по подоконнику. Он барабанил по крышам и скатывался по стеклу окон. Чонин потянулся к спящему рядом Хенджину, аккуратно прижал к себе за плечи и сразу же почувствовал как холодные руки обвили за талию. Дождь расслаблял, заставлял отложить все запланированное. Чонин прикрыл глаза и погрузился в сон снова. Им надо было разобрать груду коробок и зайти в лавку уцененных товаров, присмотреть что-нибудь в новую квартиру, поскольку та выглядела совсем неуютно, пусто без совместных фотографий, глиняной вазы и кружки. Тут все ещё было необжито, стерильно — но чат с их друзьями буквально разрывался от сообщений в стиле «когда новоселье отмечать будем?» Хенджин и Чонин уставшим взглядом обводили коробки и предпочитали эти сообщения игнорировать. Они так много сил потратили на поиски жилья, что на другое уже ничего не осталось. За две недели обошли огромное количество вариантов. И Чонин в каждой квартире смотрел не на планировку и куда выходят окна, а на Хенджина. Именно его впечатление от квартиры волновало Чонина намного больше. Эмоции его художника, будущего дизайнера. Чонину было важно, чтобы что-то в квартире зацепило прежде всего Хенджина. И это случилось. Хенджин обводил все предыдущие варианты равнодушным взглядом, ходил туда-сюда и возвращал на Чонина прищуренный взгляд и поджимал недовольно губы. Но в этой квартире, которая в итоге стала их, у Хенджина усталость как рукой сняло. Он шагал в припрыжку по просторному залу в абсолютном восхищении, и не мог нарадоваться небольшому балкону. Хенджин открыв его, впустил свежий воздух с улицы и губы его тронула мягкая улыбка. Он прикрыл глаза, пока волосы перебирал ветер. Чонин замер, наблюдая за ним. Они на этом «балконе» еле помещаются, но так, кажется, даже лучше. Хенджин обнимал со спины, обвив талию руками и говорил над самым ухом: — Знаю планировка не очень, еще это недостена возле дивана- — Нет-нет, Джинни, она нам подходит. Хенджин поцеловал его в щеку и стиснул объятия. Спустя недели на недостене, перегородке уже лежала стопка книг, свечи, рамки с фотографиями. А место на вытянутом краю дивана под торшером казалось зачарованным. Плед сполз со спинки и собрался в складочки. Хенджин поправляет его и завлекает Чонина в объятия, от которых тот ни разу ещё не отказался. Обычно они разговаривали о том как прошла неделя, могли поделиться планами на будущее, просто лежали в тишине, или Чонин приходил с какой-то книжкой и читал вслух понравившиеся ему моменты. Хенджин, сидя тут с Чонином, уткнувшись носом ему в шею, мог с облегчением на выдохе произнести: «выходной» На следующий день они обязательно где-нибудь погуляют и присмотрят что-нибудь для дома, но один из выходных было необходимо провести именно так. Чонин оставлял ленивые поцелуи, усевшись на бедра, и вместо книги держал его лицо в ладонях. Хенджин стягивает с подушек плед и накрывает себя и Чонина чуть ли не с головой, прижимается ближе и прикрывает глаза. Чонин рисовал руками по его спине неизвестные никому узоры, перебросив ногу через бедра. Хенджин целует до того привычные губы, зарывается пальцами в темные волосы. Он всегда хотел растянуть выходной, сделать его бесконечным, бесконечно длинным. Но Чонин, подхватывает его под бедра и укладывает на кровать, напоминает, что впереди будет еще сотня таких. Торшер несомненно придавал шарм комнате. Так, они потихоньку обустраивали свою небольшую студию. В углу стояло комнатное растение и журнальный столик, над входом на кухню были растянуты тканевые флажки в пастельных тонах, на стене в зале прямо над глиняными кружкой и вазой растяжка из чёрных букв «просто люби». Рядом с диваном черно-белый коврик. Смотря на лампочку в потолке, они мечтали о трековом освещении. Полки заполняли книги, школьные альбомы. Хенджин купил где-то по скидке растяжку со звездами. Атмосфера в доме становилась живее.

***

Ночь, освещаемая лишь фонарными столбами, последние автобусы и ночной воздух — все это стало очень привычно для Чанбина. Феликс ходит на танцы три раза в неделю и встречает после тренировок его всегда Со. На таких прогулках ровно до остановки, он выпытал то, что Ликс танцует практически всё — от каких-то медленных, чувственных танцев с плавными движениями по типу контемпорари до хип хопа и ещё пары стилей, совершенно противоположных первому. Если Феликса напрямую спросить об этом, он всегда расскажет, но сам почему-то никогда с ним не делится. Неужели считает неважным? — Мы в конкурсе участвуем в это воскресенье, — говорит Ли, пиная перед собой камешек. — О, а можно будет посмотреть? — А тебе правда интересно? — усмехается Феликс. У Чанбина округляются глаза. Какие же глупости любил спрашивать этот веснушчатый парень. Со не понимает, как такая мысль вообще пришла ему в голову. Ведь с момента их знакомства он старался показывать, что ему интересно абсолютно всё, что касается Феликса. Чанбин поправляет сумку Ли на плече и хмыкает от обиды. — Раньше приходил только Джисон. И я подумал, что, наверное, пора позвать вас всех. — Ликси, конечно всем интересно посмотреть твоё выступление, — останавливаясь перед ним, говорит Чанбин. Для большей уверенности он кладет руку на плечо. Лицо Феликса вытянулось, так будто он услышал что-то, во что с трудом можно поверить и то, что легко поддаётся сомнению. — О чём вообще речь? — бурчит Со и идёт вперёд. Как только они доходят до дома Феликса, желают друг другу доброй ночи. Чанбин отдает ему сумку. Ли активно махал ему на каждом этаже, пока не дошел до нужного. Чанбин цокнул, невольно улыбнувшись и по дороге домой все думал о «а тебе правда интересно?». Со не понимал, где так облажался. Он поддерживал Феликса, всегда старался подбодрить его. Ведь чувствовал в нем это одиночество, неуверенность в себе, чувствовал то, что Ли скрывал глубоко внутри, держал под замком. Познакомив их с Джисоном, его внутренний «спасатель» немного утих. Было приятно наблюдать, как эти двое нашли общий язык, очень сблизились и изменялись в лучшую сторону, находили в друг друге поддержку. Но вот Чанбин опять чувствует, что должен позаботиться об этом солнечном парне с веснушками. Может, потому что Джисон нашел родственную душу, а может, дело было в чем-то другом. Поднимаясь домой Чанбин услышал знакомый топот по лестничной площадке и выглянул из-за перил. — А уроки все сделал? — смеётся над Сынмином Чанбин. — Отстань. Как долго ты ещё будешь поджидать его с тренировки, а Бинни? Вот же… Этот задорный тон и уж слишком много энергии в голосе. У Сынмина было очень хорошее настроение. Не составит труда понять из-за кого. Таким же быстрым шагом Ким влетает в квартиру, а Чанбин остается у перил. Он будет делать это настолько долго, на сколько вообще возможно, на сколько ему позволит время и сам Феликс. Ему отчего-то кажутся необходимыми эти встречи. Тем более, на сколько он знал, раньше после тренировок его встречал Джисон, сейчас же тот успешно об этом забыл.

