Как пазлы

Сынмин неспешно шел под тенями колыхающихся крон деревьев. Только наступила осень. Её прохладный ветер лохматил чёлку, шёл под руку с освежающей прохладой. Сынмин останавливается у китайской академии Чонга и прикрывает глаза. Иногда ему хотелось раствориться бесследно, исчезнуть, чтобы никто его не искал и ничего от него не требовал. Китайский Сынмин не любил. И совсем не из-за болтливой Юны — до того привычной, что это временами и не особо раздражало. Они знают друг друга с детства из-за случайно завязавшегося общения их мам. Не хотелось идти из-за нудного преподавателя Шин, который, кажется, давно из-за своей работы выгорел. Смотря на него каждый раз, на его уставший вид, полное безразличие к ним, Сынмин всё больше боялся выгореть из того, что когда-то любил. Это казалось чем-то таким непоправимым и ужасным. С опаской представляя этот момент, Сынмин видит себя на краю пропасти. Он каждый день без сил заваливался домой с горой заданий, три раза в неделю ходил на китайский, а в субботу утром слышал по телефону от мамы привычную фразу: «учись хорошо, Сынмин-а». В такие моменты он терял не то, чтобы цель и амбиции к будущей специальности, а в принципе желание продолжать существовать. Похвала от преподавателей до поры до времени была позитивным подкреплением и причиной приподнятого настроения, но видя своих друзей с соулмейтами, он понимал, как это странно. Их счастье вырывалось наружу, его можно было увидеть, почувствовать. Сынмин всегда обращал внимание на то, как Хёнджин смотрит на Чонина, как Минхо улыбается Джисону. Сынмин же свою радость от одобрения его «целеустремлённости» — следования чужим ожиданиям, причём очень успешно, хранил внутри. — Сынмин, у тебя всё в порядке? — спрашивал неизменно Чанбин, когда Ким был уж совсем неразговорчив и будто неживой. — Да, всё отлично, просто немного устал. Усталость подбиралась к векам. Под давлением они всегда закрывались. Опускаются руки, и в голове бушевал ветер, подгонял опавшие листья. — Сынмин, это ты опаздываешь или я вовремя пришла? Кажется, они вдвоём опаздывали на китайский.

***

В спортивный зал пролезли редкие лучи солнца. Физкультура в середине учебного дня ощущалась совсем уж хуже некуда. Но обгоняющий его Джисон заставляет взбодриться. — Им стоит остановиться, — придерживаясь за бок, говорит Чанбин. — Ты ведь знаешь, что это почти невозможно. Эти двое… — вздыхает Чонин. Горло горит, становится все сложнее дышать. Сынмин уверен, что если на секунду прикроет глаза, то тут же упадёт. Но он любил это ощущение. Оно будто вселяло в него жизнь. Соревноваться с Джисоном было гиблым делом, но не проигрышным. Да, у Джисона подвижная работа, благодаря чему и физическая подготовка у него определённо лучше, но их общая слабость - это иммунитет. Они оба часто болели. У Джисона почти каждую осень ячмень, у Сынмина - осенняя простуда, которая проходит лишь после зимы — и это их объединяло. Оба хотели показать, что они намного сильнее, оба хотели что-то и кому-то доказать. Бег на выносливость на физкультуре превращался в их личное состязание. Никто на это больше не подкидывался, а вместе они на физкультуре появлялись не часто. В жилах кипит кровь, Сынмин понимает, что всё-таки жив. Как только раздается свист, они оба замедляются. Оба тяжело дышат и еле плетутся позади своих групп. Сынмин краем глаза может видеть испарину на лбу Джисона и подобие облегчения на лице. Сынмин знает, что выглядит так же. Он толкает Хана в плечо на сколько хватает сил и улыбается. — Да что с вами не так? — появляется между ними Чанбин, — в могилу друг друга сведете. Оба, ничего не отвечая, пытаются восстановить дыхание. Это чувство течения жизни Сынмин мог разделить только с Ханом. В какой-то степени он был ему благодарен за это. Когда-то Сынмин хотел спросить: «зачем тебе это, Джисон?» Но боялся услышать в ответ свои страхи и мысли. Хоть это и было нелепо, как-то Ким об этом задумался. Но он не будет лезть в душу — даже если Ким так и не сможет понять Джисона в этом плане, это нормально. На перерыве Сынмин садится у подоконника на втором этаже. Отсюда недавно убрали автомат с едой, и все будто забыли о существовании этого места. Тут осталась лишь одинокая лавочка, на которую Ким как раз и сел. Он не достаёт конспект и не включает телефон. Его завораживало то, что он видел. Романтизация или сентиментальность, но Сынмин чувствует себя в каком-то в фильме и, наверное, он находится за кадром. На втором этаже всегда кипела жизнь, вечный час пик из-за расписания, которое там висело. Сынмин видит, как двое соулмейтов идут наперекор быстрому потоку, с проводными наушниками, одними на двоих. Видит, как Чонин лишь одними губами что-то говорит Хёнджину и идёт вслед за преподавателем. Замечает Минхо и Джисона и даже не хочет думать, чем эти двое занимаются в часовой перерыв. Замечает Чанбина, но вот, их взгляды пересекаются, и Со направляется к нему. — Чего один тут сидишь? — Да так, — пожимает плечами Сынмин. — Мне кажется, с возрастом ты становишься всё более задумчивым. Сынмин наклоняет голову к коленям и зачесывает назад русые волосы. — Посмотри в толпу, Чанбин. Что ты видишь? — Людей? — почему-то с вопросительной интонацией отвечает Со, облокотившись о подоконник. — Вы там опять с Чонином до ночи играли? — спрашивает Чанбин, собрав брови к переносице. — Я думаю, что стал наблюдательнее, Чанбин. — Нет, ты был таким всегда. Странные вещи говорил тоже всегда. Со треплет его по голове и усаживается рядом. — Так в какую игру вы засели с Чонином? Я тоже хочу. Сколько Ким себя помнил, он всегда любил наблюдать за людьми и анализировать их отношение друг с другу. Развив насмотренность, Сынмин всегда одерживал победу в спорах с Хёнджином, какая пара в дораме всё-таки будет вместе. Чувства, эмоции — это не так уж и сложно. Сынмин много размышлял над этим, и внезапно любовь для него предстала в виде двух цветов, что соединяются цепочкой. Это было настолько ново и неожиданно, что Сынмин поначалу даже испугался. Он оглянулся по сторонам, но с таким же удивленным взглядом ни с кем не встретился. Ким снова и снова в голове прокручивал тандж, будто это 3D модель в экране компьютера. Одолевали смешанные чувства. Представление снизошло ниоткуда, потрясло до мурашек по всему телу. Кажется, Сынмин даже вздрогнул, но никто ничего не заметил. Вполне логичное предположение, что здесь его соулмейта не было. «А где же ты?» — повис немой вопрос. Наивный вопрос так и сквозил подростковой мечтательностью. Сынмин прячет голову в сложенные руки и улыбается только при одной мысли о том, как его соулмейт, наверное, удивился. Сидит он в небольшой квартирке с видом на Эйфелеву Башню или в доме, наполненном цветами где-то в Испании, в Австралии покоряет волны или же в Сеуле пьет айс американо, зачитываясь любимой книгой. Он может быть где угодно. Но это их не отдаляло друг друга. Сынмин верил, что его родственная душа почувствовала то же самое. Он может наблюдать из окна любую страну, любой вид, но сейчас его соулмейт смотрит только на слияние двух цветов в своей руке — на тандж Сынмина — и гадает, что же с этим делать. Эта мысль веселит Сынмина. «Пожалуйста, улыбнись тоже, мы ведь обязательно встретимся, и ты мне должен будешь рассказать забавную историю о том, как мой тандж затмил Эйфелеву Башню, вкус американо и чувство свободы, с которым ты рассекаешь волны…»

***

Блеклый свет освещал аудиторию. Китайский мог бы быть таким же скучным как обычно, если бы не отсутствие преподавателя Шин и всех его вещей. Юна пододвинула свою тетрадь с наспех выведенными карандашными буквами. кто это?

не знаю… новый учитель?

