Ctrl+C Ctrl+V

В детстве его сестра казалась ему непостижимой. Его цзецзе была значительно старше его, поэтому он не замечал того, насколько хрупкой и маленькой она была на самом деле, для него, маленького демона, брошенного их родителями ей на воспитание — она была всей его семьёй, всем его миром; и, ох, его сестра была умна. Его цзецзе была суетливая, но нежнее, чем все демоны, что он встречал до и после, включая их родителей; она говорила с такой скоростью, словно пыталась обогнать время, сбегая от теней, стараясь дать ему как можно больше в крохи времени, что были у них вместе; она много смеялась, больше чем положено демону, больше чем должна некоронованная принцесса Царства Демонов, больше тихо, ласково или громко, чем жестоко и кровожадно. Его цзецзе была той, кто подарила ему любовь (понятие об этом, возможность испытать это) к людям, к другим, к чему-то большему, чем просто обязанность. — Любовь — это выбор, — шепчет она ему, когда он засыпал в её нежных руках, усыплённый одной из тысяч невообразимых историй, что жили в её голове; позже, он подумает, что его сестре стоило писать книги, как людям. Его цзецзе ходит в красном и чёрном, показывая множество кожи, что скорее присуще южным землям, которые им не принадлежат (он заберёт эти земли себе, когда станет старше, для неё; не то, чтобы к тому времени нашёлся бы кто-то, кто решился бы посмотреть на его сестру с чем-то меньшим, чем уважение). Его цзецзе носит множество тонкого золота в браслетах, серьгах и шпильках для волос, улыбаясь ему каждый раз, когда он дёргает за один из её шелков, слишком очарованный тем, как свет огня танцует в её украшениях, она улыбается ему сверху-вниз, всегда поднимая его на руки, никогда не отказывая. Его цзецзе растит его таким избалованным, что ему могло бы быть стыдно, если бы он был знаком с этим чувством — не тогда, когда её вырвали из его рук, не тогда, когда на шее его сестры сомкнулась клетка с подачи их родителей, не тогда, когда его сестра должна быть той, кем они её видели. Их родители были слишком поглощены своими предрассудками и своим высокомерием; они сказали ему, что их кровь должна оставаться чистой; они сказали ему, что его сестра должна быть его женой, а он был слишком мал, чтобы понимать что-то из этого. Возможно, если бы это было то, чего хотела его сестра, он бы согласился; но он также видел то, что такой же брак сделал с их родителями; они не хотели быть похожими на них. Поэтому позже, через десятилетия (то, что для человека могло быть тремя годами), его сестра возвращается за ним; она оказывается ниже него, когда он ловит её, раненную, в окровавленных одеждах, с запахом смерти, кислого разложения и тяжёлого предчувствия грозы; она улыбается ему, как будто никогда не уходила, благовейно проводя холодными пальцами по его щеке и причитая, как он вырос. Его цзецзе убила их родителей. Ради себя, ради него, ради них обоих. Это стоило ей многих сил, слишком многих, их родители были двумя Небесными Демонами, он не может и представить того, сколько уловок, хитрости и лет планирования его сестре потребовалось, чтобы воплотить это. Его сестра также проваливается в глубокий сон, и всё, что он может сделать, как хороший диди — узурпировать власть и убить каждого несогласного, осмеливающегося оспорить это из-за его возраста. (Если бы это был мир людей, то ему было бы четырнадцать, слишком молод для чего-то подобного, а его беззащитной сестре могло быть двадцать восемь, достаточно взрослая, чтобы быть Императрицей, но слишком мягкосердечна для всех тех ублюдков, чьи головы он насадил на шпили, как садовый декор.) Время безжалостно шло, годы перетекали в десятилетия, его цзецзе бесшумно спала, нетронутая и неувядшая, более бледная, чем он когда-либо её видел (он всегда был зачарован её неровно загорелой кожей, столь неподобающей ни одному демону королевских кровей); он получил новоё имя, Тяньлан-цзюнь, когда захватил ещё больше территорий Юга и вынудил Север склонить голову, и его сестры не было рядом, когда это произошло. Тяньлан-цзюнь также понял, почему его цзецзе всегда звали Сяо Хуо (он не понимал этого, будучи ребёнком, для которого старшая сестра была самым важным и самым великим существом в его глазах), потому что она действительно была крохотной женщиной, но полная энергии с озорным блеском в красных глазах. Она вернулась к нему также, как и всегда, внезапно и никого не оповестив, выбравшись из постели, слабыми и маленькими шагами выскользнула за двери, чтобы напугать до полусмерти какого-то слугу, спрашивая: где её диди, и угрожая не разглашать на весь дворец, что она проснулась. Его сестра просто приходит во время военного собрания с немногими его генералами, которым он доверяет, слушая их вполуха, чтобы сказать: — Если я не проспала изменение ландшафта гор Гу, то вы заведёте всех в ловушку в подземных болотах. Он говорил, что его цзецзе бесконечно необыкновенна? Что же, он повторит это.