***

Чан осознал, что привязанность — это спектр. И ни у Джисона, ни у Сынмина (Чан их часто сравнивал) четких граней не было. Всё настолько примерно, до того неточно, что для Чана, с его загонами перфекциониста, лучшим решением было оставить все свои наблюдения и жить настоящим. Год их «свиданий», встреч вечером то у Сынмина, то у него, научил Чана тому, что Сынмину нужно больше личного пространства, чем другим людям. Его удушающая мать с замашки манипулятора и гиперопекой вызвала у него аллергию на любое эмоциональное давление. И Чан и в жизни не признается, что сейчас бессонница у него именно от этих вопросов в голове: не слишком ли его много? Или: правильно ли он любит Сынмина? Чан старался откликаться на все тонкие, не высказанные вслух, ускользнувшие от него намеки на то, уместно ли спросить, останется он у него сегодня на ночь или лучше завтра, или аккуратно, но прямо спросить, хочет ли Сынмин, чтобы его обняли, хочет ли он вообще какой-то близости, или же им лучше встретиться у той академии и прогуляться по аллее, пока не слишком холодно, или Чану лучше оставить его наедине со своим эссе, стопкой книг и новых слов или предложить поучить вместе. В частности он позволял принимать все решения Сынмину, зная, что если комфортно будет ему, то точно будет и Чану. Ведь в эти моменты с ним будет тот самый Сынмин, который пленил его сердце. В которого он влюбился когда-то и продолжает влюбляться. В комфортной, выбранной под настроение и в созданной самим Сынмином обстановке, он становился собой — нежным, милым, забавным, тем, кто спас Чану жизнь. Прямо после переезда, когда он едва чувствовал себя живым. Он словно находился в замкнутом пространстве без синего неба, морского бриза, поддувающим со спины, вдохновляющим на перемены и решения. Но вдруг в серой реальности появляется Сынмин, и Чану будто дышать легче стало. В общей сложности Сынмин оставался у него на ночь три раза в неделю. Во все остальные дни приходил он к нему со своими заданиями. После они ужинали и без всяких неловкостей расходились. И Чана более чем все устраивало. Если это то, на что пока готов был Сынмин, он полностью это примет. Всякая ласка казалась неожиданностью и чудом, на которое Чан аккуратно отвечал, давая больше свободы именно Сынмину. До сих пор вызывали приятный трепет теплые жесты и нежность со стороны. Бывало, после доделанного задания, Сынмин мог внезапно поцеловать в щеку и произнести имя Чана только так, как мог он, и обнять со спины, пока Чан стоял на кухне. Пристальное внимание, предугадывание настроения по одному лишь взгляду — всему этому Чану нужно было научиться, потому что, отчего-то, он был уверен, что Сынмин понимает его намного лучше. Знает, что у него на уме, что чувствует — и, что самое страшное в этом — иногда просто мог подстроиться. Чана это очень волновало в первые месяцы, ведь Сынмин мог пересилить себя во многих вещах и начать играть, вести себя иначе, чтобы поднять тому настроение и чтобы не разочаровать лишний раз. Сейчас Чан просто счастлив, что они перешагнули через этот неочевидный и не самый приятный этап. Сынмин сидел с учебником японского в его черном худи и очках с круглой оправой. Он болтал ногой, иногда звал Чана и говорил рандомные слова на японском. Подобное вызывало улыбку на лице. Ведь такое могло значить только то, что у Сынмина хорошее настроение. Отсюда же вытекает, что он не настроен на новые сто слов, и в принципе не настроен на учебу. По взгляду, направленному чуть выше учебника, Чан понимает, что может сесть рядом, что Сынмин этого хочет. Прямо сейчас. Их взгляды встречаются, Чан невольно улыбается и вскидывает брови - «я могу сесть к тебе?». Глаза Сынмина складываются в щелочки и он кивает - «да». — Я не могу запомнить части тела, — дует губы Сынмин и откладывает учебник на колени. Чан бросает взгляд на страницу с рисунком, с подписанным частями тела и снова поднимает его на Сынмина. Он знал более действенный способ. Он пододвигается ближе и кладет ладони на колени Сынмина. — Као, — произносит Чан и подав корпус вперед оставляет поцелуй на лбу, щеке и в уголке губ. — Лицо. Теперь ты. Сынмин, покраснев кладет руки на плечи. Чан не может сдержать смех от того, как тот пытается пересилить смущение. И глаза горят, и неловко. Он хотел было сказать, что пошутил, но Сынмин прикрывает глаза и произносит в полные губы: — Кучи. Он оставляет быстрый поцелуй, и по лицу расплывается довольная улыбка. — Твой способ совсем не действенный, — склонив голову набок, протягивает Ким. Чан на это вскидывает брови. — Ну почему же? Как вот будет «лицо»? — Као, — практически сразу же говорит Сынмин. Чан кивает и берет его ладонь в свою. — Тэ, — Чан оставляет поцелуй на тыльной стороне. — Тэкуби, — и такой же невесомый, мягкий - на запястье. Он обвивает его руки вокруг себя и кладет голову на грудь. Сынмин перебирал между пальцами светлые кудри, зарывался в них носом, водил по щеке. И внезапно ткнул в ямочку. — И скольким твоим ученикам помогла эта практика? — Она только для тебя. Сынмин коротко смеется, поглаживая его по спине и обводя взглядом розочку в стакане на кофейном столике. Чан подарил ее в начале года, когда Сынмин поступил в магистратуру. В тот день они встретились у реки Хан. Был холодный вечер, Сынмин наблюдал за водой и бликами от фонарных столбов, как вдруг подошёл Чан с одной красной розой в руке. Он буквально светился, лицо озарили ямочки, глаза превратились в щелочки, ветер перебирал его светлые кудри. Сынмин принял из его рук розу и поднес к лицу. Пахла она не так красиво, как могла бы — цветочным ларьком и прохладой от холодильника, где ее бережно хранили. — Есть повод? — Сынмин поднял на него взгляд. И, убедившись, что вокруг все так же никого нет, переплел с ним пальцы. Чан подал корпус — "как самонадеянно", - подумал тогда Сынмин. Он зажмурил нос, как только его коснулся другой, холодный. — Конечно, есть, — вздохнул Чан и, опершись на перила, мечтательным взглядом обводил ночные огни и фонарики на крыше кафе. Сынмин крутит в руках розу, не переставая улыбаться. Чан и правда гордился им — это у него на лице было написано. Он говорил открыто и ясно, буквально каждый его жест напоминал Сынмину, что он делает все правильно, что его ценят, его не перестанут любить и не лишат поддержки. — Всё, как ты мечтал, Сынмин-а? Романтичный вечер за написанием статей, — Чан, повернувшись к нему, разводит ладони в стороны. Сынмин крутит головой и показательно цокает, на что Чан собирает руки за головой и, как ни в чем не бывало, снова разворачивается к реке. "Жаль его в такие моменты, - думает Ким, - сам шутит — сам расстраивается". — Холодно уже, — Сынмин ежится от холода и берет его за руку. — Пойдем домой, Чан-и. Лицо Чана тут же озарила улыбка. Он шагал вприпрыжку, размахивая их сцепленными руками. И просил повторить это еще раз. И Сынмин повторяет. Смакуя и мягко: Чан-и