— А где учитель Шин? — спрашивает девушка смотря в спину их новому преподавателю. — Говорят, уволился, — продолжая выводить на доске иероглифы отвечает он. этот учитель странный

я его видел у подоконника

он читал

— Может, представитесь? — подбирая щеку рукой, продолжает Юна. Учитель, будто опомнившись, произносит чуть слышное «аа». И оборачивается. — Я Бан Чан, можно просто Чан, — улыбается он. — Учусь в СНУ. Чан заканчивает и кивает в сторону девушки. — Пак Юна, — с толикой презрения отвечает та, — учусь в Ихва, факультет искусств. Сынмин рассматривает синюю рубашку с закатанными руками, выпрямленные темные кудряшки и ловит странно чувство того, что этот образ кажется ему знакомым. Почувствовав слабый удар под бок, Сынмин отмирает. — Я Ким Сынмин, учусь в Ёнсе. — Это всё? — наклонив голову, спрашивает Чан с неугасшей улыбкой. — Еще… — задумывается Сынмин и поворачивает голову к окну. — Я не вижу смысла в таких разговорах. — Вот как, — усмехается Чан, — если бы только люди искали смысл, во всем, что они делают… Пройдя к подоконнику, Чан просит прочитать, то, что он старательно вывел мелом на доске. От Чана веяло прохладой и свежестью. После окончания занятия и после того, как ушла Юна, Сынмин остановился в дверном проёме. Чан высохшей тряпочкой разгонял по доске мел. — Её нужно намочить. — Останутся разводы, к сожалению. Чан отложил тряпочку и повернулся к Сынмину. — Ким Сынмин, да? Сынмин кивает. — Увидимся на следующей неделе. — Спасибо за занятие, — кланится Ким и, взглянув мельком на образовавшуюся улыбку на лице Бан Чана, выходит из кабинета. Сынмин стоит ещё немного под козырьком академии, то ли надеясь встретиться с учителем, то ли дожидаясь, пока утихнет дождь. Но как только не происходит ни того, ни другого, Сынмин прикрывает голову рюкзаком и делает шаг, оказываясь тут же под проливным дождём. Капли падали на руки, редко на лицо, Сынмин подумал о том, что впервые не замёрз в постоянно проветриваемом кабинете. Холодные капли остужали кожу, пока Сынмин дожидался автобуса. Вытащив дома все тетрадки из промокшего рюкзака, Сынмин с облегчением выдохнул. Всё тетради были целы. Задержав взгляд на тетрадке по китайскому, Сынмин ощущает какое-то предательство. Он всегда относился к нему с презрением. Делал его на часовых перерывах в университете, учил слова по вечерам через силу. А сейчас он на неё смотрел, смотрел, будто пытаясь выжечь там дыру. Сынмин впервые открывает тетрадь дома, произносит вслух слова, на которых его исправлял учитель Бан, делает часть заданий, так и не встав с пола. И совсем медленно её закрывает, страницы одна за другой перелистываются, мелькают синие чернила, таблицы, текстовыделители. — Чем я вообще занимаюсь? — вопрос тонет в тишине, Сынмин опускает голову на разложенные другие тетрадки и прикрывает глаза. От учителя Бана веяло прохладой, но в кабинете было теплее, чем обычно. — Сынмин, прочитай пожалуйста. — Джин шу бла-бла джин шан ши нио бла-бла. — пробубнил Ким и послышался смешок от Юны. — Отлично, — со слишком уж довольным видом кивнул Чан и развернулся к доске, — теперь разберёмся с бла-бла-бла. Под каждым иероглифом заскрипел мел. Стружка осыпалась вниз на жёлтую тряпочку и окрашивала также в белый кончики пальцев. — У воды мы познаём рыбу, в горах мы познаём песни птиц, — прочитал шёпотом Сынмин. Учитель Бан продолжил объяснять слова, которые до этого представлялись бла-бла. Сынмин торопливо за ним записывал. На него даже Юна обернулась, почувствовав, что-то не то. Они вдвоём не разделяли большого интереса к китайскому, поэтому это, конечно же, её удивило. Но Сынмину было интересно слушать лишь то, что говорит Чан. Сегодня его льняная синяя рубашка сменилась на бежевый. Сухая тряпочка на влажную. И цвет лица Сынмина на розовый, когда они столкнулись в дверном проеме. Учитель Бан как раз возвращался в кабинет, а Сынмин как обычно чего-то ждал после окончания занятия. И, наверное, это стало для Чана уже привычным делом. Он никак не реагирует, ничего не говорит. Тянется к верху доски, стирает объяснения из мела. — Спасибо за занятие, — подпирая плечом дверной проем, говорит Сынмин. — Спасибо, что слушаешь, — подав чуть корпус вперед, отвечает ему Чан. Сынмин кланится в ответ. Чан остановился у своего излюбленного места — подоконника, заставленного чаем, учебниками и книгами. Сынмин рассматривает его подтертые на коленках серые джинсы, кланится и выходит на улицу, прижав рюкзак к груди.

***

Китайский имеет удивительную силу над Сынмином. В нем он растворяется и теряет счет времени. Сколько бы раз он не говорил, что терпеть его не может, китайский за столько-то лет стал рутиной, и заменить его на что-то было едва ли возможно. Сынмин прописывает первые пять слов. По каждому слову две строки — итого десять. После он закрывает листком написанный перевод и пишет их по новой. Произносит все пять слов вслух и прописывает заново. Следующие пять слов. Произносит вслух, пока не запомнит и прописывает все десять, пока не получится, пока результат не будет близок к идеалу. Следующие пять слов и так по кругу. На завтра из ста слов, он будет помнить только пятьдесят, послезавтра двадцать пять, на следующей неделе пять. Поэтому изо дня в день зубрежка повторяется. Сынмину иногда казалось, что именно китайский проложил начало бездушному заучиванию, которым он уже живёт сколько себя помнил и бросить принимает тщетные попытки. Сынмин слишком привык, понимание чего-то нового равнялось с терзанием себя, вбиванием в голову, пока оно не уляжется, пока от усвоенного не начнёт тошнить. После и сил ни на что не остаётся. Следующий день начинался с пяти слов, по каждому слову две строки — итого десять.

***

— Отступай, отступай. — А-а, я умер. — Джисон, не отвлекайся, — вскакивает с дивана Феликс и обходит его со стороны, где лежал телефон экраном вниз. — Кто тебе там пишет постоянно? — Минхо котов своих отправляет, — отвечает Джисон, не отрываясь от игры. — Хиллер, ты где? — заваливается набок Сынмин в ожидании Чонина. — Минхо у родителей? — Не-е, обычно эти фото от его родителей. Феликс спрашивает, можно ли ему посмотреть, Джисон кивает и комната тонет в его заливистом смехе. Хан хмурится и пытается заглянуть в телефон, но его опережают сначала Чонин, потом Сынмин. Джисон выхватывает из рук последнего свой телефон и смотрит на обмазанного в маске Минхо. — Тут не только коты, Джисон, — смеётся Чонин. Хан рассматривает фотографию чуть ближе. Вопросов по поводу фотографий Минхо у него всегда было очень много и лучшим выходом из всего этого было посмеяться. — Доставка, Хёнджин или Чанбин? — подрывается с места Чонин как только раздается звонок в дверь. — Доставка, — говорит Джисон. За шумом скважины, открывается дверь, и комната ненадолго погружается в шуршание куртки. — Судя по тишине, это Хёнджин, — усмехается Сынмин. И все трое выглядывают из-за ширмы, чтобы заглянуть в коридор. — Я был прав, — увидев обнимающихся Чонина с Хёнджином, Джисон садится снова на пол. — Доставка для Чонина. — Я прям чувствую присутствие Минхо, — вздыхает наиграно Феликс на слова Хана. "От людей, которые нам нравятся, мы всегда перенимаем что-то", - думает Сынмин. Это тоже было любопытным наблюдением. Его друзья, обретшие соулмейтов, немного изменились, вели себя в некоторые моменты по-другому. Сынмин не мог точно сказать про Джисона, потому что плохо знал Минхо, но Чонин стал открыт для общения, перестал зацикливаться на своём статусе старосты благодаря поддержке Хёнджина, ну и, конечно, он стал на пару с Хваном есть снеки в часовые перерывы. Хёнджин же стал подражать пусанскому диалекту и иногда, скорее в шутку, чтобы разбавить атмосферу, копировал манеру общения Чонина. Она специфичная и полностью отличалась от тембра голоса Хвана. "Но что-то всегда остаётся неизменным!, - думает Сынмин, наблюдая за Феликсом с Джисоном. Они бросали попкорн из чашки, пытаясь попасть в кружку на столе. Пока никто не попал, и попкорн постепенно скапливался на полу и на столе. Порой Ким просто не представлял, что бы они делали без друг друга. Позже в комнату заходят Чонин с Хёнджином. Они играли ещё несколько часов, где-то в промежутке между этими часами приехала доставка. Сынмин ел горячий камджатан, слушал жалобы Чонина на очень странных преподавателей из их института, смешные истории Джисона из магазина, и внутри стало очень тепло, как бывает, когда они собираются все вместе по выходным. Сынмин никогда не признается в том, как он любит эти ленивые вечера. Из горы учебников его могут вытащить только они, и Ким никогда не пожалеет об этом завтра. «Сынмин-а, скажи мне, ты это для себя всё делаешь?» — спросил когда-то Чанбин на пороге его дома. После того, как Сынмин крикнул ему что-то вроде «оставь меня уже в покое», он всерьёз задумался над словами Со. По ту сторону телефона Сынмин всегда слышал «учись усердно, сынок», «постарайся ради нас», «почему не 5?», и он учился, и он старался. Ходил на нелюбимый всей душой китайский, брал дополнительные задания. Делать всё и делать на отлично — он взял себе за правило, если не за цель жизнь. И в тот день что-то несомненно повернулось из-за слов Чанбина. Сынмин испытал огромное потрясение. Для кого всё это было? Разве не он вправе решать, что делать с собственной жизнью? В конце концов это и правда всего не стоит. В конце недели он всегда чувствует себя на грани. Лежа на постели и сверля взглядом потолок, казалось, голова раскалывалась на части, ноги и руки не слушались, казались чугунными. Сынмин задумался о том, что неужели он и правда должен лезть из кожи вон, только чтобы оправдать чужие надежды? Цель показалась очень призрачной. «Теперь будем учить тебя отдыхать, Сынмина-аа», - с джойстиком в руках, сказал ему как-то раз Феликс. Фраза показалась настолько странной и забавной, если не оглянуться назад. Многие люди отдыхают за чтением, за любимым хобби. Джисон рисует, Хёнджин гуляет по новым местам, освобождая голову от мыслей, Минхо бегает, Чонин и Феликс играют. У Сынмина из постоянного было только одно: в выходной пялиться в потолок и спать. На хобби это едва ли было похоже. Получается, Сынмин и не отдыхал вовсе. Это казалось таким странным, казалось бы, естественная вещь, но её отсутствие может пагубно сказаться на здоровье. Неужели он совсем безнадёжен? Сынмин в прошлом году подошёл к поиску хобби со всей серьезностью, но так ничего для себя не нашёл. Он читает так же, как читал до этого, играет иногда с Чонином, и эти иногда стали ещё реже с появлением Хёнджина в жизни Чонина как соулмейта. Сынмин стал чаще играть с Феликсом, и, как он решил для себя, дело было в разнообразии. Сынмин повторял себе, что этого вполне достаточно, он справится и он ни за что не будет больше перерабатывать. Не допустит того, что навязчивые мысли возьмут над ним контроль. Теперь нет. Он доедал остывший камджатан, смеялся с рассказов Хана и ни о чем не жалел. И дорожил каждой минутой, что было редкостью.