***

Хупо-лан был временным главой небольшого змеиного племени, пока его брат занимался чем-бы-он-ни-занимался, когда в их земли, скрытые тысячами печатей их предков, вторглись. Он ожидал худшего: обнаружения, вторжения, убийств, войн и бойни (его сан-гэ всегда говорил, что он чересчур драматичен, а эр-цзе хохлилась, что он желает вторжения, потому что в их закрытой общине невыносимо скучно) — он не ожидал миниатюрной женщины в пыли, с листьями и ветками, застрявшими в пушистых, кудрявых и подпалённых волосах, которая также яростно наступила каблуком и разломала одну из древнейших печатей от сильнейших демонов, словно это ничто. Женщина поднимает на него свои красные глаза, они загораются чем-то средним между детским ликованием и восхищением, когда она оказывается рядом с ним быстрее, чем он может видеть, её алая метка Небесного Демона горит, и он может чувствовать силу, стоящую за этим, Хупо-лан готовится к своей смерти без возможности боя, если быть честным. На него смотрят снизу-вверх, прижимая его руку к мягкой груди, и прежде чем его разум способен обработать этот момент, он слышит: — Я обожаю змей, — звучит, как признание, самое возмутительное, которое он слышал, — и я так давно искала вас! — она подпрыгивает, и его рука оказывается между… между… его разум отказывается работать. Лицо этой бесстыдной женщины появляется невыносимо близко, что он может видеть собственное отражение в её расширенных зрачках. — Пожалуйста, скажи мне, что у вас есть неженатые мужчины? Или женщины? Мне без разницы, я просто хочу провести жаркую ночь, пока мой собственнический диди не нашёл меня! Хупо-лану стоило сказать «да, у нас есть неженатые и непомовленные демоны в общине», или «пожалуйста, покиньте нашу территорию и забудьте сюда дорогу», или «выйдете и зайдите через главный вход со всеми процедурами», вместо этого он смог высказать, срываясь на детское шипение, из которого должен был вырасти: — Я не з-з-занят? Хупо-лан не может понять, почему это прозвучало, как вопрос, но следующее, что он помнил — его сёстры организовывали его свадьбу.