***

В университетское время у Феликса с Чанбином выстроились хорошие, дружеские отношения. Оба в душу друг другу не заглядывали, держались на расстоянии и, что и делали, так это смешили друг друга и составляли приятную компанию. Феликс и не думал, что их отношениям суждено перейти во что-то большее. Но именно они оказались соулмейтами. Феликс рассматривал тандж на своей руке. Стрела, что обвела кисть руки, смотрелась броско, нелепо. Чанбин, после того как сходил к нему на выступление, был сам не свой. По-другому взглянул на Феликса, увидел там что-то, а Ли теперь мучается. Феликс почти и не делился этой частью не то своих вечеров, не то жизнью — танцами. И вот, как на зло, случилось непоправимое. За окном мелькают неоновые подсветки, светящиеся вывески в полумраке, фары от машин. Накрапывал дождь. Феликс и Чанбин в компании друг друга медленно потягивали соджу, наслаждаясь теплом, разливающимся по телу и послевкусием, напоминавшим пирог с кокосовым кремом. Хёнджин и Чонин ушли почти сразу же после выступления, прикрывшись оставшимися делами с квартирой. А вот Джисона Сынмин увел насильно, почувствовав что-то неладное. — Какой сюжет у вашего танца? — А тебе как кажется? Чанбин обсудил это еще в холле с Сынмином и Хёнджином, и каждому показалось разное. Хёнджин увидел в танце переживание боли и после отказ от нее, Сынмин то, как герой достиг своего предела, возможно, получил то, о чем мечтал, и не знает, куда двигаться дальше. Со показалось все абсолютно другим. Ни той, ни другой темы вроде бы и не было. Утверждать, конечно, так слишком смело и брать на себя много ответственности не стоит, но Со не мог описать, что увидел в этом. На уме одно — что-то определённо грустное, одинокое. В середине танца вся группа меняет серебристые костюмы на костюмы телесного цвета прямо на сцене. Тело изгибается под светом софит, выступают ребра из-под тонкого трико. Чувствуется тревога от происходящего, словно после этого перевоплощения все стало только хуже. В конце на Феликса наводят прожектор. И он, будто окончательно ломается, без сил падает на колени. Остальные участники группы резко посмотрели вверх. Эта заключительная сцена все не отпускала Чанбина, как и слезы, что он увидел у Ли во время поклона. — После чувствуется какое-то смятение. Когда танцуешь тоже это ощущаешь? — Мне эта хореография очень близка, Бинни, — зачесывая волосы назад, произносит Феликс. Чанбин кивает. Ли отказывается от еще одного стакана и они просто смотрят друг на друга еще какое-то время. Со ловит себя на мысли о том, что Феликс невероятно красивый. Его веснушки, пшеничные волосы. Его пластичность и эмоциональность на сцене. Он завораживал в любом образе, в любом настроении. Когда сияет ярче солнца и когда тусклее неба, затянутого облаками. Блестки у глаз теряются в веснушках. Чанбин хочет разогнать черные тучи по разным сторонам, чтобы тот всегда улыбался и забывал о сомнении и тревоги, которые посещают его каждый день. — У меня твой тандж, Бинни, — в дрожи голоса слышится смех. Со он кажется безысходным, даже отчаявшимся. — Не может быть такого, — стараясь сохранить спокойствие, Чанбин пожимает плечами. — Может. Феликс улыбается, а в глазах застывают слезы. — Почему ты такой грустный? — гоняя по тарелке остывший брокколи, вздыхает Чанбин. Феликс любил многое в своей жизни ставить под сомнения. Бывало, эмоции били через край, и приходилось замедляться, оглядываться назад, чувствуя и страх, и не покидающее его сомнения. Липкое чувство в груди. Он не мог решится на многое в своей жизни только из-за него, этого чувства. Пока Джисон бегал по квартире счастливый, что обретет безоговорочное взаимопонимание с родственной душой, Феликсу было страшно. «А что, если нет?» Проще было и не встречать. Жизнь от этого менее неполноценной не будет. Феликс просто не понимает и чувства Со ставит под сомнения. Ведь до этого все было так хорошо и просто, никто даже и не задумывался, что они могут оказаться родственными душами. Это та мысль, от которой можно, посмеявшись, отмахнуться и сказать «да точно быть такого не может». Ему нравится Чанбин в эстетическом плане. Его широкая спина, выступающие мышцы и мускулы, взъерошенные волосы. И проблема в том, что только этим ограничиться нельзя, его придётся подпустить к себе намного ближе. Ближе, чем Джисона. Ближе даже не в физическом смысле, а в эмоциональном. Ведь для него именно это представляло наибольшую важность — выстроить эмоциональную привязанность. Чтобы разделяли его интересы, водили на милые свидания, уделяли и давали время, разговаривали, читали как открытую книгу. Понимали и принимали таким, какой он есть. Даже не смотря на то, что Феликс и сам на пути к этому. Отсутствие влечения, банальное нежелание физического контакта — это утомляет и тянет вниз, и отстать от себя и сказать «это нормально» не получается. Ли еще больше переживает. Асексуальность - это вроде как что-то, что идёт с тобой по жизни, но по какой-то причине, когда это обсуждают, или тебе приходится заново рассказывать, это то, что вдруг отделяется от тебя, и ты смотришь и думаешь «что-то явно не так». Временами пустяковое различие кажется бездонной пропастью. Вечные метания и вечный процесс принятия. Человек всегда найдёт, что отвергать в самом себе, и будет мучаться от этого. Так случается и с Феликсом. Каждый чертов раз, когда он думает о своем соулмейте. Жить в постоянном страхе, что ты не сможешь найти любовь внутри себя, не можешь её выпустить наружу, ответить на чувства — от этого быстро устаешь. Устаешь от постоянных мыслей, устаешь от себя. Хочется покинуть свое тело, свой измученный разум и стать кем-то попроще. Конечно, случаются дни, когда он думает, что смирился с отсутствием влечения. И, посмотрев мельком на Феликса, можно сделать вывод, что он это в себе принял, что он свободен от комплексов и открыт к миру. Он спокойно засыпает и просыпается, будто все нормально. Но внутри, кажется, всегда было неспокойно. Подобно торнадо. Вихрь вбирает в себя все переживания, и крутится-крутится. И в один день выдает одно в другом. В кругу друзей его не волновала собственная асексуальность. Все, включая Чанбина знали о ней. Сейчас, лёжа навзничь на кровати в пустой квартире, его преследовала навязчивая мысль: «Чанбин полюбил его опрометчиво, он не знает его настоящего, влюбился в оболочку». Ликс ведь что и делал так — это улыбался и старался окружить всех заботой. Старался быть хорошим. Феликс даже не знает, для чего все это было. Это часть его, а может, он так восполнял собственный «недостаток». Он смотрел на Чанбина, как из ниоткуда появившегося в комнате. Отчего-то казалось, что его сообщение «я еду к тебе, Ликси» было очень хорошим сном. Он и правда не ожидал увидеть его здесь. Со садится на край и гладит по волосам. Так и тянет сказать, что не в того он влюбился, пусть улыбается так тепло кому-то другому. — Давай потанцуем, Ликси? — А ты умеешь? — удивляется Ли и поворачивается на спину. — Вот ты и научишь, — кивает он и поднимается с кровати. Чанбин возился с колонкой и спросил, могут ли они пойти в тот центр, где тренируется Феликс. — Нет, — мотает Ли головой и поднимается с постели за стаканом воды, — не хочу идти в таком состоянии. Вернувшись с кухни, Чанбин вовлекает его в вальс под мелодичный R&B. Феликс усмехается такой необычной атмосфере. — Не представляешь, как приятно видеть твою улыбку, Ликси, — проговаривает Чанбин, пока они кружились по комнате. С улыбкой его веснушки всегда сияли ярче. — Почему вальс? — смеётся Феликс, взвыв к потолку. Они останавливаются и Чанбин говорит, что кроме этого ничего не знает. Феликс включает песню, под которую ставил танец для того фестиваля. Он медленно кружится в такт и показывает Со часть с припевом. — Вау, ты потрясающий, — протягивает Чанбин. Он скользит взглядом по его руке и запястью, что теперь сковала стрела. Его тандж предстал как наяву именно когда он увидел Феликса на сцене, когда он занимался любимым делом. Эта перемена в настроении, в его образе — пластичность и вместе с этим полный контроль своего тела. Со это так впечатлило он и сам удивился, почувствовав колкое тепло у сердца. Феликс предстал перед ним в совершенно другом обличии. Раньше он наблюдал за ним, гадая, не нужна ли ему помощь, все ли с ним в порядке. Ликс был как птенчик, который отстал от мамы. Но в тот момент совершенно другая противоположная той мысли грянула как гром — Феликс сам может за себя постоять и сам может решить все то, что беспокоит его. В нем так много страсти, стремления и силы. Музыка давно переключилась, у Феликса выступила испарина на лбу, он подпрыгивал в такт музыки, подпевая. Чанбин подражал ему и пытался не выдать своего беспокойства. Угнетающая атмосфера и безысходность, кажется, повисла над ними обоими после того разговора. И Чанбин, услышав о том, что Джисон с Минхо собрались в кемпинг, не раздумывая и секунды помчался к нему. Хотел, чтобы как можно быстрее между ними все стало как прежде. Хотя бы отчасти. — Бинни, — Феликс заливается хохотом и чуть не падает на пол. — Ну извините, по-другому я танцевать не умею! Кто-то же меня не научил, — ругался Чанбин, размахивая руками, пока его родственная душа никак не могла успокоиться и продолжала смеяться, держась за живот. Чанбину хочется узнать, что же он делает не так, как он может любить его лучше. Но все отступает и ждет момента более подходящего.