***

— Как долго вы собираетесь за мной идти? — Наш друг так долго ходит в китайскую академию, а мы даже не знаем где это, разве это не странно, Сынмина-а? — идёт Чанбин впереди Сынмина и Чонина, размахивая руками. Киму страннее этого казалось ещё очень много вещей, так что ответом было бы «нет», если бы Чанбин не продолжил свой монолог и дальше. — Мы собираемся это исправить, да? Чонин? — по-заговорщически он останавливается и берет Чонина под локоть. Тот даже не сопротивляется. — Конечно, — кивает Чонин, которого заманили сюда бесплатным обедом. — А ещё ты, Сынмин, говорил, что прошлый учитель уволился. Какой преподаватель у тебя сейчас? — задаёт вопрос Со, приготовившись анализировать его ответ, мимику — всё вместе. — Чанбин, тебя слышно на всю улицу, — натянув капюшон на глаза, ноет Сынмин. — Мне учителя китайского представляются милыми дедулями с седой бородкой, — смеётся Чонин? как они доходят до старого здания с облупленной штукатуркой. — Ну вот такие примерно они и есть, — усмехается Сынмин. Он осматривает здание, заглядывает в окно первого этажа, где они обычно занимались и замечает силуэт Чана. — Вот мы и пришли. Пока, до завтра. Друзья ещё некоторое время смотрят ему вслед. И Сынмин, всем телом это чувствуя, оборачивается, может так, наконец-то придут в себя и отправятся в ближайшее кафе. Во времена, когда они все вчетвером оставались у кого-то на киномарафон, заходил разговор о скрытности Сынмина. Что с одной стороны и несправедливо. Именно с ними он и стал ещё более наблюдательным, ведь никто из них душу не любил изливать, приходилось все ответы искать самому. Может он такой из-за устройства мира, которое дарит надежду на безоговорочное понимание, может такие они друзья, не самые правильные или лучшие, но Сынмин других не знает, поэтому они кажутся ему лучше, чем кто-либо. И загвоздка была, наверное, именно в наблюдательности Сынмина, не скрытности. Он знает всё, но о нём не знают практически ничего. Его не упрекали, но Ким чувствовал и некую вину за это, и с другой стороны искреннее непонимание. В его жизни ведь ничего не происходит, о чем они хотят знать? Но когда Сынмин поймал себя на том, что не рассказывает о том, что не может найти хобби, он подумал о противоположном — происходит, но он не хочет об этом говорить, не считает просто важным. — Мучной мальчик всё кормит тебя закусками. Смотри, заразишься от него, — насмехался Сынмин, когда чуть меньше недели назад они с Чонином шли в читальный зал, чтобы подготовиться к проекту. Чонин никак не отреагировав, продолжил есть хлопья. — А ты начал делать китайский дома. Сынмин сводит к переносице брови, не совсем понимая к чему он клонит. У Чонина всегда были какие-то проблемы с причинно-следственной связью. Взять бы хотя бы его пятилетние поиски соулмейта, который крутился возле него. — Чанбин рассказал, — сузив лисьи глаза, говорит Чонин. — С учителем китайского у вас отношения довольно тёплые выстроились. Что-то происходит, Сынмин-а? Такое и правда только Чанбин мог заметить. Для самого Кима стало открытием как у него все-таки взаимосвязаны эти вещи. К китайскому он всегда относился с пренебрежением. Дело было не то в преподавателях, не то в эмоциональной привязанности к китайскому, которую они с Юной делили на двоих. Теперь в выполнении домашнего задания добавилось то, чего раньше не было. Открывая тетрадь, Сынмин вспоминает прошлое занятие, вспоминает Чана. Когда Чан проводил занятие всегда казалось, что он говорит о чем-то незримо важном, о чем-то кроме китайского. Совершенно не о нём иногда. И это каждый раз задевало Сынмина, ему хотелось возвращаться к таким моментам снова и снова. Это было для него впервые. Выводя в тетради иероглифы, на Сынмина снизошла простая, истина — учёба всегда шла рука об руку с его эмоциями. Сынмин появляется из-за дверного проёма, тут же кланится и садится за свою парту. — Твои друзья такие громкие, — улыбается Чан и подходит к подоконнику. Сынмин невольно улыбается по привычке. — Это вы ещё других не видели, — вздыхает он. — Мы с начальной школы вместе. — Но всех ли ты из них понимаешь? — как мысли вслух говорит он, перебирая книги. — Учитель Бан… — с рюкзаком в руках застывает Сынмин. — Мы видимся с друзьями каждый день, помним их лица, но не всех из них мы понимаем, — задумавшись произносит Чан. — Порой, мы и их целей не знаем. "Но некоторые люди и не стремятся к тому чтобы их понимали!, - думает Сынмин. Они просто такие, какие есть, да и Ким сам такой же. В своих друзьях он ценил это больше всего: они не задавали вопросы, не лезли в душу, но они помогали, наверное, и сами не до конца это осознавая, помогали, будто знали о нём абсолютно всё. — У некоторых людей и цели-то нет… — Сынмин, подумай о том, как грустно это звучит. Что остаётся такому человеку? — усмехается Чан и подходит к парте. — У всех есть цель. У тебя — сохранить дружбу, не так ли? Должен признать, большое счастье иметь таких друзей. Сынмин несмело кивает. Наверное, так оно и было. Цели не всегда должны звучать как что-то грандиозное и не всегда они связаны с материальным. Это действительно всё, за что он готов бороться, даже если по нему так не скажешь, но это было то настоящее, которое в похвале за сделанные домашние работы он не находил. Чан оперся о стол одной рукой и перевёл взгляд на доску. Сынмин же обводил взглядом узоры вен, которые отчетливо выделялись синим на бледной коже. Чёрная рубашка, закатанная по локоть, снова выпрямленные волосы. Сынмин в который раз думает о том, как он хочет увидеть его кудряшки. Но, видимо, это было чем-то сродни фантастики. — А ваша цель, учитель Бан? Чан переводит на него взгляд, полный откуда-то взявшейся неуверенности. Он откашливается и проходит к доске. Сынмин почувствовал, как краски за окном сгустились. Видел, как нервно водил по своей шее Чан. Он развернулся и спросил, разбирали ли они предлоги «из» и «от», указывающие источник действия. — А где Юна? — в конце занятия спрашивает Чан. — Переехала, — отвечает Сынмин, складывая тетрадки и ручки. — Наши мамы общаются поэтому я… — Да я уж понял, — улыбается Чан и выходит из аудитории, чтобы смочить тряпочку. Сынмин сидит в пустом кабинете. В воздухе витали запахи чая. На подоконнике Сынмин замечает кружку, заполненную чёрным чаем и, видимо, остывшим. Чан входит через некоторое, совсем не обратив внимание на Сынмина. Ким задумался, как бы он относился к тому, что какой-то ученик остаётся после занятий то в дверном проеме, то за партой. Но картина всё не складывались. Наверное, как минимум, странно относился бы. Сынмин сидел в обнимку с рюкзаком, наслаждаясь тишиной кабинета, перебиваемой иногда копошением Чана. Сынмин поглядывал на него боковым зрением. В такие моменты хочется слиться с мебелью. Настолько не хотелось домой. — Учитель Бан, объясните пожалуйста разницу между ши… — Сынмин, — смеётся Чан и вертит головой, — иди уже домой. На следующем занятии и объясню, сейчас нужно отдохнуть. Чан проходит к подоконнику и берет оттуда кружку с остывшим чаем. — Спасибо за занятие, — кивает Сынмин. — Спасибо, что слушаешь. Сынмин возвращается домой только к вечеру. Оставив где-то в коридоре кеды и куртку, он проходит на кухню и собирался было сварить рис, но на столе зажужжал телефон. — Да? — Привет, Сынмин. Как дела? Не скучно без Юны на китайском? Сынмин стоит перед выдвинутым шкафчиком с рисом, лапшой и заготовками для супа, меньше всего ему хотелось сейчас с кем-то, кто его мама, разговаривать. — Эмм, нет? Госпожа Ким ответила что-то вроде «ну хорошо» и добавила, что он может перевестись на вечер, потому что в это время ходит группа побольше. Да и вообще, она навела справки на нового учителя и предлагает перевестись, как и Юна. Сынмин хмыкнул что-то нечленораздельное, надеясь на конец разговора. — Ты мне не прислал таблицу с баллами за месяц. — Нам еще самим не скидывали, — спустившись по стене вниз, говорит Сынмин. — Ладно, но только не забудь. Сынмин выключает телефон и открывает глаза. Подобное уже было один раз. Госпожа Ким, увидев в табеле успеваемости не только пятерки, позвонила в секцию волейбола, куда ходил Сынмин в средней школе и настояла на том, чтобы его отчислили оттуда. Когда на секции ему об этом сказали в лицо и сам тренер, из глаз предательски хлынули слезы. Сынмин любил волейбол. Возвращаться в зал после школы, видеть знакомые лица, отрабатывать с ними же новые приемы — словно чувство свободы и ощущение важности от принятых им самим решений. Но всё это неожиданно закончилось. — А я не говорила разве? Сынмин тогда, утирая рукавами толстовки мокрые дорожки, только покрутил головой. — Ты теперь будешь ходить на китайский с Юной. Помнишь ту девочку из семьи Пак? Сынмин задвигает тумбочку, наполненную всеми видами крупы, так, что сотрясается столешница. Он не хотел, чтобы Чан исчез из его жизни так же. Китайский в какой-то период времени стал чем-то рутинным. Сынмин всегда с улыбкой на лице вспоминает солнечные весенние дни, когда они вместе с Юной, с отдышкой от бега, сидят в аудитории и обсуждают в тетрадке Юны одни и те же джинсы учителя Шин. Когда же госпожа Ким предлагала бросить академию и перейти в другую — Сынмин настаивал на своём. И сейчас он сделает всё для того, чтобы остаться. Как бы глупо он не выглядел сейчас и чуть позже на пороге академии, Сынмин поднимает брошенную куртку и доезжает до китайской академии. Свет в кабинете на первом этаже горел. — Я могу посидеть здесь, пока Вы тут? — опершись о дверной косяк, спрашивает Сынмин. Чан, стоя все у того же подоконника, кивает. Сынмин не сможет никогда описать словами, как ему нравилось это. Чан никогда не удивлялся. Неужели он в жизни так много всего повидал? — Это чай улун, — ставя кружку рядом с Кимом говорит Чан и садится напротив. — Осторожно, горячий. — Здесь так много чая… — Не люблю кофе, — пожимает плечами Чан, — в основном я воду пью, — задумавшись о чем-то, он с усмешкой продолжает, — наверное, у меня рецепторы ребёнка. Не могу есть острое и пить горячее. Сынмин видит от улыбки образовавшиеся ямочки и переводит взгляд на его кружку. Из которой никогда не шёл пар. Чай, будь то улун или сотни других — всегда они были холодными, стояли на подоконнике. Наверное, это первое, что делает Чан, когда приходит на работу — заваривает себе кружку чая. — У вас холодное сердце, учитель Бан. А ещё у Чана запас льняных рубашек на всю жизнь, много чёрной одежды, остывший чай и разговоры о глупости людей. И Сынмину нравится всё из этого списка. — Что вы читали у подоконника в первый день работы? — «Над пропастью во ржи» — отвечает Чан, ничуть не смутившись наблюдательности. — А вы знали, что, на самом деле, в оригинальном названии нет никакой пропасти? Правильнее было бы перевести «ловец во ржи». — О-о, — протягивает заинтересованно Чан, — красиво звучит и так, и так. Кэтчер это и как будто бы отсылка на бейсбол. Сынмин отпивает горячий чай, и он кажется ему вкуснее всех, которые он когда-либо пробовал. За окном стемнело, и академию пора было закрывать. Сынмин спохватился уходить. Ему вдруг стало очень неудобно, что он так задержал Чана. — Стой-стой, я тебя провожу. Уже так поздно… Сынмин останавливается спиной к нему у выхода и гадает, не послышалось ли ему. — Идём? Чан, спустившись с лестницы, оборачивается и Сынмин кивает. — Зачем тебе китайский? Улицу освещали лишь фонари и изредка фары машин. — Саморазвитие, — выдаёт Сынмин заученную фразу. В детстве он ещё от глубокой обиды мог сказать, что его заставляет мама, но с возрастом застигло такое липкое чувство: неужели он сам не в праве решать, что ему изучать? Но Сынмину всё не хватает смелости, а новое оправдание звучит так же плохо. — Говорят, саморазвитие начинается с одиночества и усталости, — вздыхает Чан. — Я тоже саморазвиваюсь. Сынмин оглядывается на Чана. В его глазах всегда было место еле уловимой грусти. По телефону госпожа Ким упоминала, что новый учитель из Австралии, но Сынмин только сейчас задумался о том, как ему, наверное, было страшно и грустно покидать дом. На сколько одиноким он чувствовал себя всё время? Сынмину захотелось это исправить. Они остановились у серых многоэтажек, где и жил Сынмин. — Ох, мне теперь спокойнее, — выдыхает Чан, улыбнувшись, и делает шаг назад, — добрых снов, Ким Сынмин. Сынмин кивает и ещё немного смотрит ему вслед. Чана совершенно точно не может больше не быть в его жизни. Сынмин не позволит этому случиться.