***

Первое его воспоминание касалось не его отца или матери, а его цзюцзю, который держал его в одной руке, а другой раздавливал череп слишком глупого или отчаянного наёмника, посланного Востоком, чтобы доставить им неприятности и горя, недовольные правлением Императора Царства Демонов. Конечно, тогда он ничего не знал об этом; он знал только, что мужчина с красными глазами и мягкими волосами — его дядя, и что он защищает и любит его по умолчанию. Как будто его дядя всегда был там, чтобы заботиться о нём. Тогда ещё а-Чжу не знал о своих родителях, которые не остались в его памяти, но он знал своего цзюцзю, и ему было этого достаточно. И его цзюцзю любил его мать так всесторонне и глубоко, что а-Чжу мог только также полюбить её, не зная о ней ничего, кроме рассказов его цзюцзю, которые тот сам считал мизерными. А-Чжу соглашался со своими дядей, хоть никогда по-настоящему не понимал этой преданности женщине, которая появилась несколько десятилетий назад только, чтобы дать его дяде — своего сына, и также растворившись в своих путешествиях. А-Чжу знал, что его мать свободный дух, по словам его цзюцзю; душа, которая не должна быть прикована цепями (и тогда глаза его дяди становятся далёкими, видя только что-то, что может только он); он также знает, что его отец следует за его матерью, не в состоянии оставить её, что бы это ни значило, но его цзюцзю выглядит всякий раз недовольным, когда говорит об этом. А-Чжу встречает свою мать, когда ему пятьдесят семь, и цзюцзю только нанял ему доверенных и проверенных учителей, чтобы он учился писать. Его мать маленькая, по сравнению с его цзюцзю, у неё хрупкое телосложение и скандально короткие волосы, едва прикрывающие шею, но такие же воздушные, как у цзюцзю, у неё также красные глаза и красная метка на лбу, у неё открытые участки кожи от плеч до ступней, с тканями в разрезах на ногах, с полосами загара тут и там, выглядя, как абсолютная чужеземка, с уродливыми шрамами на шее, обёрнутыми, как обруч, но не это то, что увлекает его в первую очередь. Это был смех. Громкий, неряшливый и искренний. Не так, как смеются женщины, которых он видел, больше похоже на девочек его возраста, которых он встретил в клане Ша, когда его цзюцзю взял его с собой. Позади его матери стоит мужчина, что не отрывает от неё взгляда, с золотыми глазами и зелёной чешуёй на коже, совсем, как у него самого — а-Чжу понимает, что это его отец. Его мать улыбается, утирая слёзы смеха с глаз, и а-Чжу замечает, что его цзюцзю тоже не может оторвать от неё глаз. Но ничего страшного, а-Чжу также не думает, что он способен смотреть на что-то, кроме его матери в этот момент. Но потом его мать замечает его, её глаза загораются и, прежде чем он сможет поприветствовать её, он уже в воздухе, протянутый к небу, к солнцу, в её руках, и её широкая улыбка подарена ему, и нежности в её глазах даже больше, чем у его цзюцзю, чего а-Чжу не считал возможным. — Моё сокровище так выросло! — говорит она, будто никогда не уходила, и а-Чжу прижат к её груди, тёплой и мягкой; так схоже и несхоже с цзюцзю, что это просто смешно. Рука его суетливой матери в его гладких волосах, таких же, как у его отца, чем у двух других Небесных Демонов; голос его матери тонет в его ушах, когда он наблюдает, как лениво покачиваются золотые серьги; любовь его матери проникает в него так легко, словно он знал её всю жизнь, и он чувствует странную чуждую ему насмешку, когда он замечает завистливые взгляды своих отца и дяди.

***

Ей кажется, что это не её место. Ей кажется, что она знает всё и не знает ничего. Ей кажется, что мир принадлежит ей и что её не должно быть здесь. Ей кажется, что она заняла чьё-то место, что она не та, кем должна быть, что она выдаёт себя за кого-то другого. Ей кажется, что её имя ей не принадлежит, что она должна быть иной, что она не должна вести себя так, как ей хочется, что у неё есть роль и задачи, которые она должна выполнить. Ей кажется, что демоны, которых она знает, её семья, её любимые мужчины, должны существовать без неё; поэтому она сбегает: от своего обожаемого брата, от своего любимого сына, от своего преданного мужа. Ей кажется, что она должна бежать-бежать-бежать, в поисках кого-то, в поисках чего-то, что она видит в названиях рек, гор и мира людей; она бежит и падает-падает-падает; она прячется от самой себя и своих мыслей, никогда не ощущая той свободы, которую так жаждет; она находит меч, тёмный и манящий — знакомый, когда её муж, всегда такой отчаянно влюблённый в неё по какой-то неведанной ей причине, догоняет её; и меч забирает его у неё. Когда она умирает, от рук своего мужа, от меча, что помутнил его разум, она просит не винить себя, хотя знает, что её сердечный муж не сможет выполнить это обещание, тогда, почти в темноте, почти ничего не зная, кроме того, что Синь Мо (откуда она знает это имя?) поглощает её силы, она вдруг понимает, что никогда не была цельной личностью.

[Загрузка кэшированных файлов…]

Лишь тенью.

[Загрузка кэшированных файлов 1%…]

[Загрузка кэшированных файлов 23%…]

[Загрузка кэшированных файлов 44%…]

[Загрузка кэшированных файлов 87%…]

[Загрузка кэшированных файлов 99%…]

[Загрузка завершена].