***

Вечеринка — по итогу встреча, не больше — по случаю новоселья все же случается. Неблагодарные друзья жалуются, почему те так долго оттягивали, Хёнджин толкает их всех на диван и говорит оценить минимализм и растяжки в комнатах. Феликс одобряюще похлопал по плечу Хёнджина. Хван одними губами проговаривает «спасибо» и улыбается. Чан разговаривал с Чонином о какой-то книге, которую заметил на полке. Хёнджин сел с Джисоном на диван. Чувствуя, что того что-то беспокоит, Хван поддерживает их молчание, наблюдая за болтающими Чонином и Феликсом и царившей атмосферой в доме. До сих пор это ощущалось так странно. Их дом, они живут с Чонином вместе, все здесь принадлежит им, они даже собаку завести могут. — Хёнджин, а вы ссоритесь вообще? — интересуется Джисон, запрокинув голову к потолку. — Конечно, Сони. Говорит Хёнджин и пока прибавлял громкость на колонке, вспомнил, как они много спорили в первые дни сожительства, никогда они столько с друг другом не препирались, как в те дни. Оба уставшие и оба на взводе из-за огромного количества коробок. Но все те недопонимания в прошлом. Сейчас он и не вспомнит ни одной из тех ссор. — Он сказал ему нужно время… — царапая запястье горько усмехнулся Хан. — Джисон, все наладиться, — вздыхает Хенджин. — А что если нет? — Вы ведь все еще любите и не отказываетесь друг от друга. Вы против проблемы, — накрывая его руку своей, говорит Хван. — Всё обязательно образуется. Думаю, ему нужно остыть, он не хотел наговорить глупостей. Хан кивает и склоняется к их сцепленным рукам. Минхо не хотел и не сказал, а вот Джисон наговорил такого, что неудивительно было, почему Ли решил отстраниться от него на время. Или, по теории Хёнджина, от конфликта. Эта мысль успокаивала. Все и произошло на следующий день, после того как Джисон согласился переехать к нему. — Именно так выглядит туса тех, кому за двадцать пять, да? — садится к ним Феликс. — Чану же вообще уже под тридцатник, — оживляется Джисон. — Там и до кризиса среднего возраста не далеко, — протягивает Феликс и оборачивается на Чана. Он стоял в своей излюбленной синей рубашке и о чем-то разговаривал с Сынмином. Ли и Хан разразились смехом, представив его одетым в стиле 90х. — Вы не меняетесь, — смеется Хёнджин и поднимается из-за стола, решив оставить этих двоих. Он видел, что Сынмин с Чаном выглянули на балкон, который все обзывали «большим окном» и «просто выступом». Хёнджин входит на кухню, и со спины неожиданно подходит Чонин и обнимает. Хёнджин тянется за поцелуем, но Чонин с улыбкой спрашивает тихо-тихо: — Испугался? Хёнджин мотает головой и коротко целует. — Ты такой красивый сегодня, — говорит Чонин, сложив руки ему на плечи. Чуть наклонившись, он касается губами шеи и ложбинки между ключицами. Хёнджин чувствует, как заливается краской, и по спине пробегают мурашки. Эта рубашка винного цвета с глубоким вырезом явно таила в себе что-то и перекладывала на Хёнджина, делая его зачарованным, желанным для парня, с которым они знакомы чуть ли не всю жизнь. Хван целует в ответ и разворачивается в его хватке. У Чонина за спиной оказывается столешница с недорезанным кимчи. Хёнджин быстро целует в обе щеки и застегивает пуговицы, оставляя лишь одну у шеи. — Мне очень нравится, когда ты вот так делаешь. Чонин заводит руки за плечи и спрашивает, о чем это он. — Когда не стесняешься, — просто произносит Хёнджин. — Ликси, я думаю, нам тут делать совершенно нечего, — вздыхает Хан, разливая по стаканами соджу. — Сами напросились, — уж очень воодушевленно протянул подошедший Хёнджин, а за ним и Чонин. Джисон бухтит, стыдя их за внешний вид, но оба не обращают на это внимания. Чонин ставит принесенные закуски на стол. Чанбин всегда держал позицию посредника и, наверное, в этом была его единственная и самая большая проблема. Он всегда хотел видеть Феликса счастливым, услышанным, но делал всегда все в тайне. В выпускном классе перевелся парень с веснушками и неаккуратно покрашенными волосами. Чанбину он показался уж слишком грустным, а потом он увидел его за барной стойкой и, разговорив его, решил познакомить с Джисоном, заметив у них что-то общее. И он не ошибся. Можно было подумать, что на этом Со успокоился, но он продолжал косвенно влиять на его настроение. У них не было общих интересов — Чанбин не любил компьютерные игры, Феликс не любил никакой вид спорта, кроме танцев, но Чанбину нравился Феликс. Танцующий под светом софит лишь для себя одного, выкладываясь на все сто, не ожидая ничего, кроме освобождения. От переживаний, от эмоций. Чанбин уловил этот всплеск энергии, не мог иначе. Феликс танцевал так отчаянно, не было ощущения, что движения были отрепетированы по сто раз напротив зеркала, было ощущение «здесь и сейчас». Если подумать, они и не разговаривали толком, но Чанбин знал его лучше, чем кто-либо, и хотел продолжить узнавать, хотел продолжить о нем заботиться. Но попал в собственную ловушку. Феликс ведь его воспринимает совсем не так. Для него все это нелепо и странно. Чанбин всегда смотрел на Феликса, улыбающегося кому-то другому. И ему хотелось начать все сначала. Они столкнулись в коридоре. Чанбин выходил из ванны, а Феликс, судя по всему, шёл на кухню. Чанбин смотрел на него, пытаясь подобрать нужные слова. Тот надел льняной, лёгкий пиджак кофейного цвета, и пахло от него так приятно, чем-то цветочным. Феликс светился, и его веснушки были ярче, чем обычно. Со теряется подобно подростку, как же ему нравится Ликс, да он же так страшно влюблен в него. Феликс показательно берется за дверную ручку в ванную. — Я… — начинал было Со, но слышит приближающиеся шаги Джисона и резко замолкает. В тесном коридоре он пропускает Хана вперед. Дверь в ванную захлопывается прямо перед ними. «Я хочу потанцевать с тобой еще как-нибудь. Слышал, Джисон окончательно переезжает к Минхо, поэтому, если заскучаешь, пиши мне в любое время» Чанбин остается в коридоре, пропуская ничего не замечающих, улыбающихся друг другу Чонина с Хёнджином и все-таки проходит на кухню к окну, убеждаясь в словах Чонина о красивом виде. Розовая дымка проходила через голубое небо, а дальше сливалась в оранжево-красные тона. Из окна даже виднелась башня Намсан. Из зала слышится оживленный голос Джисона, Чанбин, покидая кухню, присоединяется к остальным. На стене растяжка «просто люби» выделялась на фоне белой стены. Черный буквы прямо-таки кричали о чем-то.