***

Для человека, который проворочался на кровати почти всю ночь, Сынмин выглядел очень даже бодро. Но, повторяя у скамейки конспект за конспектом, Сынмин не может обрести привычное спокойствие. Прямо сейчас нужно было, чтобы пришёл Джисон. Киму было неудобно, что Чан вчера так поздно вернулся домой, захотелось сделать ему приятное. Чан, наверное, так же, как и он, бедный студент с один рисом в шкафу, поэтому идея подложить ему еду казалось лучше некуда. Но он не мог приготовить ничего, кроме риса, а провозиться на кухне всю ночь и в итоге отравить Чана — представлялось идеей так себе. Он попросит об этом Джисона. С Минхо до сих пор было разговаривать странно, а через Джисона могло всё и получиться. Вокруг собиралась его группа, оставались считанные минуты и, наконец, появляется Джисон. — Привет, Сынмина-а, что нам задавали? — Конспект написать и на вопросы ответить. Джисон корчит гримасу "за что ему жизнь такая досталась" и облокачивается на стену сзади себя. — Слушай, а Минхо сможет приготовить яичные лепёшки? — Ну… да, — неуверенно отвечает Джисон. — Ты хочешь лепёшки? — Я? — хмурится Сынмин и позже понимает, как это все же странно смотрится со стороны. Нет, не он, его учитель по китайскому, и то навряд ли. — Да. Я могу оплатить ингредиенты. — Да не, все в порядке, я его попрошу. Джисон, не оправившись после такой необычной просьбы, поглядывал на него боковым зрением. — Они же в каждой палатке продаются… — Да, ты прав, забудь об этом, — отмахивается Сынмин. Так неловко он себя ещё не чувствовал. — Нет-нет, я попрошу Минхо, — что-то заподозрив, улыбается Джисон. Сынмин кивает, игнорируя догадки, парящие в воздухе. — Привет, чего не заходим? — появляется между ними Чанбин. Джисон написал в тот же день вечером о готовности яичных лепешек. Сынмин, оставляя на столе открытые учебники и тетрадь, со спокойной душой выходит из комнаты и так из дома. Вся эта суета приносила умиротворение, его даже не беспокоило незаконченное задание, что было поистине удивительно. Раньше Сынмин никак не мог избавиться от навязчивой мысли, что он обязан идти в определённой последовательность и больше никак — закончить одно, начать другое. Навязанные с детства приоритеты и оковы, от которых он постепенно избавляется. — Привет. Входную дверь открыл Феликс и на приветствие молча кивнул в сторону кухни. — О, ты быстро, — сидящий на столешнице Джисон болтал ногами и уплетал за обе щеки одну из лепёшек. — Конечно, знает ведь, какие у белок большие щеки, — смеётся Минхо, положив руку на колено Хана. — Сынмин, можешь этот контейнер взять. Ким переводит взгляд на стол, где уже были упакованы лепёшки. Он крутит контейнер в руках и, чуть подав корпус вперед, благодарит Минхо. — Да не за что, — отмахивается за него Джисон. — Удачи, Сынмина-а, — говорят ему в унисон и Минхо, и Джисон. Сынмин еле слышно цокает: почему-то он чувствует себя сейчас открытой книгой, и это ему не особо нравилось. Он проходит в коридор. За ширмой виднелся подвижный силуэт. Сынмин прощается с ними тремя и выходит в подъезд. До сих пор неостывший контейнер подогревал ожидание завтрашнего дня и занятия, которое случится через день. Губы трогает улыбка только о мысли об этом.