***

Когда Ло Бинхэ впервые встретил своего Шан-шишу, то ему показалось, что он странный. В нём было что-то. И это что-то царапало его череп изнутри, всегда говоря что-то ему и ничего не уточняя; это что-то было в нервозности, торопливости, нервных смешках и бесконечной усталости; это что-то скользило через годы, когда его шизунь стал добрее, а вместе с этим и жизнь стала приятнее, и Ло Бинхэ откинул это в сторону с навыками, полученными на улицах. Он не мог признать, что его что-то привлекало в Шан-шишу: в самом слабом, в самом незаметном, в самом тихом из всех лордов пиков, но было… что-то, что заставляло голову Ло Бинхэ отвернуться даже от своего восхитительного шизуня, чтобы поймать фигуру его шишу взглядом. Мэн Мо, будучи довольно бесполезным в этом вопросе, неопределённо сказал, что если бы его шишу был демоном, то это было бы желание его крови — тоска, что никогда не была его, но всё ещё существует с теми, с кем он может делить кровь. (Что также не имело смысла, поскольку все известные Небесные Демоны мертвы, а его шишу определённо человек.) Поэтому Ло Бинхэ игнорирует это, даже когда ему приходит шальная мысль из ниоткуда, что его шишу подошло бы золото, когда он ловит непрошенные линии загара на шее. Ло Бинхэ отвергает всё это, считая, что если у него в семье есть какой-то скучающий Небесный Демон именно по его шишу, то пускай придёт и заберёт его, чёрт подери.

***

Чжучжи-лан, превращённый в уродливую змею и застрявший без возможности вытащить своего цзюцзю из-под трижды проклятой горы, думает, что сходит с ума, когда слышит знакомый нервный смех. Этот смех неуместен, полон паники и принадлежит определённо мужчине, но Чжучжи-лан не может остановить себя от того, чтобы потянуться навстречу к нему. В пещере есть трое заклинателей, двое мужчин в жёлтом и один в зелёном; все они совершенствующиеся — а значит, враги; поэтому он затаился в темноте, прислушиваясь к их разговорам и следя за каждым шагом. Один из людей из Дворца Хуанхуа и только чистая сила воли не даёт ему шанса броситься на чужую спину и прокусить шею; двое других носят один знак Цан Цюн в вышивке на их поясах, более чёткий и главенствующий, значит два лорда пиков; шансы не совсем в его пользу, если быть честным (он ненавидит тот факт, что его кровь Небесного Демона была запечатана, оставив лишь наследие его отца и абсолютную беспомощность; цзюцзю никогда не винил его в этом, и это увеличивает его чувство вины только больше). Чжучжи-лан был опытным воином, шпионом и генералом своего цзюньшаня, но он не может не отвлекаться на лорда пика Цан Цюн в жёлтом, который говорит больше и быстрее всех трёх вместе взятых, который размахивает руками и меняет выражения своего лица с завидной скоростью, который не имеет стыда в мольбах, в унижениях или просьбах уйти и оставить это дело в опытных руках двух других (на мгновение ему кажется, что он слышит, как его мама дуется на его цзюцзю, прося отменить эскорт для лёгкой прогулки, принижая себя так, будто она служанка, а не сестра Императора, зная, что его дядя сломается, как сухая веточка, если она окажется на полу). Потом он понимает, что людям нужно то же, что и ему, потом он нападает на людей, потом его решают пощадить по милости человека в зелёном, прячущимся за веером; люди уходят, но человек в жёлтом — Шан-шиди, как назвал его мастер Шэнь — остаётся ненадолго, смотря на него… смотря… он смотрит на него, как… Это так похоже на его маму, что Чжучжи-лан боится пошевелиться. Человек улыбается ему, и жёлтые одежды напоминают ему о золоте, когда мужчина присаживается перед ним, протягивая к нему руку, но останавливаясь, будто вспоминая что-то. — Прости, — снова улыбка, быстрая, извиняющая, приходящая, как ветер в зной, — я просто очень люблю змей, и я просто… неважно! Извини, это глупо, и крайне невежливо с моей стороны, прости, — Чжучжи-лан помнит, как много его мама давала извинений всем незнакомцам, которых встречала, когда чувствовала себя неловко; он помнит, как цзюцзю смотрел на тех несчастных послов, что бедняги едва не теряли сознание от давления цзюньшаня; — я даже не должен быть здесь, или оставаться с тобой и говорить, но просто ты такой… — глаза мужчины загораются чем-то пугающим, таким-таким знакомым, совсем как у его мамы, когда ей приносили приторные закуски из мира людей, совсем, как у его цзюцзю, когда он находил новую кошмарную жёлтую книгу, — …великолепный. Мужчина заканчивает на выдохе, едва слышно, и Чжучжи-лан впервые рад, что его цзюцзю нет рядом — он чувствует, что его дядя не смог бы справится с этим; Чжучжи-лан даже не думает, что он сам справляется с этим; он всё ещё боится пошевелиться, боится дышать, боится моргнуть. — Прости-прости, вышло слишком странно, да? — мужчина снова машет руками и едва не падает назад, поэтому неуклюже выпрямляется; ещё одна неловкая улыбка, чуть более долгая, и Чжучжи-лан думает, что может издать какой-то ужасающий звук на грани с всхлипом, если этот человек просто продолжит быть здесь. — В любом случае, это не моё дело, и я не могу объяснить, но, как бы, боги! — мужчина быстро наклоняется к нему, говоря так тихо, как может: — Просто знай, что эти растения не подходят для Небесных Демонов, тебе придётся искупать их в Божественных Водах на самом краю Юга в Царстве Демонов, если хочешь, чтобы это сработало, — и после этого человек убегает с невероятной ловкостью и скоростью. Чжучжи-лан остаётся на месте, не двигаясь, всё ещё не дыша, пока не заболит его змеиное тело. Он думает, что нашёл нечто больше, чем когда-либо надеялся.