***

Хёнджин выступал за названия этого выступа — французский балкон, Джисон — лень строителей. Никто не стал ни тому, ни другому перечить. И то, и другое казалось правдой. Балкон был не самый лучший, но на нем случаются те моменты, которые так хочется, чтобы стали рутиной, проходятся раз за разом теплом по телу. Хёнджину нравилось стоять в обнимку с Чонином на этом выступе. Июньский прохладный ветер лохматил волосы и пробрался под одежду, но внутри было тепло. Хёнджин расцеловывал его покрасневшие щеки, обвив руками шею, Чонин часто ложился на его плечо, рассматривая небо, спрашивал, что он хочет сделать завтра, есть ли какие-нибудь места, куда он хочет сходить, понравился ли рис новой марки или лучше покупать прежний. Если бы Хёнджину было подвластно время, он бы задерживал его течение ради этих мгновений. Ближе и важнее Чонина будто никого не было. Ему слишком нравилось, несмотря на то, что он и так за ним по дому чуть ли не в обнимку ходит. Чонин после долгой работы за компьютером еле как доходит до кухни. Полочки там постепенно заполнялись всякими приправами, сиропами для кофе. Чонин наливает в стакан в воду, опершись о столешницу. На столе стояла пустая кружка из-под кофе. Хёнджин всегда по вечерам за работой или каким-то журналом пил приторный латте с кучей сиропов. Кофе был на столько сладким, что Чонин аж скривился, когда тот предложил попробовать. — Опять шампунь закончился. Я же говорил тебе достать запасной, — в одном халате выходит из ванной Хёнджин и тут же скрывается в коридоре. — А да, прости, — отвлекается Чонин, чувствуя усталость и ноющую боль в пояснице. И решает доделать презентацию к курсу чуть позже. Он падает на кровать и прикрывает глаза. Усталость распространяется по всему телу, одновременно парализуя все мышцы. Перед глазами будто до сих пор стоял монитор от ноутбука. — Чониин, — тормошит его за плечо Хёнджин. Чонин что-то неразборчивое мычит и, поднимаясь, тут же ощущает приятный запах после душа. Забавно, что они пользуются одним и те же шампунем, но так приятно пахло только от Хёнджина. — Иди сюда. Чонин садится, ощущая родные руки на плечах и то, как напряжение в мышцах постепенно отступает. Наверное, Хёнджин за время, проведённое с ним, станет отличным массажистом. — Кстати, то постельное белье, что ты отправлял, оно какое-то слишком тематическое, рождественское, нет? — Да, но, — продолжая разминать плечи, говорил Хёнджин, — в осень, к примеру, мне в цветах спать не хочется, знаешь ли, пусть уж лучше Рождество будет. Мне тоже хотелось бы однотонное, но они почему-то дороже. Хёнджин, прекращая массажировать плечи, проводит вдоль его рук к талии и оставляет на шее поцелуй. — Совсем-совсем не хочется в цветах? — запрокинув голову на его плечо, спрашивает Чонин. — Не-а, — отвечает Хёнджин, водя носом по вытянувшейся шеи. Чонин тут же съеживается. Он разворачивается к нему лицом и забирается на бедра. Заправляет прядь за ухо и аккуратно целует, обхватив лицо ладонями. Хёнджин отвечает, отстраняясь каждый раз, чтобы посмотреть на Чонина, то, как он тянулся за следующими поцелуями, то, как он отчаянно требовал нежности за упущенный день в работе. Сладкий, ореховый запах с нотами ванили и кокоса продолжал окутывать Чонина, так приятно и так по-домашнему. С плеч падает халат, Чонин, не разрывая поцелуя, водит по открытой покрывшейся мурашками коже ладонями вверх и вниз. И обратно натягивает на плечи халат. «Джинни, какой же ты сладкий». Кажется эти слова совсем теряются, из-за того, как тихо он их произнес. Сколько бы Чонин не жаловался на нескончаемые карамельные сиропы, целовать Хёнджина, ощущая сладкий привкус, было приятно. И говорить подобные фразы, вроде и мелочь такая, но Хвану нравилось — он от них млеет, распадаясь в нежности. — Посушим тебе волосы и спать? — спрашивает Чонин, заключив руки за шеей. — Ага, — мурлычет Хёнджин и, поддавшись вперед, заваливает его на спину.