***

Редкие лучи, только выглянувшие из-за пасмурной погоды, освещали аудиторию, ложились на подоконник с книгами, не доходили до парты Сынмина. Он пришёл чуть раньше, и пока Чан расписывал что-то мелом на доске, осматривал пространство вокруг. Чан был в чёрной водолазке, волосы неизменно были выпрямлены за исключением локона на затылке, он, наперекор всем, оставался закрученным, смотрящим в потолок. Сынмин, подперев щеку рукой обводил взглядом его спину, пока тот не развернулся. — Глагольное результативное дополнение… — начал было Чан, отложив учебник, но вдруг остановился, — странно, у меня такое чувство, что я это уже рассказывал. Сынмин мотает головой. — Это всё старость. — Э-эй, — смеётся Чан, запрокинув голову. Сынмин записывает тему в тетрадь, изредка поднимая на него взгляд. В подобные моменты от Чана не веяло прохладой, в этом было что-то другое, такое светлое и, наверное, давно забытое самим Чаном. — Яичные лепёшки были очень вкусным, — отворачивается от доски Чан. — Я обычно не ем подобное, поэтому спасибо. Сынмин кивает, вспоминая, как удачно застал пустой кабинет. Он поставил контейнер на подоконник и приклеил стикер с написанным от руки «спасибо». Спасибо за то, что проводил домой, спасибо за, то что не спрашиваешь то, о чём мне говорить совсем не хочется. «Я думал у тебя холодное сердце, пока не всмотрелся в твои ледяные глаза. От одной лишь улыбки те становятся теплее, а сердце может и вовсе всегда подсвечивало тебя изнутри. Холод — лишь оболочка» Как Чан и говорил, мы немногим открываем душу и получаем это же взамен. Что ж, Сынмин, может, никогда и не узнает, что творится у него внутри, но он может отчётливо видеть, как в глазах напротив тают снежинки, когда появляются ямочки на щеках. «Быть может, ты все же мне открыл свою душу. И странно то, что я хочу сделать то же» Сынмин повторял за диктором слова, пытаясь уловить, где у него какая интонация, чтобы потом повторить без записи. Ким продолжал бубнить себе под нос, пока аудиозапись не остановилась. Поставив последние карандашные пометки, Сынмин поднимает голову с тетради и смотрит на доску, где уже было написано задание. — Если что-то непонятно - спрашивай, — поджав губы, просит Чан и садится за парту. Прям как в тот вечер. — Там слова из прошлой домашней работы, — запустив руку в русые волосы несмело начинает Сынмин, чувствуя откуда-то давящее чувство вины. — Я не выучил их. — Хорошо, — беззлобно смеётся Чан, — теперь я уверен в том, что ты человек, да, Сынмин? Ким, не сводя глаз с доски, никак не реагирует. Чувствовался диссонанс от собственных чувств и доброты, которую излучал Чан. Как бы хорошо Сынмин к нему не относился, не покидало чувство, что вот прямо сейчас в нем и разочаруются. — Всё в порядке, Сынмин. Ким медленно разворачивается на Чана. — Перенесём тогда это задание, хорошо? Сынмин неуверенно кивает, перебирая в руках ручку. — Не вини только себя, пожалуйста, — поднимаясь со стула, говорит еле слышно Чан. Так тихо, ещё и под скрежет стула, что Сынмин даже поначалу задаётся вопросом, не выдумал ли он это. Потому что фразы Чана становятся всё тяжелее воспринимать, всё тяжелее становится не тонуть в запахе чая, которым пропах этот кабинет, всё тяжелее отводить от Чана взгляд и думать о чем-то другом. С замиранием сердца и мелкой дрожь по телу, Сынмин допускает мысль о том, что он - его родственная душа. — Ты очень милый, Сынмин-а, — смеётся Чан, после того Ким прочитал пару предложений, попытался во всяком случае, и, наверное, допустил ошибки. Чан отворачивается к доске. Сынмин же чувствует, как смущение поднимается вверх по щекам. Последнюю «а» любили растягивать все из его друзей, слышать то же самое от Чана было и непривычно, и неловко. Сынмин, в конце концов, предавал большое внимание всему, что говорит Чан. Кажется, его ещё ни разу никто не называл милым. Умным, занудой, странным — да, но милым… Было в этом что-то смущающее. Особенно, когда это произнес Чан. Хоть тот и очень быстро отвернулся, Сынмин мог видеть, как его глаза сузились до щелочек и как появились ямочки на щеках. Иероглифы, половины из которых Сынмин не знал, заполнили середину доски. Чан снова развернулся и, чуть пройдя вперед, облокотился о подоконник, на котором валялись засушенные листья и на который обычно по вечерам падали закатные лучи солнца. И, уверяя себя, что пришёл, чтобы застать их снова, Сынмин садится на привычное место за партой. Неделя выдалась очень спокойная, и Ким, поддавшись течению, не стал себя мучать презентацией, до дедлайна которой была неделя. Из гиперфиксации никогда ничего хорошего не выходило. Отвлечься от всего этого поможет только выйти из дома, но бродить без какой-то цели, как Хёнджин, было пока слишком сложно. Сынмин должен создать иллюзию того, что он не прохлаждается и тратит время на что-то полезное. Навязчивые мысли, от которых не сбежать, но именно здесь или именно с Чаном они испаряются. Чан ставит перед ним улун, из которого облачками пара поднимаются вверх к потолку. И, кажется, что пар уносит с собой все мысли. — «Рисовый мальчик»… так мило. Сынмин закатывает глаза. Жаль улун не успел остыть: он бы с радостью занял себя хоть чем-нибудь в этой образовавшейся атмосфере. Чан всё не мог успокоиться. Звонок от Чанбина был слышен, кажется, всем в академии. «Я поднялся, хотел попросить у тебя конспект лекции, а тебя нет дома. Кто тебя смог оттащить от заданий, рисовый мальчик?» Сынмин полностью понимает удивление Со, сказал бы ему самому кто-нибудь, что он спокойно оставит задание не в идеальном состоянии и пойдёт гулять — не поверил бы. Но удивление это все-таки приятное. Чан, подперев рукой щеку, листал какую-то книгу, параллельно подчеркивая что-то карандашом, делая пометки на полях. "Сосредоточенный, такой серьёзный", - думает Сынмин. Будто бы и не он только что смеялся с его прозвища. Сынмин дует на чай, разгоняя облачка пара, и тоже подпирает рукой щеку. То ли из-за скромности и излишней скрытности, но Сынмин понимает, что ещё ни разу так долго, не отрываясь, не смотрел на Чана. Какие-то черты лица он будто и вовсе не разглядел за это время. По подоконнику застучали быстрые капли, Сынмин осторожно, пытаясь не потревожить очень собранный вид Чана, встаёт из-за парты. Он наклоняется к окну, вглядываясь в накрапывающий дождь. От окна веяло холодом. Всё небо затянуло, наверняка подтверждая то, что Сынмин здесь не ради оранжевых бликов уходящего солнца. — Дождь? Сынмин, развернувшись, кивает. Чан выглядел таким уставшим, почему-то он раньше этого не замечал. — В прогнозе не было написано, — бурчит тот, открывая что-то в телефоне. — Что, и коленки не ныли? Чан цокает и крутит головой. Странно, но Сынмин после таких моментов чувствует себя намного лучше. — Вчера ведь и звезды яркие были, — вздыхает Чан, провожая взглядом каждую скатившуюся по стеклу каплю. Ким сдерживает себя от смеха. Не то Бан Чан подыгрывал, не то их разница в возрасте не такая уж и забавная вещь. — Все, кому половина от 50 знают приметы, да, Чан? Тот пожимает плечами и встаёт рядом. — У тебя есть зонтик? Сынмин облокачивается о подоконник спиной и крутит головой. Как оказалось, у Чана его не было тоже. — Пообещай мне, что не заболеешь. "И как же такое можно обещать", - думает Сынмин, стоя под козырьком академии. Со спины неожиданно подходит Чан и натягивает на него чёрную кепку. — Учитель Бан… — Сынмин в растерянности поворачивается на Чана, который улыбался так искренне, с какой-то заботой в рассеивавшееся прохладе. Сынмину страшно принимать подобное. Забота, внимание — почему этого в Чане так много? — Просто Чан, забыл что ли? — вздыхает он и делает шаг вперёд, позволяя первым каплям упасть на пальто. Волосы от влажности начали виться. Сынмин отставал, смотря, как подпрыгивают закрутившиеся на затылке кудряшки. Киму кажется, что он находится в таком пограничном состоянии впервые. Две взаимоисключающие мысли будто тянули за руки, каждая в свою сторону. Чана хотелось остановить, схватить за руку и попросить показать тандж, что покоился всегда под покровом одежды. И с такой же силой хотелось как можно быстрее от него отдалиться. Сынмин позволяет себе столько всего, но он не уверен даже, что готов к отношениям. Намного проще звучал второй вариант. Сказал бы кто-нибудь, как правильнее, Сынмин поступил бы именно так. А если подумать, чего же хочет Чан… Правильного ответа, как в тестах никогда не будет, стоит искать только взвешенное и зрелое решение. Сынмин помнил, как тот смутился от вопроса про цель в жизни, а леску на шее Ким заприметил давно. Для человека, уже встретившего свою родственную душу, Чан выглядел довольно несчастно, выглядел так, будто всегда кого-то или что-то выискивает взглядом. Оставалось одно — он не встретил соулмейта. На компьютере напечатана половина введения очередной исследовательской работы. Рядом стояла кружка цветочного чая, в круглосуточном поблизости почему-то не продают улун. Сынмин смотрит на облака, окрашенные в светло-розовый на фоне голубого неба. Отчего-то он не чувствовал усталости. На горке тетрадей формата а4 лежала чёрная, высохшая кепка. Сынмин обводит шов у козырька и думает, как бы её поправлял Чан, если бы она была на нем. Сынмин проводит одними подушечками пальцев и по заднику кепки. От вещи не пахло Чаном, что и было логично — она ведь вымокла вчера насквозь, но всё же было немного обидно. Сынмин со стороны выглядел странно — он уверен в этом. Он теряет былую концентрацию над американским романтизмом и может думать только о Чане. О потенциальной родственной душе? Хотелось встретить его как можно скорее, а занятие только через два дня.

