Ctrl+C Ctrl+V

Шан Цинхуа спит и видит сны. В этих снах есть красивые мужчины: в чём нет ничего необычного, все люди его мира необычайно прекрасны; но эти мужчины — другое; они близки ему, даже если он не понимает почему. Сначала это мальчик, даже мальчишка, с энергией, что не знает заката, со смехом, что не ведает тишины, с робкими руками, что дёргают его за одежды, прося внимания с чувством маленького ребёнка, и с красными глазами, которые он знает, которые он знал всегда, которые он подарил другому человеку. Этот мальчик вырастает в юношу, не менее прелестного, высокого и с ужасом, написанным на его лице, когда он падает, и юноша ловит его дрожащими руками; Шан Цинхуа не хочет видеть страх этого ребёнка, чьи щёки ещё не избавились от мягкости детства; он касается чужого лица, едва-едва, его кровь уродует любимое лицо, он хочет извиниться за это, но темнота подкрадывается к нему и шепчет милости об отдыхе, поэтому он лишь замечает: ты так вырос. В следующий раз юноша из мальчишки стал мужчиной с величественной линией челюсти и тяжёлым взглядом; грозный, царственный и одинокий — Шан Цинхуа хочет обнять этого мужчину. И он обнимает, и его не отпускали так долго, что солнце приходило и уходило дважды, и мужчина плакал и плакал, будто не был опасным Императором Царства Демонов без жалости и милосердия, в его тонких и белых руках. Затем во снах приходит другой мужчина, без видений его детства и юности, хотя Шан Цинхуа подозревал, что третий человек-его-снов мог быть им. У этого мужчины янтарно-жёлтые глаза и зелёного оттенка чешуя вместо кожи; этот мужчина — всё и даже больше, чем Шан Цинхуа мог надеяться найти. Этот мужчина бесстрастен лицом, но крайне выразителен в эмоциях, которые просачиваются через его глаза; Шан Цинхуа не думает, что описывал такого персонажа, но он уже любит его, потому что тот предан с ещё большей яркостью, чем первый мужчина. Шан Цинхуа не думает, что он заслуживает столь беспрекословного следования (поклонения, — если он не будет лгать сам себе), но этот мужчина со змеиной кожей шепчет ему молву о том, насколько он сам по какой-то причине чудесен, и Шан Цинхуа чувствует, как горят его уши. (Тогда первый мужчина появляется, чтобы встать между ними, уводя его вдоль широких коридоров с высокими потолками, и увлекая в разговор об управлении персоналом, и Шан Цинхуа заглатывает наживку, засучив рукава, обнажая больше неравномерно загорелой кожи и вынуждая какого-то бедолагу со свитками споткнуться, и исчезнув выполнять свою работу). И последним существует мальчик. Мальчик с восхитительными щёчками первого мужчины и чарующими глазами второго; мальчик с робкой улыбкой и скромными действиями; мальчик, которого он бы поставил на место солнца, сдвинув за ненадобностью. Шан Цинхуа не может не любить этого ребёнка, словно тот был написан для того, чтобы любить его. И Шан Цинхуа не может не любить всех из них, и эта любовь так отличается от всего, что он испытывал до этого; это даже более сильное чувство, чем к этому миру, созданного его руками; даже более глубокое, чем к его королю. К каждому из этих мужчин, которых он должен знать. Шан Цинхуа думает, что обязан знать их: мальчишку-юношу-мужчину с алыми глазами и вьющимися волосами, мужчину с кожей в чешуе и шипящим смехом змей, мальчика, что вобрал лучшее первых двух. Его сердце разрывается от тоски по ним. Его разум горит, пытаясь вспомнить их имена, прежде чем он просыпается. Его метку лоб терзает острая боль, его дыхание срывается, слабые ноги не держат, когда он падает сквозь сон. Сны начинаются и не заканчиваются. Он — это писатель с выпирающими от недоедания костями и сожжёнными красной краской волосами, с сухой кожей и потрескивавшимися от обезвоживания губами, с пустотой внутри себя и бесцельностью своей жизни, пока он созидает мир из чёрных символов на белом экране. Он — это демон с женскими пропорциями и сверхсилой, с алой меткой в середине лба и такими же глазами, со стенами вокруг себя, позолоченной клетки, и родителями ещё более паршивыми, чем он уже испытал. Он — это самосовершенствующийся, лорд пика секты Цан Цюн, со слабой сердцевиной, с отсутствием выбора своей жизни, с вечной гибелью над своей головой, с памятью о своей жизни писателя и болью со слезами о скорби по жизни, которой он не проживал. Самолёт, Стреляющий в Небо; Сяо Хуо; Шан Цинхуа. Он — это все три. И ему кажется, что его голова расколется на миллион осколков, когда он продолжает падать. Пока его не ловят. Он открывает глаза, заляпанные красным, вязким и липким, когда тошнота цепляется в него когтями смерти, а мальчик, юноша, мужчина его диди смотрит на него, такой же испуганный, может быть, даже в большем ужасе, чем тогда, века назад. На этот раз он не может поднять руку, но он улыбается, и, боги, её его диди снова вырос? Его лицо не такое безупречное, как он помнит, но по-прежнему идеальное. Его младший брат всегда был совершенством, столь объективное мнение не меняется годы спустя. Шан Цинхуа хочет посмеяться над этим, его диди, его драгоценное маленькое сокровище — это Тяньлан-цзюнь, отец его главного героя, его сына? Шан Цинхуа чувствует, как холодеет печать его короля на его боку, слышит, как та трескается в руках его брата, потому что он не смог сдержать вздрагивания ото льда, даже сквозь одежды; ох, его король будет так зол на него за это (он помнит, как его король бросил её ему, чуть не разбив ему глазницу, когда сообщил, что эта печать скажет его королю, если он будет умирать). Шан Цинхуа очень скудно осознаёт, что его диди что-то говорит ему, когда он чувствует вкус крови на языке; он думает о том, как до этого дошло, и вспоминает о Чжучжи-лане, змеином демоне, которого он писал из своей невыраженной в детстве любви к змеям, о его сыне. И, боги, его сын вырос таким выдающимся. Это то, что поражает его гордостью превыше всего. — А-Чжу уже такой большой… — замечает он в последний момент, сияя радостью, когда сознание ускользает от него, а его диди выглядит таким растерянно-отчаянным, что ему хочется немедленно проснуться. Но не может.