***

По комнате тянулась баллада, заполняя внезапно возникшую тишину. Феликс распаковывал пакеты с доставкой, подпевая себе под нос. Джисон все-таки переехал к Минхо. Через неделю после того, как они отметили новоселье Хёнджина и Чонина. И выглядел он, как показалось Ли, не так, как необычно. Собирал вещи, говоря без остановки, неестественно долго прощался у входной двери. Феликс тихо сидел в стороне, зная, что последует за этим его состоянием, может через неделю-другую, и просто мысленно желал Минхо удачи. Очевидно, это всё был порыв Хана, после которого начнется выгорание. Теперь Чанбин приезжал к нему намного чаще. Уехал вот считанные минуты назад, оставив ему много разной еды. Феликс был не против его компании и даже был благодарен, потому что без Джисона все ещё было непривычно. Он уже даже смирился с намерениями Чанбина, просто решил плыть по течению. Будь, что будет. — Что ты хотел сказать тогда на новоселье? — Это и в самом деле мучало Феликса весь день после. — Ты начал, когда мы встретились в коридоре, но так и не закончил. — Не помню уже, — пожал плечами Со. — Ты всегда говоришь необдуманные вещи? — усмехнулся Ли. Он придирался к каждой мелочи и стал замечать за собой, что прокручивает в голове все, что Со сказал когда-либо. И думал - зачем? Пытался ли он обезопасить себя? Оттолкнуть Чанбина? — Правда не помню. — Так же спокойно говорит Со и поднимается с дивана. Он приносит целлофановый пакетик и садится на то же место. Он выглядел немного расстроенно, хоть и старался сохранить невозмутимость. Феликс почувствовал себя виновато перед ним, все-таки Со старается как лучше, но Феликс порой не может сдержаться. Показать кому-то свою слабость очень сложно, выбор всегда падает на защиту. — Прости. Его шепот теряется за шуршанием, но Со услышал, он крутит головой «да ничего». — Хочешь, угадаю, какой ты купил рамен? Чанбин поднимает заинтересованный взгляд и прячет шуршащий пакет за спиной. — С говядиной. Ты всегда берешь его. Феликс не может не улыбнуться при виде округленных глаз Чанбина и губ, сложенных в удивленное «о». — И правда, — вздыхает он, пораженный. Достав шоколадное молоко он предлагает его Ли. Достает банановое и спрашивает, отведя взгляд. — Но на самом мой любимый рамен другой. Знаешь какой? Феликс сводит брови, о чем это он? — Рамен с тобой, — отвечает Чанбин уже подняв на него взгляд. Феликс сдерживает улыбку и качает головой, серьезно? Но скептик внутри все же тает от взгляда, полного любви и мягкой полуулыбки. Ли небрежно, одной рукой разлохматил его челку и облокотился на подушки сзади себя. — Что тебе еще нравится, Бинни? Ну, кроме рамена и бананового молока. Феликс захлопывает холодильник и падает на кровать. Он был из тех, кто долго противится любому вторжению в зону комфорта. Такие, как он, медлят и от этого казались, наверное, бесчувственным, надменным, но как и всем таким, Ли нужно было время. И он из тех людей, которые, приняв того самого ломящегося в их комфорт, окружают заботой и серьёзно настраиваются на отношения. Должно быть, Чанбин ему нравился сильнее, чем он думал. И только сейчас он смог впустить эти чувства и разобраться в них. Кажется, впервые они так долго разговаривали с друг другом, один на один. И, если бы кто-нибудь спросил, хотел бы Ли ещё такие вечера, хотел бы сейчас выглянуть из кухни и увидеть на диване макушку тёмных кудряшек, он бы ответил, что хотел. Да, точно хотел. И все вдруг показалось не таким сложным и невозможным. Любовь внутри прощупывается желанием видеть снова, ещё, всегда. Тяжело ответить на чувства, о которых ты даже не подозревал — так раньше думал Феликс. Но на самом же деле он просто боялся. Не заметить знаки внимания Со невозможно. Чанбин всегда любил его из далека. Через барную стойку, через Джисона, сидящего всегда между ними, через обыденные диалоги, через постоянную заботу и «у тебя все хорошо?» Но сейчас, в полной тишине, слыша лишь копошение Джисона на другой линии, тревога то накрывает его, то снова отступает. Бояться с одной стороны было нечего. О самом страшном отличии Феликса от всех Чанбин в курсе. И он принимает его и, судя по всему, любит. Феликс, смотря на стрелу, окольцовывающую запястье, протягивает это слово с упоением — любит, лю-бит. Значит, бояться нечего. Но вот так, когда он уходит в очередной вечер и выветривается смех, тепло — Феликсу снова одиноко и снова все кажется иллюзорным. Прошла неделя, и Феликс еще ни разу не заходил к Минхо проведать Джисона. Каждый вечер, как и сейчас, они созваниваются с друг другом. И болтают обо всем. Феликс рассказывал о Чанбине, Джисон о психотерапевте, который нанял для него Минхо, но он его на дух не переносит и пропускает сеансы, гуляя в парке поблизости. — Джисон, — усмехнулся Феликс, — а Минхо знает? — Да блин, — смеется в ответ Джисон. Все это так похоже на «а мама знает?» Хан не может отделаться от этой мысли. Он почувствовал себя заядлым прогульщиком. — Конечно, знает.