***

У всего потока был выходной, Сынмин доделал небольшое задание и думал сначала прогуляться возле академии, но, завидев её, захотел войти. У Чана как раз должно было заканчиваться занятие с начальными классами. В насыщенность тех минут, пока он шел, сплетались приятные воспоминания: как он в первый раз увидел Чана. Тот сидел на подоконнике за книгой, с карандашом в руках, в рубашке, закатанной по локоть, никого Сынмин еще так не рассматривал, как Чана в тот раз. После занятия они с Юной, конечно же, шутили, что джинсы у Бана намного лучше, чем у учителя Шин, но Сынмин именно тогда и заметил в нем совершенно другую черту, отличавшую от других преподавателей здесь и в университете — Чан горел тем, чем занимается. Даже если после занятий он выглядел уставшим, он никогда не выносил свое настроение на занятия и каждый раз с улыбкой на лице прощался с ним. Чану, безусловно, нравилось приносить им старые пословицы из книжек с протертым перелётом и желтоватыми страницами, объяснять их значение и только после давать новую тему. Ему нравилось просто общаться с ними, именно так Сынмин узнал, что Чан, полюбив науку, поступил в аспирантуру, и как он чуть не вылетел из-за факультатива, который проходил в форме онлайн курса. Сынмин перестал Чана воспринимать как учителя после первых двух занятий уже так точно. Чан был другим, и эту его непохожесть Ким не может выразить словами. Многие вещи тот делал не из профессионализма, а из собственных соображений, каких-то чувств, на эмоциях. У Сынмина такое в голове не укладывалось. Два граничащих образа — Бан Кристофер Чан, почти кандидат наук, и Просто Чан, преподаватель китайского. Сынмину грели сердце воспоминания о том, как они пили чай в кабинете, погруженном в розовеющий закат за окном, о том, как они попали под дождь. Сынмин всю дорогу до китайской академии держал его чёрную кепку в руках, убирая время от времени налетавшую пыль и намереваясь почему-то именно сегодня отдать — тешила мысль, что, в случае чего, это было одной из причин прийти не во время занятия. Но истинная причина крылась совершенно в другом, она одерживала превосходство над любыми другими, всплывающими в голове Сынмина. Кажется, Ким впервые настолько теряет самообладание. Душевный подъем, который он ощущал от всей атмосферы вокруг себя, подталкивает на искренность, на разрешение себе наконец признать то, что он чувствует. Он хотел продолжать узнавать Чана с совершенно других сторон или присмотреться к уже проявившимся. Он хотел слышать голос Чана не только о китайском, он хотел ощутить его объятия, его ладонь в своей. Он бесповоротно тонул в этих чувствах. Перепрыгнув три ступеньки на входе, Сынмин замер. Дверь в кабинет никогда не была нараспашку открыта. Он шагнул внутрь и по телу пробежали мурашки, опустилось вязкое волнение. Чая на подоконнике не было, стопки книг тоже, доска была идеально чистая, какой ещё никогда не была. Пропало все, что напоминало о его присутствии, будто испарилось. Маниакальная мысль о том, что Чана никогда и не было, посетила его голову на мгновение. Сынмин осматривает аудиторию, сосредотачивается на подоконнике и видит Чана. Вот он снова оперся на выступ, с чашкой холодного чая в руках, волосы как обычно выпрямлены, черная рубашка неаккуратно выглядывала из брюк. Он говорит что-то, что смешит их с Юной и, наблюдая за ними, невольно улыбается, на его щеках показываются ямочки, он устремляет взгляд в пол. Нет, Чан не мог ему просто привидится. Сынмин срывается на бег, он пролетает этаж и заходит к заместителю директору академии. Та о чем-то болтала по телефону и, завидев в дверях Сынмина, показала жестом ему уйти. — Где преподаватель Бан Чан? Женщина цокнула и приложила телефон к плечу. — Уволился. В Сынмине что-то рушится от этих слов. Часть его хочет разнести аудиторию на первом этаже, потому что без Чана это обветшалая комната потеряет свой цвет, свою значимость. Но Ким оставляет эту идею, была намного лучше. — И где он теперь? — Мы не разглашаем конфиденциальную информацию. Что вы вообще тут делаете? Сынмин проводит по волосам и старается думать объективно. Взгляд туманит обида и неспособность на все в этой жизни повлиять. — Когда он собрал вещи? — Сегодня утром, — сообщает она и, заметив, что тот, с кем она разговаривала отключился с тенью безразличия и злости добавила: — Минут тридцать назад. Сынмин выбежал на улицу. Тишина осеннего дня становилась невыносимой. Совершенно душной, слишком солнечной, воздуха почти не осталось. Сердцебиение ускорялось в такт бегу беспорядочных мыслей. Его, пронзенного такими небрежно брошенными словами, охватила паника. Как он только мог упустить Чана, свою родственную душу? Возможность встретить его снова представлялась мизерной, почти невозможной. Охватывали совершенно безумные идеи объезжать все учебные заведения, где преподают китайский, но на это и жизни не хватит. Сынмин кипит то ли от обиды, то ли от злости, никогда он не позволял себе так открыто показывать, что чувствует. И все же, после буря эмоций уступает свету рациональности. Он не знает, где теперь Чан, и ему не представляется возможность узнать. Да и в эту академию ему путь однозначно закрыт. Наверное, никто ещё не осмеливался таким тоном разговаривать с замом — Сынмина скорей всего уже выгнали. Ким садится на одну из ступенек, в руке до сих пор оставалась черная кепка, он натягивает её на глаза. Сынмин не знает, есть ли смысл здесь сидеть, потому что в аудитории нет ни единой зацепки, что он может вернуться, что он что-то забыл. Сынмину бы хотелось закричать во все горло, что Чан забыл его. Оставил с моментами, разрывающими его пополам. Почему, почему… — бесконечно крутиться в голове. Не мог же он один все это чувствовать. Сынмин сидит ещё немного времени, до того, пока не слышит чьи-то шаги по ступенькам. "Наверное кто-то из учеников", - думает он и поднимается, подумав, что сейчас самое время уйти. Внезапно его кто-то останавливает за руку и заставляет развернуться. Страх сковывает Сынмина, пока он не встречается со слишком уж знакомыми карими глазами. — Сынмин… — Серьезно, Чан? — бросает ему в лицо Ким и только недавно прожитые негативные эмоции берут верх. — Да я просто посмешище, раз так сильно волновался из-за тебя. Разве можно так исчезать? А Чан будто его и не слышит. На его лице застыла одна единственная эмоция. И если бы Сынмин не продолжил копаться в своей обиде и страхе, увидел бы облегчение, неприкрытую радость. Он увидел бы выглядывающий из-за футболки тандж. И совершенно влюблённый взгляд. — Я не исчезал, — мотает он головой и делает шаг вперёд, — я хотел прийти к занятию с тобой, сказать, что уволился и… я, в общем-то, хотел с тобой поговорить, Сынмин-а. У Кима пылают щеки, и он уже совсем не уверен, от чего именно. Он злился на Чана, но тот пришел и, видимо, хотел прийти еще и завтра. Но Сынмину легче не становится, он понимает, что к какому-то там разговору точно не готов. Взгляд метает молнии — он не может успокоиться. Но Чана это, видимо, вообще не смущает. — Злиться совершенно нормально, но неужели только из-за этого чувства ты ждал меня здесь? Губы Чана трогает полуулыбка, он оглядывается на здание и кивает в сторону тропинки, предлагая, во всей видимости, прогуляться. — Никого я не ждал, — шипит Сынмин и плетется позади него. Ему надо срочно остыть, но Ким не понимает, как именно. Он примерно знает, что должен чувствовать, но у него не выходит. Он ходит мрачнее тучи, Чан же - сопутствующее ему солнце. Сынмин не знал, куда они идут, от остановки они свернули и все дальше уходили в совсем немноголюдный район. Ким поравнялся с Чаном. И все смотрел на свой тандж на его шее — слияние двух цветов с чёткой границей, объеденные цепочкой. Странное это ощущение. Сынмин не верит, что и правда встретил свою родственную душу. О чем-то задумавшись, смотря себе под ноги, Сынмин чувствует, как его тянут за край футболки. Они выходят на тропинку, ведущую к башне Намсан и останавливаются у перил. — Прости, Сынмин, что не сказал тебе раньше. Я уволился, чтобы перевестись в ваш институт. Там освободилось место преподавателя китайского, и они направили заявку как раз в нашу академию. У Сынмина от новости сердце пропускает удар, и до невозможных размеров расширяются глаза. Чан будет работать в их университете. — Ты, наверное, очень рад, — вздыхает Сынмин, рассматривая полянку, утопающую в оранжевых листьях. — Видеть каждый день свою родственную душу, — Чан подпирает рукой щеку и рассматривает перед собой Сынмина, — безмерно рад. Сынмин не сдерживает улыбки,совершенно наивной и, может, влюбленной. — Я тоже рад, — говорит куда-то в сторону он, надеясь, что его не услышали. Но развернувшись к Чану, он увидел на его лице такую же улыбку. Услышал. — Какой же ты красивый. — Нет-нет, на мне такое не работает, — отмахивается Ким. Сняв кепку, он поправляет волосы и натягивает снова. Подобные комплименты, хоть и были для него просто словами, сквозившие субъективностью, но Ким всё же почувствовал, как щеки покрылись румянцем. От Чана эту фразу всё же слышать было приятно. — Но ты улыбаешься. Низкий голос коснулся теплом и юркнул под кожу. Сынмин прикусывает изнутри щеку и снова оборачивается на Чана. Нет, он уж точно не был красивее его. — Прости, что я не могу… — хотел было сказать Сынмин, как его тут же перебил Чан. Он щелкает по козырьку кепки, обращая на себя внимание. — За что бы ты там не хотел извиниться, не делай этого, — крутит головой он, — мы будем идти в таком темпе, в котором тебе будет комфортно. Сынмин снова разворачивается к виду, открывавшемуся из-за перил с тропинки на остальную часть поля. Его тревожила мысль, что он не может дать Чану всё и сразу. Но, видимо, его родственную душу это ни капли не волновало. — А как тебе фразы по типу «мы с тобой как солнце и луна»? — Бред полнейший. Фраза с подтекстом на созависимые отношения. Луна ведь зависима от Солнца, потому что находится в её системе. А Солнце контрзависимо.