***

Честно говоря, Тяньлан-цзюнь полон очень и очень многих чувств. Прежде всего — ненависть. Его желание мести, подпитываемое предательством, так глубоко, что никакие годы не могли стереть этого. Вторым он может назвать — разочарование. Крайне широкое и объёмное, любая симпатия, что он мог испытывать к людям, была омрачена тем, с какой силой его презирали просто за его существование (цзецзе была бы огорчена его мыслями, ведь она изначально дала ему повод любить людей). Но даже под всеми его чувствами есть немного беспокойства. Для его семьи, и только для них, для его племянника, единственного, кто у него остался. Чжучжи-лан приходит с телом для него, с историей о нескольких самосовершенствующихся, но, более всего, с безумной идеей, что цзецзе вернулась. Тяньлан-цзюнь не смеётся, только потому что напуган уверенностью Чжучжи-лана, с яркими глазами, как у его сестры, пускай и цветом этого, и с робкой, такой слабой-слабой, улыбкой. Он не думает, что его племянник осознаёт, что улыбнулся впервые за целое столетие, без преувеличений. Прошло сто девяносто восемь лет с момента смерти его сестры. Тяньлан-цзюнь никогда бы не обманул себя такой вещью, как надежда, но его племянник, его а-Чжу, мог попасться на удочку какого-то ублюдка из секты, совсем как его сестра любила доверять людям, совсем, как он сам влюбился в человеческую женщину. — Не волнуйся, а-Чжу, — он не может вспомнить, когда называл его так в последний раз, судя по тому, как его племянник недоумённо моргнул; он проявляет ещё немного нежности, подражая своей цзецзе, обхватив своими новыми чистыми руками чужие исхудавшие щёки; он старается улыбнуться, но это и близко не так мягко, как ему бы хотелось, — я обо всём позабочусь. С него хватит, он лично разорвёт того человека, что посмел обмануть его единственную семью.

***

Это странно, но иногда, очень-очень редко и едва признаваясь в этом самому себе, ему кажется, что он должен быть где-то ещё. В начале он думал, что этим местом должен быть его мир; потом он думал, что этим местом должна быть его роль Шан Цинхуа, предателя и подонка, которого он сотворил своими руками; затем он думал, что этим местом должно быть Северное Королевство демонов — он был неправ. Ничто внутри него не откликалось на это странное ноющее чувство пустоты. Как будто он забыл нечто важное, но не вспомнит об этом, пока оно, как всегда, не врежется в него. Позже, также сквозь года, пот, кровь и бессонные ночи с бумагами, он встретил своего главного героя, своего ментального сына, Ло Бинхэ: его волосы были более кудрявые, чем он думал, а глаза пока что были чёрными, а не красными, не говоря уже об отсутствии метки на лбу, и его лицо определённо было тем, на что хотелось смотреть, даже если ребёнку было всего тринадцать лет, когда они впервые пересеклись. И тогда Шан Цинхуа подумал, что то чувство пустоты требует не места, а кого-то. Опять же, Шан Цинхуа не мог представить о ком может идти речь, поэтому с профессионализмом миллениала, он игнорировал это, пока его проблема не ударит его в лицо. И судьба так любит его, что не забывает об его ошибках через ещё несколько лет. Конечно, вы не можете его винить, что этим ударом в лицо был целый, живой и застывший, как статуя, бывший Император Демонов в его секте, в его доме, в его комнате? Шан Цинхуа чуть душу не отдал Системе прямо там и тогда, бумаги в его руках разлетелись во все стороны, когда он просто заметил этого возмутительно-несравненно-красивого мужчину, чёрт возьми, Ло Бинхэ получил самое лучшее от обоих родителей, да? Его сердце бешено билось, пока он искал хоть какие-то слова, прикусив язык от уведомления Системы, которое чуть не забрало его жизнь всерьёз:

[Синхронизация…]

Шан Цинхуа игнорировал это, несмотря на множество нецензурной брани в своей голове, потому что, ах, он говорил, что в его комнате Небесный Демон? Нет? Что же, он повторит это! — П-приветствую, — его заикание делу совсем не помогает, но, боги, эй, он не готов к этому, он даже не может призвать своего короля, потому что, как бы он ни любил Мобей-цзюня, он знает, что Тяньлан-цзюнь это босс совершенно другого уровня (он не думает, что даже Ло Бинхэ может справиться с ним, поэтому он не вводил такого монстра в сюжет), — в-вижу у вас всё хорошо? Не то, чтобы мы встречались или что-то такое, просто, эм, рад видеть, что вы в порядке. Я знаю вас, да, кто бы не знал? Только невежественные идиоты могут не знать прошлого Императора Демонов… в смысле, я не хочу сказать, что за эти годы появился новый, политическая арена в Царстве Демонов такой адский котёл, что эта корона никому за даром не нужна, не то чтобы я, человек, мог что-то знать о культуре демонов, просто разные слухи доходят даже до нас и…

[Синхронизация 13%…]

Шан Цинхуа говорит, говорит и говорит, и никто не останавливает его; Тяньлан-цзюнь во всём своём могучем великолепии стоит в его окне, прислонившись к подоконнику, ни разу не шелохнувшись и даже не моргнув — что только заставляет его только больше нервничать, его ладони потеют, он машинально улыбается и также рефлекторно давит эту неуклюжую улыбку. Шан Цинхуа переводит дыхание, дыша слишком громко для своих ушей, а демон даже не колыхнулся; он издаёт какой-то недостойный смешок, даже его короля проще читать, чем Тяньлан-цзюня (он не помнит, чтобы писал его настолько невыразительным; наоборот, этот мужчина должен быть невыносимо живым и энергичным; неужели нахождение под горой так сильно меняет личность?). Шан Цинхуа делает ещё несколько неравномерных вдохов, осматривая своего незваного гостя и возможного палача, родство с Ло Бинхэ поразительно очевидно, но, если он присмотрится, то заметит более резкую линию челюсти, более высокие скулы, более насыщенно-красные глаза. Глаза, которые не отрываются от него.

[Синхронизация 34%…]

— Вы… — и Шан Цинхуа заставляет себя сухо сглотнуть, — …в порядке? И он получает вопрос на вопрос. — Сколько тебе лет, — это даже не звучит, как вопрос, скорее требование, скорее утверждение в пространство между ними. Шан Цинхуа ментально спотыкается, наклоняя голову на бок и сдерживая порыв нервно взъерошить волосы, особенно когда эти красные глаза следят за его пойманным движением. Шан Цинхуа отчаянно пытается вспомнить, сколько ему лет в этом мире.

[Синхронизация 56%…]

— Эм, ну… шестьдесят два? — он не уверен, потому что перестал считать, когда его работа увеличивалась в геометрической прогрессии пару десятилетий назад. Его ответ по какой-то причине не радует прошлого (нынешнего?) Императора Демонов, если Шан Цинхуа достаточно смел, он бы сказал, что мужчину это расстраивает.

[Синхронизация 68%…]

— Я мог сделать это намного раньше, — и это похоже на рычание, злобное и скорбное, тяжелое и напряжённое.

[Синхронизация 73%…]

Он не должен спрашивать, но всё же рискует.

[Синхронизация 81%…]

— Сделать — что?

[Синхронизация 88%…]

Шан Цинхуа делает шаг назад, когда за меньше, чем доля мгновения, Тяньлан-цзюнь оказывается перед ним.

[Синхронизация 92%…]

— Забрать тебя домой, конечно, — произносит Тяньлан-цзюнь, будто это естественно, будто это самое нормальное, что происходит во вселенной, будто здесь нет ни крупицы безумия.

[Синхронизация 98%…]

Шан Цинхуа чувствует чужие и горячие руки на своих плечах, когда его притягивают ближе, в объятия — это запах лекарственных трав, бумаги и пепла. О, точно.

[Синхронизация завершена].

Так всегда пах его диди.