***

Джисон битый час убирался в студии, которую ему выделил Минхо. В его квартире было так много комнат и многие пустые, без мебели вовсе. Несколько горничных приходят раз в две недели, чтобы поддерживать там и еще в нескольких комнатах порядок. В них не входила комната Джисона. Он настоял на этом сам — рабочее, творческое пространство. Стены занимали распечатанные референсы, цитаты и мысли. Но все было не так красиво, как могло бы быть — она была захламлена. Джисон держит в руке огромный и по самый верх забитый мусорный мешок и выкидывает в мусоропровод. Относит чуть ли не полноценный чайный сервис на кухню и снова приходит в комнату. Он садится на пол, опершись о белую стену сзади себя. «Что я сейчас чувствую?» — спросил себя Джисон. «Ничего я не чувствую. Я чувствую себя ужасно, как и всегда, без особых причин», — ответил он сам себе. Такую практику ему сказал психолог Кан проделывать столько раз, сколько меняется его настроение. «Так ты научишься себя слышать, Джисон. Слышать свои эмоции. Это поможет избежать их накопления и сдерживания». О каких накопления мог думать Джисон в этот момент, так это о денежных. Сколько он берет за вот такие бездарные сеансы? Минхо ему не говорил. Увиливал от ответов, игнорировал вообще тему денег. — Мне больше хотелось бы поговорить с тобой на тему терапии, Сони. Это важнее. Если ты, конечно, этого хочешь. Джисону не хотелось. Ещё ни разу не захотелось. Знал, что если начнет — расстроит Минхо. Психолога Кан он ни во что не ставил. Однако, эта практика с вопросом, как и любой мусор, застрял в голове. Джисон и правда спрашивает себя время от времени: «что я чувствую?» «я чувствую, что отстой ты полный, психолог Кан» Спрашивает, чтобы ещё раз убедиться — ничего ему уже не поможет. Ходить он, конечно, не сам решил, может от этого и были все проблемы? Минхо подводил к разговору постепенно, занимая им вечера, пока они оба расслабленные сидели в ванной, пока смотрели на звезды, устроившись на крыше, в полудреме, заканчивая обязательно словами о том, что он очень любит Джисона. Даже в периоды его перепадов Минхо повторял эти слова — Хан в это время поддавал их большим сомнениям. Ведь из-за перепадов он творит обычно много необдуманных вещей. Импульсивность, суицидальные мысли — это навсегда с Джисоном. Но самое страшное для него было то, что он может втянуть в это и других людей. Это может повлиять на финансовую сторону, на близкие отношение, на чужое доверие, на всю оставшуюся жизнь. Эти периоды наступают незаметно, и из-за этого Джисон не может разграничить — накрыло его так или же все хорошо, это просто он. С Минхо они внесли ни то в их отношения, ни то в его поведение стабильность. Вместе в спокойной атмосфере, сидя на крыше или в ванне, Джисон уже не помнит, они определили список вещей, которые можно делать в срывы и список вещей, которые делать нельзя. — Например, красить волосы — можно, — Минхо поцеловал его в лоб и провел по отросшим русым прядям. Джисон слабо улыбнулся, и в следующий миг он заметил, как взгляд Минхо чуть помрачнел и уголки губ опустились вниз. Он провел по его ладони и оставил пальцы на предплечье. — Причинять себе боль — нет. Набить тату, сделать пирсинг — можно. Пойти гулять ночью, нарваться на неприятности, улететь на последние деньги — нельзя. И так ещё очень-очень много самых разных можно-нельзя вещей. Джисону так и правда стало проще. Он знал, что так не причинит никому вреда. Спустя время, после моментов рефлексии, Джисон ни от Минхо, ни от себя скрывать не стал — самая первая мысль о том, как удовлетворить потребность ярких эмоций, была всегда селфхармом. Но не в том более привычном и очевидном смысле. Хан предпочитал реагировать на все бурно, эмоционально, так, чтобы к концу дня опустошённым упасть в кровать. Единственным минусом во всем этом было выгорание. Эмоции отключаются, и все, на что он был способен, это лежать целыми днями. А потом в голове происходит рой навязчивых мыслей — а не махнуть ли в Японию? Не покраситься ли опять в темно-синий? Не обновить ли все проколы и пирсинги? Не набить ли рукав? Не выйти ли в центр Сеула, после выпитого соджу и не напороться на что-нибудь нестандартное, бодрящее такое? А не взять ли и не бросить всё это? И самое абсурдное во всем этом то, что эти все мысли и желания — иллюзия. Когда-то Хан думал, что ему это все на самом деле нужно. Разграничить состояние при обострении и без него, нормальное его состояние, порой, бывает невозможно. И, поговорив об это всем с Минхо, услышав слова поддержки и понимание, Хан даже поверил в магию терапии. Его почти убедили. Но никакой магии не было, да и не должно было случиться, Джисон осознает собственную незрелость, (да кто такой этот психолог Кан, чтобы ещё раз ему об этом напомнить). Психика пластична, подвижная, изменчива, об этом психолог Кан говорил тоже. Хану хотелось верить. После нескольких сеансов Хан начал вести блокноты. Блокнот, что всегда валяется на дне рюкзака, на случай какой-то волнительной встречи. Блокнот для мыслей перед сном. И блокнот с памятными моментами. Последний Джисон ведёт по собственному желанию, чтобы занять руки, когда мыслей чересчур много, и это, с одной стороны, было увлекательно — запечатлеть какие-то дни, писать заметки о Минхо, что-то о Феликсе, писать, что он делал и что увидел. Сначала на сеансах они говорили на отвлеченные темы: взгляды Джисона на то, на сё. Это сбивало с толку. И именно тогда и случился один и единственный раз, когда они с Минхо поговорили о терапии. — Все нормально, Джисон-и, так и должно быть. Вы притираетесь друг к другу. Без этого качественной терапии просто не быть. Джисон в этот же момент все и осознал, и так бы в лицо Минхо и сказал, чтобы он, наконец, прекратил пускать деньги на ветер. На сеансах Джисон плел пургу о том, что в детстве на него забили родители, никто не обращал на него внимания, он вырос нелюбимым, нежеланным ребёнком. Карандаш в руках психолога Кан восторженно гулял по блокноту. Хан этого человека презирал. Хана раздражала его лысина на затылке, синяя рубашка и коричневые туфли, его доброжелательная улыбка и попытки копировать манеру речи. Как-то раз Джисон остановился прямо у центра. Огромного здания в зеркальной, современной отделке. Подумал немного и развернулся в сторону парка. Он не хотел скрывать от Минхо, что ходить туда больше не намерен. Но он так же не хотел расстраивать его. Две взаимоисключающие друг друга вещи тянули его из стороны в сторону. Джисон, покинув комнату, спускается в ванную. Его любимыми местами, несомненно, стала крыша, спальня и ванная. Для Джисона с детства она ассоциировалась с комнатой без отделки, со страшной плиткой, выглядывающим счётчиком, маленьким пространством и холодным полом. Здесь же все было идеально. Большая ванная и рядом душевая, светлая плитка, отделка под дерево. Джисон любил это место ещё потому, что, как оказалось, вода очень расслабляла и успокаивала, давала время обо всем подумать. Хан ничего не включал на фон и слушал лишь звук воды, льющейся из крана. Это был один из дней, когда думать вообще ни о чем не хотелось. В ванну проникает приятный древесный запах. Минхо любил свечи с подобными ароматами. У него были разные свечи, и, что самое главное, они и правда все пахли по-разному: лес после дождя, горячий хлеб. Прислушавшись, Хан слышит приближающиеся шаги к ванне и невольно вжимает голову в плечи. Это заставляют сделать воспоминания из детства и сеанс у психолога, на который Джисон не пошел. Они встречаются довольно долго, к тому же, теперь и живут вместе, но старые раны не дают покоя. Минхо садится у ванны и чуть наклоняется для поцелуя — обычное приветствие и прощание. Джисон затаивает дыхание и чуть напрягаться, он думал, Минхо сейчас спросит про психолога Кан, а он либо вспылит, либо начнёт что-то совершенно невнятно рассказывать в свою защиту. — Как твоя история, Сони? Джисон почувствовал, как резко и неестественно он обернулся. Ему же не послышалось? Хан откидывает голову назад, вспоминая ту безумные арку, в которую завёл персонажей. — Я пока в ступоре. Минхо по-доброму смеётся, облокотившись локтями о бортик ванны. — Ты часто так, говоришь, что в творческом кризисе, а потом садишься и все расписываешь за несколько часов. Ли смотрит прямо в глаза, тепло, как всегда, с любовью. Только благодаря Минхо Джисон ощущает её так ярко, может с легкостью определить. — Ты прав, — усмехается Хан, — как в голове складывается полная картинка, я всё записываю. — И я уверен, сейчас все будет так же, — Минхо улыбается и оставляет поцелуй на лбу. Джисон не даёт ему снова отстраниться, ловя за подбородок. — Может, зайдёшь? Кожа поначалу покрывается мурашками от резкой смены температуры. Минхо, запрокинув руки на плечи, вовлек его в тягучий, медленный поцелуй, руки Джисона то оставались на уровне талии, то перемещались на бедра. — Наконец-то ты расслабился, Джисон-а, — улыбаясь, проговаривает Ли. Минхо прижимается к нему в плотную, чтобы достать скраб для тела. Круговыми, массажными движениями он распределяет по всей спине и плечам. — Я знаю, что ты пропускаешь сеансы, и если ты все же об этом все это время так волновался, то знай, что я не сержусь на тебя. Мне просто не за что, — Минхо оставляет на шее поцелуй. — И я не настаиваю на разговор, просто хочу, чтобы ты расслабился. Ты… ты ведь не хочешь поговорить об этом сейчас? Минхо берет в руки немного пены и оставляет на волосах. Джисон качает головой «да, не хочу». Минхо проводит по волосам, зачесывает их назад, пока Хан льнет к плечу, оставляет несколько поцелуев на ключицах и, повторив за Минхо, так же берет в руки немного пены. Он вытягивает его волосы вверх, и те послушно выстроились в ирокез. Минхо целует образовавшуюся улыбку и спрашивает, неужели он и правда так забавно выглядит.