***

Сынмина могли считать кем угодно. Хорошим человеком, плохим — видели они все лишь себя. Все они лишь накладывали на него свои качества, которые не признали и не полюбили в себе. Каждый видит то, что хочет видеть. Когда Сынмин поймал себя на том, как его раздражает стремление Чонина угодить чужим ожиданиям, он понял, что в нём это, вообще-то, есть тоже. "Как же глупо", - думал он, мысленно поссорившись и помирившись с Чонином. Неуверенность в себе и желание подняться в чужих глазах в нём сидело тоже. Но Ким старался сдерживать этот порыв — прямой путь в выгорание, иначе казалось, будто из двери снова появляется Чанбин. «Для кого, Сынмин?» Ким возвращается к тому, насколько всё субъективно. Он никогда не сможет увидеть этот мир чьим-то глазами ещё. Всё ведь так преломляется от того, что за твоей спиной: воспитание, отношения, слова и поступки. Может, поэтому мир так сжалился и подарил надежду в обретении понимания. И Сынмин, кажется, только этого момента и ждал. За это и цеплялся, так жаждал, что на пять лет вперед всё продумал. Слепо продолжал верить. Раньше ему совсем не было такое свойственно, наверное, он перенял это от Хёнджина. Ждать и верить — что-то из его стиля. Тот ведь и жил лишь надеждой и любовью, и со временем он перестал видеть границы — для него эти вещи стали едины. Сынмин хотел видеть Чана намного отчетливей, чем это было вообще возможно, так, как видел его сам Чан. Хотел увидеть целый мир, который ему суждено понять и полюбить. — Уверен, что я не твои разгулявшиеся проекции? — Можешь сколько угодно намекать на то, как ты загадочен и холоден, а я вижу в тебе свои фантазии, — говорит Чан и склоняет голову набок. И почему-то всегда после этого у уголков его губ появлялись ямочки. — Но ты только пытаешься быть таким, Сынмина-а, я вижу тебя настоящего. Я и полюбил тебя такого, какой ты есть. — У тебя не было выбора, — усмехается Ким и отворачивается к уменьшенной версии Сеульского парка. Он вертит между пальцев тандж, что болтался на шее. Представление любви Чана проснулось вместе с ним на утро, после их разговора у башни Намсан. От растопленного льда веяло прохладой, как когда-то от Чана в аудитории, где проходил китайский. Это был меланж всевозможных холодный цветов — от самого тёмного к практически прозрачному. Изо льда выглядывало сердце. В тени оно оставалось тёмным, приближенным к чёрному цвету. При лучах солнца становилось бордовым, более живым. Сынмин не хотел бы слышать, что он наполняет Чана, что его банальное присутствие растопляет лёд в его сердце — не хотел, но это, судя по всему, было очевидно. "Ну и странный же ты, Чан", - всё думал Сынмин. Он ведь не солнце вовсе, однозначно что-то мрачнее. — Мы до сих пор мало знаем друг о друге. — Нам выпал замечательный шанс, согласись? Сынмин поворачивается к Чану. Тот всё смотрел из-под козырька чёрной кепки, пока по бокам выползли кудряшки. Ким, к огромному разочарованию в самом себе, понимает, почему он говорит первое, что приходит на ум. Чан может расстроиться — и подсознание Сынмина именно этого и добивается. Желание оттолкнуть того, кто проявляет по отношению к тебе заботу, резко сближается с тобой — Сынмин постоянно ведёт борьбу. Он ведь знает много о Чане. Даже если это мелочи, Ким все их заметил и продолжает замечать. И никогда не было такого, что они не знали друг о друге совсем ничего. Что-то они знали всегда и месяц назад и на разных уголках света. — Если ты устал, то всё в порядке, я могу проводить тебя до дома. Сынмин чувствует бессилие от таких слов. Хочется разреветься прямо на месте, прямо на выходе из колеса обозрения. Кажется, ещё никого так не заботило чужое состояние, как Чана. Тёплый ветер играется с чёлкой и будто подгоняет вперёд. Он отстал на два шага от Чана. Хотя пообещал себе стать сильнее. Ему ведь нужен Чан, так же, как и он ему. — Нет, — перегнав его, улыбается Ким, — сам же сказал. Шанс. Чан разглядывает его с какой-то нежностью, а Сынмин не в силах отвернуться, продолжает идти к прохожим спиной. Между ними всегда бродил ветер, непреодолимое расстояние. Чан предлагает прогуляться к мосту. Он не задавал вопросов и позволял Киму отставать, щёлкать по козырьку чёрной кепки. Чан видел улыбки, спрятанные в воротнике кофты, лёгкость в движениях. Он остановился у перил моста, рассматривая облака, окрашенные в оранжевый и розовый. Чан довольно часто ходил здесь и раньше. Это было единственным местом, где он не пытался побыстрее скрыть тандж, если тот выпадал из воротников рубашек. Каким бы мечтателем он не казался, он надеялся встретить именно здесь родственную душу. Как именно — он не знал. Но и не это было важно — Чан чувствовал себя в эти моменты, гуляя по мосту вдоль реки, не так одиноко, любой бы, кто посмотрел на него, обвёл многозначительным взглядом, да, у него есть соулмейт. Не то, чтобы Чана так волновало мнение со стороны и одобрения, он никогда не искал, но, видимо, с темой родственных душ, когда речь заходит о танджах, все становятся немного романтичнее и немного инфантильнее. Сынмин останавливается рядом, но смотрит вниз, наверное, на отражение. — Я и забыл, что может быть так красиво. — Редко ходишь в этот парк? — усмехается Сынмин, ведь такого и быть не могло. У реки Хан людей всегда много. Река Хан уже состоявшееся клише. Чан крутит головой, конечно же, часто. — Просто небо… оно осенью затянуто чаще всего, а сегодня по-особенному как-то. Особенно светло. Прежде чем, мы пойдем к остановке, скажи и ты, что «особенно». — Особенно, — задумывается Сынмин, заглядывая в расплывчатые оранжево-розовые кляксы в синеве, — ново. Для Кима было всё впервые, и подобного он не чувствовал. Чувства и непривычны, и сложны. Ему нравится Чан. Нравится и то, как он сейчас мягко улыбнулся его ответу. Сынмин же, от смущения, что его так читают, отворачивается и медленной походкой направляется к остановке. И приятно, и грустно от того факта, что Чан понимает его. "Самое главное, чтобы и принимал", — думает Ким, в то время как Чан его уже догнал. На остановке, застыв в недообъятии, недопрощаниИ, Сынмин запрыгивает в полупустой автобус. Чан бросил напоследок что-то вроде «доброй ночи, рисовый мальчик». Как бы Ким не старался показать свое напускное отвращение, улыбка все же прояснилась быстрее, к щекам прилил жар. Он понятия не имеет, как будет справляется с ним и дальше. С его такими теплыми словами, с добротой в голосе и с его безграничным терпением. Сынмин наблюдает за удаляющимися многоэтажками, вдалеке виднеется колесо обозрения. Сынмин старается ни о чем не сожалеть, Чан бы наверняка сказал ему так же. «Всё в порядке». Да, будет. Просто предстоит сложный путь.