***

Лорда Пика Ань Дин, Шан Цинхуа, забрали у него из-под носа. Еще точнее: похитили. Это было так безобразно нагло и тревожно, что даже не имело смысла. Лю Цинге заметил это первым со случайностью, где он хотел привести Шан Цинхуа на спарринг (больше тренировка), маскируя своё желание вытащить своего шисюна из душного кабинета на свежий воздух, пока он там окончательно не замариновался. Он почуял это быстрее, чем увидел — запах крови. Лю Цинге стал двигаться быстрее, когда услышал чужой голос и почувствовал демоническую ци. — …ты не можешь оставить меня, не сейчас… — если бы он был внимательнее, то мог бы распознать нотки паники в голосе, вместо этого Лю Цинге мог почувствовать лишь ярость. Он сломал входную дверь дома своего шисюна, хотя обещал больше этого не делать, только чтобы замереть на секунду. Он знает его; знает этого демона; видел его два десятилетия назад в битве, для которой всё ещё не считает, что был бы ровней, в сражении, для которого потребовалось все четыре секты, и было так много убитых. Тяньлан-цзюнь, демон, что был причиной кошмаров сотен заклинателей, то самое чудовище, что держит его шисюна и… размазывает свою кровь по лицу его шисюна. Лю Цинге замирает на самую позорную секунду в своей жизни, которая стоит ему того, что демон замечает его, перехватывает Шан Цинхуа так быстро, что он едва успевает вытащить меч, чтобы кинуться за ними следом. Всё остальное — это крики, погони, несколько взрывов, немного бойни, много чёрного разочарования, и понимания, что его шисюн находится без сознания посреди этого. Лю Цинге, бога войны с пика Бай Чжань не было достаточно, чтобы поймать вернувшегося из забвения Императора Демонов; чжанмэнь-шисюну сообщают не достаточно быстро, чтобы появиться до того, как Небесный Демон скроется и затеряется; Шэнь-шисюн тоже является, выглядя чем-то средним между непониманием, возмущением и страхом. (Может быть, если он оглянётся в своих воспоминаниях назад, то заметит нежность в том, как его шисюна демон прижимал к собственной груди, вместо того, чтобы оставить свободной, хотя бы одну руку; может быть, он заметил бы рычание от демона, глубокое и первобытное, яростное и защищающее; может быть, он бы заметил, что демон стремился скрыться от них, а не сеять разрушения.) Пропажа пикового лорда и извещение о возрождение Тяньлан-цзюня также не то, что они могут или имеют право скрыть от других сект. В любом случае, Лю Цинге отправляется в долгий путь по выслеживанию, едва оставаясь, чтобы Му-шиди мог зашить его вспоротое бесполезное тело, а Шэнь-шисюн задать слишком много вопросов.