***

Когда они только окончили университет и перестали так часто встречаться как прежде, Со ощутил пустоту. Он так скучал. Казалось, откуда бы взяться этим чувствам, может, он скучает по всей их компании? Скучал, но к Феликсу ощущал всегда привязанность, нужду заботиться о нем. Чанбин так часто оказывался невольным слушателем диалогов Феликса с Джисоном или Чонином, так что казалось, с ним разговаривал именно Ли. Видя его улыбку, Со убеждался, что с ним все хорошо, видя как он делится своими переживаниями — успокаивался. Растяжка «просто люби» все ещё маячила перед глазами. Чанбин даже спросил у Чонина где они купили такую. Тот ответил, что не помнит уже, то ли нашли, то ли Хёнджин где-то откапал. Но вот она будто дала надежду. Чанбин крутил в пальцах второй ключ от своей квартиры. В их последние встречи Феликс стал вести себя намного спокойнее. Он улыбнулся ему в прошлый раз и позапрошлый, когда он пришел. Так, как это делал раньше. Искренне и просто. «Бинни, я ни разу не говорил этого, но мне и правда было весело в тот день и каждый раз, когда ты приходил. И я не говорю это от безысходности, просто подумал, что ты, как и я, устал от неопределенности. Давай начнем все сначала. Наверное, переслушав это утром я сгорю от смущения и удалю, так что послушай все внимательно и хорошо. Мне не хватит смелости сказать это, когда увижу тебя снова» < 00:30 > (2:40 аm) Чанбин переслушивал это голосовое сообщение два, если не три раза в день. Он думал о том, неужели у него получилось? Он добился его чувств снова. И в будущем, наверняка, придется еще очень много раз, но таким уж был Феликс. И Чанбин теперь к этому готов, ко всему готов, что представляет из себя жизнь с Ли. Он позвонил в дверь и оттуда выглянула макушка пшеничных волос. Чанбина впускают, он делает шаг вперед, и только он хотел показать из-за спины то, что долго планировал и за что так волновался, Феликс его перебил: — Ты ужинал? Можем вместе сходить куда-нибудь. Не услышав ответ, Ли оборачивается к нему и непонимающе смотрит. И Чанбин решается. Он показывает из-за спины плюшевого цыпленка со свисающим ключом на шее. — Ликси, ты переедешь ко мне? Момент ожидания. Самый тихий момент. В такой хочется сбежать, чтобы никогда не узнать, что он ответит, чтобы перестать гадать, что он может ответить. Самый тихий момент подобен морю в шторм. На душе неспокойно и вряд ли когда-нибудь уже будет. Феликс бросается к нему в объятия, Чанбин проводит по спине и зарывается пальцами в пшеничные волосы. Чанбин сбит со счету, пытаясь понять, сколько раз он выпадал из реальности, смотря на Ликса. Он был абсолютно заворожен тем, как лучи закатного солнца падали на веснушчатые щеки, то, как сияла улыбка на его лице. — Ты что-то сказал? Феликса едва заметно закатывает глаза и тянет его за руку. На секунду сердце пропускает удар. Чанбин так привык держать дистанцию из-за чувства повышенной внимательности к Феликсу, к его интересам, к его ориентации, что совсем забыл, как важно спрашивать напрямую, что ему нравится. Чанбин думает о том, что обязательно поговорит с ним об этом позже. Они бегут по мосту, ощущая прохладу вечернего воздуха, учащенное сердцебиение и свободу. Со просто следует за ним, держа его ладонь в своей, и все остальное становится неважным. Они останавливаются у светофора, Ли смотрит с восхищением куда-то в сторону и произносит еле слышное «успели». Чанбин оборачивается и видит закат, наверное, самый лучший в своей жизни. Столько красок, солнце заходит за горизонт, по небу тянутся полосы из оранжевого, розового и лилового. Дни вместе освещают лучи редкого солнца. Смольные волосы Чанбина по утрам были взлохмачены и вились больше, чем обычно. Феликс аккуратно наматывал одну за другой на палец. По утрам оба заваривали кофе. Чанбин украдкой бросал на него взгляд. Смотрел на сонного, задумчивого. На то, как он жмурил глаза от слишком яркого солнца, на то, как пшеничные волосы падали на глаза. И думал о том, как ему повезло. Один из дней они провели лежа на траве — устроили своеобразный пикник. Феликс напевает под нос, пока достает из упаковки чизкейк и сладкую клубнику. — Ликси, смотри, — говорит тихо Со, указывая на реку. Феликс оборачивается и видит бесчисленное количество цыплят, которые за мамой уткой заходят в воду. Все серенькие, совсем маленькие и неуклюжие. — На тебя похожи, особенно с этим цветом волос. — Хихикает Чанбин. Феликс цокает показательно и протягивает Со чизкейк. Розовое небо придает пикнику оттенок свидания, романтичности. Чанбин плел венок из одуванчиков. Феликс невольно улыбнулся, наблюдая за ним. Это была уже третья попытка Чанбина. Вдали, по ветру, плывут мыльные пузыри. Феликс наслаждается тишиной, и, хоть к вечеру стало чуть холодней, уходить не хотелось, оставалось цепляться за все, чтобы продлить момент. Неожиданно Чанбин накидывает ему на плечи свою джинсовку и спрашивает, не замер ли он. — Я нет, а вот ты в одной футболке, Бинни, пойдем лучше домой. Чанбину греет сердце это слово, домой. Солнечные просветы освещают кухню. Феликс не знает места более уютного, чем кухня Чанбина, что выходила на солнечную сторону. Чанбин заварил горячее медовое молоко с земляникой, разлил его по кружками и предложил посмотреть что-нибудь. Феликс перебирается с пледом и теплой кружкой на диван и смотрит, что же там на ноутбуке включает Чанбин. Феликс всегда хотел любить и быть любимым. Без страсти и безудержного влечения. С простыми жестами и вниманием «давай сидеть дома, заниматься своими делами на противоположных концах дивана, а как только наши взгляды пересекутся, тепло улыбаться друг другу», «я сделал чай, как ты любишь», «давай сходим на фестиваль, постелив плед, посмотрим романтические комедии». И все это дарил ему Чанбин. Рядом с ним Феликс почувствовал любовь внутри себя. И она явилась сразу же под утро в виде подвески на шее Чанбина - сердцем с зашитой ранкой с боку. Они сидели как обычно, на диване в зале, Со смотрел какое-то шоу, Феликс читал книгу, одолженную у Хёнджина. Но запах после душа сбивал с толку. Феликс поднимает из-за книги взгляд на растрепанные темные кудряшки и немного уставший взгляд. И, отложив на сегодня чтение, ластится к его щеке, трется о теплую кожу. Его окутывает свежесть, такой уже знакомый запах геля для душа. Чуть отстранившись, Феликс видит, как тот опустил взгляд, задержав дыхание. Чанбин выглядел смущенно, не знал, что делать. Феликс придвинулся чуть ближе, так, что их колени соприкасались. — Я не спрашивал раньше, — говорит Чанбин. Он поднимает взгляд и встречается с мягкой улыбкой своей родственной души. — Как я могу касаться тебя? Ли привстает на кровати и, взяв руку Чанбина за запястье, проводит по своим волосам. — Просто побольше гладь, — отвечает Феликс. Его голос настолько глубокий, низкий, что у Чанбина только от него одного спирает дыхание. Как только его руку отпускают, он скользит ей вниз, приглаживает волосы на затылке, считает позвонки. Наверное, он ошибся, сравнив свою родственную душу с пушистым цыпленком, Феликс был котом, нуждающимся в постоянной ласке. — Что-то еще? — подталкивает его Со к продолжению, увидев легкое смущение на щеках. Ликс водит кончиками пальцев по тыльной стороне его ладони и кивает. Чанбин провожает взглядом каждое движениями, уловив мелкую дрожь Ли, он уже думает остановить его, оставить на потом эту тему, как он будет готов. Феликс позволят коснуться колен лишь подушечками пальцев, а потом, смутившись, обхватывает ладонь Со и прячется за ней. — Щекотно. Чанбин улыбается, пока в голове нет ничего, кроме мило-мило. Он пропускает через пальцы пшеничные пряди, гладит большим пальцем порозовевшую кожу у скул. — Хорошо, я запомню, — Ли на это хихикает и кладет голову на его плечо, — спасибо, что доверяешь мне, Ликси.