***

— Ким Сынмин, вы не влюбились случаем? Могли ведь сделать в шесть раз лучше! Преподаватель Пак по-доброму смеется и принимается отмечать что-то в своем блокноте. Сынмин, выдавливая из себя улыбку, крутит головой. "Спасибо за конструктивную критику", - думает он, подперев рукой щеку. Год назад он бы точно расстроился от таких слов, приняв близко к сердцу, приняв за ужасную ошибку и итог от лени. А сейчас это было не особо и важно. Непрофильные предметы - это не так уж и важно — осенило его когда-то. — Влюбился, а, Ким Сынмин? Джисона явно задело, что на тыканье в спину Сынмин никак не реагирует. — А, Ким Сынмин? Сынмин хотел было развернуться к нему, как в аудиторию входит Чан. В льняной рубашке, с аккуратно уложенными волосами. Он любезно общался с Пак-ним, даже смог её рассмешить. Сынмин подумал о том, какой же Чан красивый. Эта природная привлекательность, эмпатия, общительность Чана — всё это его делало каким-то невероятным. Неужели он его соулмейт? Сынмин засмотрелся, пожалуй, он смотрел даже слишком пристально, потому что Чан рефлекторно обратил на него взгляд, а в следующий миг он уже с колонками в руках выходил из аудитории. — Сынмин-а, ты там уснул что ли? — появляется макушка Джисона, — полчаса зову. Собственная зажатость, скрытность не даёт сделать первые шаги. Сынмин видит все свои зажимы и чувствует их. Он бы с радостью поговорил об этом с Чонином и Джиносом, но не мог, опять же, из-за излишней сдержанности. Сынмин думал время от времени, каково Чану, что они движутся медленнее любой черепахи. И он думал о том, как ему расслабиться и отпустить образ, которому так старался придерживаться, в котором он ставил под замок все чувства, в котором все держит под контролем. После окончания своих пар Сынмин идёт на кафедру, где должен был сидеть Чан. Там, как и всегда, никого не бывает. Он часто ждёт его здесь, параллельно делая свои задания, но продуктивным это время никак не назовёшь. Они часто сталкиваются взглядами. Иногда Сынмин спешит его отвести первым, иногда играет в гляделки. Чан всегда спрашивает, как прошёл его день. А ответы Сынмина часто меняются. Если раньше это было «нормально», то теперь ему и правда было интересно говорить с ним о таких обыденных вещах, и ответы становились распространеннее. — Ку-ним опять не в настроении, не знаешь что у неё случилось? Чан усмехнувшись, вертит головой. — Я в таком разбираюсь не лучше тебя. Ку-ним вообще человек очень интересный. И с ней лучше не спорить, — говорит Чан и вытаскивает из компьютера свою флешку. — Ты всё? Чан кивает и перебрасывает через плечо сумку. — Хочешь где-нибудь пообедать? — спрашивает он, когда они уже оказываются на улице. — Сынмин-и, — заметив уж слишком задумчивый вид, Чан останавливается перед ним. — Я хочу, чтобы нам обоим было комфортно. Скажи просто, что думаешь. — Я не хочу идти в какое-то многолюдное место, — сдаётся Сынмин. Если Чан наслаждался обществом вокруг и это приносило ему энергию, то Сынмина всё это к концу дня изматывало. — Ладно, — кивает Чан. — Может, пойдём ко мне? После этого вопроса Сынмину кажется, что глаза Чана расширились так, как еще ни разу прежде. Он даже переспросил, на что Сынмин, не сдержав улыбки, пробормотал «да уверен я, уверен». Чан прошёлся по всем комнатам, которых и было, впрочем, не так уж и много. Он долго рассматривал фотографии из фотобудки, и подаренные когда-то самодельные открытки от ХЁнджина. — Я был прав, ты ими очень дорожишь. — Они мне как семья, — вздыхает Сынмин и отходит от стеллажа на кухню, чтобы поставить воду на чай. Когда Сынмин возвращается в комнату, он застает Чана всё в той же позе у стеллажа. — Спасибо, что показываешь мне свой мир, Сынмин-а, — говорит Чан, уже развернувшись к нему. А Сынмин лишь слабо улыбается в ответ — он не будет бороться с его смущающими фразами. Отшучиваться, закатывать глаза, показывать напускное отвращение — фраз меньше все равно не становилось. — Я правда хочу, но у меня не всегда получается. — Могу представить, как это непросто. Сынмин поднимает свой взгляд и делает шаг вперед. Может, было непросто, но сейчас он чувствует, что готов, стало проще, благодаря Чану. — Как ты относишься к прикосновениям? — Если они от тебя, то я не против. Чан, отпустив смешок, делает шаг навстречу, складывает на его талию руки, заключает их за спиной и льнет к плечу. В лёгких Сынмина гуляет морской бриз. Он чувствует себя песочным берегом, который безостановочно омывают прохладные волны, ведомые белыми барашками. Сынмину кажется все таким хорошо знакомым, начиная от льняных рубашек, заканчивая темными кудряшками. Всё кажется приятным до устойчивого спокойствия где-то глубоко внутри, как бывает, когда ты для себя открываешь что-то новое и сразу же в это влюбляешься. Бывало такое, что на него с объятиями наваливался Чанбин, и Сынмин даже какое-то время был уверен, что не любит подобное. Но, как оказалось, всё зависело от чувств и от человека. Чайник уже давно вскипел, а в дверь звонила доставка. "Особенно тепло", - думает Сынмин, когда Чан как бы случайно касается его рук, когда близко садится и повторяет то, какой он милый.

***

Сынмин находил себя заново. В секциях, в которые он ходил из-за чувства долга, в вечерах, проведенными за столом, заваленном учебниками из-за чувства страха перед каждым днем в школе, из-за страха перед «удовлетворительно» — сложно сказать, это настоящий Ким Сынмин или нет. Он находил себя и снова терял. И, наверное, это был его путь. Чан гладил по щеке и говорил, что любит его. Сынмин не знает, как вести себя. Кажется, он готов расплакаться, потому что в этих словах так много тепла и заботы, которой кажется слишком много и которой, видимо, ему так не доставало за все эти годы. Забота, совершенно отличающаяся от дружеской. Чанбин приносил ему вещи, которые Сынмин забывал, вытаскивал его из дома, Чонин делился своим бенто, Хёнджин дарил рисунки (как жаль, что он не делает этого и сейчас). Джисон его подбешивал всегда, сколько Сынмин его помнил. Но это как раз таки потому, что во многом они похожи. Несмотря на всю напускную легкомысленность, изображение из себя шута, Сынмин бы хотел переступить через себя когда-нибудь и спросить у него совета. Сынмин отворачивается, кусая губы. Он и не знал, что чью-то такую искреннюю любовь можно получить за просто так. Как бы не отнестись теперь к ней, как к должному. Сынмин не верит, но Чан не обижается. Неужели он его так хорошо понимает? Сынмина бросает из стороны в сторону. Когда он назвал Джисона парусником, не подумал о том, что говорит это и самому себе. Сынмин ведёт себя так, будто бы ему вовсе не нужна любовь Чана. Но Чан делает всё, чтобы этот театр закрыть. Он делает всё, перед этим пару раз спросив, чего хочет Сынмин. Ким находит в себе силы говорить правду — ему важно побыть одному, сколько бы поддержки и доброты вокруг не было, ему нужно оставаться наедине с собой. Когда Чан угадывает с его настроением, предлагая посидеть дома и продолжить их киномарафон по американским комедиям, сердце тонет в трепете. Чан запускает чуть холодные пальцы в русые волосы. Гладит так аккуратно, будто Сынмин, подобно фарфору, может разбиться от более ощутимых касаний. Чан шепчет на ухо неразборчивые глупости, Сынмин растворяется, чувствуя лишь его дыхание и легкое покалывание в груди. Физически он в своей квартире, в тёплых объятиях родственной души, но, закрыв глаза, Сынмин представляет соленое море и неестественно затихший ветер. Он видит Чана на фоне ясного неба, с кудряшками и в растянутой футболке. Чан оставляет в уголке губ невесомые касания, Сынмин открывает глаза и запускает руку в волнистые волосы. Ему так не доставало Чана, его тепла и самого его все это время. Ким отвечает на поцелуй, пока руки Чана гуляли по его спине и в конце замкнулись на талии. Ким накручивает на палец кудряшки одну за другой и задумывается о том дне, когда прояснился его тандж. — Чем ты был занят в тот момент, Чан? — После окончания школы я взял год отдыха и после решил переехать в Корею, в Сеул, продолжить обучение, — Чан облокачивается на спинку дивана, держа его ладонь в своей. — Помню, собрал вечером все вещи, поиграл с Берри, сходил на пляж… и меня охватила просто ужасная ностальгия. Я все думал, зачем я уезжаю, но на утро, увидев в руке твой тандж, обрёл надежду. Должно быть, это знак, думал я. И все эти четыре года я искал тебя. Сынмин берет ладони Чана в свои. — Не стоило меня искать, — усмехается он, — мы бы и так встретились. Чан бросает на него недовольный взгляд. — Ну и почему это не стоило? Сынмин усмехается, запрокинув руки ему на плечи. Не стоило, потому что это он нашёл Чана.