***

Несравненный Огурец, он же Шэнь Юань, он же Шэнь Цинцю, был далеко не в порядке. Он был в ужасе. Для начала, его единственного (как бы это ни было прискорбно) друга похитил демон, Система ведает с какой целью (ведает и подозрительно молчит, когда он косится в её сторону). Более того, как он узнал на наспех собранном собрании пиковых лордов в лазарете Му Цинфана, похищен Небесным Демоном, что по-видимому был запечатан около двадцати лет назад. Как раз столько, сколько было лет Ло Бинхэ; Шэнь Юань мог бы оценить интригующий сюжетный ход предыстории главного героя, если бы не тот факт, что теперь это его жизнь. И, что-что, чжанмэнь-шисюн, я правильно расслышал? Ты хочешь сказать, что тогда же Тяньлан-цзюнь похитил, предположительно надругался и сделал, боги ведают, что с другим не последним заклинателем из другой не менее важной секты? Можешь повторить, потому что богатое воображение этого шиди на катастрофы ещё не вошло во вкус от коматозного состояния. Ах, та женщина, по описанию Ци-шимэй, похожа один в один на моего драгоценного ученика, спасибо, всем. Теперь этот мастер в ебучей панике, благодарю. Шэнь Цинцю свирепо смотрит на Систему, которая не делает ничего полезного, кроме как зависает пустым окном колеса загрузки, и он мысленно пишет ей худший отзыв в книге жалоб — как ни странно, его способ снятия стресса в этот раз не помогает. Ни чай, ни настойки Му-шиди, ни последующие дни планирования, когда Лю-шиди, будучи глупым и благородным, ринулся вперёд, как ищейка. Шэнь Цинцю сломал примерно пять вееров только за эти три дня, не зная, что его ждёт дальше, даже не зная, как пойдёт сюжет. Внезапно, Шэнь Цинцю осознал, что он снова остался один. И когда он оглянулся, то не обнаружил ни Ло Бинхэ, ни Шан Цинхуа в своём доме, где видел их достаточно часто, чтобы перестать представлять бамбуковые стены без них. И если он знал, что его ученик придёт за его жизнью, то Шан Цинхуа… Самолёт, возможно, исчез навсегда. (Ему кажется, что последним о чём он говорил с ним, было связано с тем, какие дерьмовые имена и названия он давал растениям. Это не утешает и не радует.)

***

Хаос, который последовал за кражей их шизуня (а это была кража, вы никогда не сможете их переубедить) на пике Ань Дин, был более статичен и контролируем, чем многим казалось. Во-первых, их пик был единственный, где было три официальных главных ученика, чтобы разделить их обязанности и не заставлять кого-то одного нести непосильную гору; во-вторых, как обнаружили сами ученики… они были готовы. Им потребовалась неделя с момента кражи, чтобы осознать, что их шизунь подготовил их. Научил их всему, что им надо знать, рассказал им то, чего не должен был говорить, пока кто-то из них не стал бы лордом пика, показал им секреты, которые им, скорее всего, было не положено видеть. Но их шизунь всегда был впереди времени, зная будущее наперёд, никогда не признаваясь в этом. Все внутренние ученики на пике Ань Дин знали или подозревали, что у их шизуня был либо дар, либо проклятие; то, как он знал то, чего никто не знал; то, как он предугадывал события со слишком большой точностью; то, как он смотрел на тебя, будто знал, что в твоей голове. Их шизунь был пугающим своим всеведеньем, если они будут откровенны. Но также он никогда не использовал это во зло. Их шизунь оказывался слишком часто в нужное время и нужном месте, чтобы решить споры, конфликты и проблемы до того, как они начинались, увлекая их в разговоры с грацией театрального артиста, зная все ваши интересы и антипатии; их шизунь ввёл так много техник безопасности, включая ежегодные осмотры на Цянь Цао, и не было такого лекарства, которое их шизунь не мог бы достать, неважно насколько редким или даже мифическим оно ни было. Их шизунь был слишком дорог, чтобы даже осознавать это, любя перестраховываться, потому научив своих главных учеников всему, чтобы они могли функционировать без него годами, если не десятилетиями. Для учеников Ань Дин это не имело значения, потому что их худший страх сбылся: их враг нашёл золото в их секте, и забрал его, едва не разрушив весь механизм работы — но они продолжают работать, потому что их шизунь расстроился бы, если бы вся его работа рухнула, когда он отвернулся. Поэтому ученики Ань Дин плачут, вытирают слёзы и продолжают работать, зная, что шизунь бы гордился ими, что они стараются оставаться непоколебимыми. Но, в отличии от своего всепрощающего шизуня, они злятся.

***

Вы слышали? Говорят, Император Демонов, Тяньлан-цзюнь вернулся из могилы, чтобы отомстить праведным совершенствующимся. Говорят, он забрал одного из лордов пиков секты Цан Цюн, потому что без него они едва могут функционировать. Говорят, что демон жестоко пытал его и убил. Говорят, что он взят в заложники, ради полезной информации. Говорят, что Император демонов влюбился в мужчину с первого взгляда.

Вы слышали? Кажется, их Император вернулся и привёл с собой Сяо Хуо, свою некоронованную Императрицу. Кажется, люди хотят снова отобрать сердце их повелителя. Кажется, начинается война.

Вы слышали? На Севере бушуют снежные бури.