Соната для Санайна и В.

По-весеннему синим было небо, но земля – вся в снегу. Скользко, и бесконечен ветер. Хаос, непостоянство и восторг. В эту странную погоду хотелось лететь или плакать. Крыльев у Иэ не было, поэтому он выбрал второе. Он сидел на холме недалеко от их с Санайном коттеджа, на грязной земле, прикрытой снежной кашицей. Сверху что-то моросило, но слёзы Иэ были чётче, холоднее и солонее. Не боль, не горе, не тоска. Он плакал от бессилия – и потому что это помогало. Последние несколько недель Иэ не мог работать: вдохновение не посещало его. Мозг желал, но душа – или что там отвечает за это – молчала. Из-за этого противоречия Иэ стали сниться кошмары, он спал с включённым светом, и страшнее всего было, когда Санайн работал в ночь. Если закрыть глаза, а потом открыть, Иэ нос к носу столкнётся с другим лицом. У него пустые глазницы и вместо кожи сухожилия. И после этого наступит смерть. Существо здесь, точно, и за дверью, и за окном, и если чуть потерять бдительность, оно проникнет внутрь. Иэ чувствовал себя так каждый раз, когда долго не сочинял. Чтобы пробить хотя бы маленькое отверстие в своей монолитной безвдохновенной душе, сейчас он плакал на ветру. И ему было приятно, хотя лицо горело, а тело била неподконтрольная ему дрожь. Санайн сегодня должен ночевать дома, но его планы всегда идут наперекосяк, поэтому Иэ перестраховывался. Если не к кому будет прижаться и никто не обнимет, оберегая теплом, мягкими поцелуями и просто своим успокаивающим живым дыханием, ночка будет адской. Санайн говорил, Иэ плачет очень красиво. Очень эстетично. Санайн был далёк от искусства, но имел собственные представления о прекрасном и его эталонах, и Иэ уважал это. Ведь один из эталонов для Санайна – его возлюбленный. Они познакомились в старшей школе – десять лет, получается, не расстаются. Душа Санайна тогда уже была испещрена мелкими осколками боли, которые не вытащить никому, кроме времени. Он, сирота, потерял любимую тётю и двоюродного брата, потому вынужден был занять место наследника своего дяди. Это не почётная роль. Спустя четыре года дядю тоже стёрли с лица земли, а Санайн отказался продолжать семейное дело и продал весь бизнес другим ворам в законе. Но он обретал уверенность, лишь когда дрался, защищал своё и выражал чувства к Иэ, так что в итоге вернулся туда, откуда начинал. Собрал немногочисленную, но крепкую уличную банду «Смоляные бочки», которая вскоре стала сотрудничать с людьми министра торговли. В то время они с Иэ уже жили вместе, в этом самом коттедже (им больше нравилось называть его бунгало), и благосклонность людская крепко обнимала молодое дарование. Не так нежно, как Санайн, но волнующе приятно. Иэ продавал свою музыку рекламным компаниям, а иногда играл своё и чужое в небольших концертных залах. То есть приносил доход в их с Санайном семью, но, конечно, довольно скромный. После истории с дядей и продажей бизнеса Санайну вновь пришлось тяжело, и Иэ изо всех сил старался быть для него лучиком света. Терпеливо принимал, что Санайн приходит под утро и сразу засыпает, верхней частью тела упав на кровать, а ногами оставшись на полу. Укладывал любимого как следует, укрывал одеялом и сам пристраивался рядышком. Покорно проживал дни без ласк или хотя бы взгляда Санайна, но сам ненавязчиво напоминал о своём присутствии: готовил обед, стирал его вещи, обнимал, целовал мягкие шоколадные волосы. И постепенно Санайн выплывал из своих переживаний. Пёк блинчики, привозил Иэ на своём ядовито-зелёном байке на самый высокий холм за городом. Они любовались закатом, звёздной ночью, огнями цивилизации и рассветом, а после возвращались к себе и любили друг друга до полудня. Измождённые, просыпались к вечеру. Санайн уничтожал остатки обеда в холодильнике и исчезал в своём мире подворотен и острых лезвий, а Иэ садился за инструмент и вырезал из семи нот свою любовь и свою печаль. В общем, повод покручиниться был всегда. Нелегко нести груз одарённости и тяжко любить бандита. Утомительно жить не как все, измождает отдавать всего себя тому, кто в любую из ночей может прийти с ножом в печени и больше не подняться с простыни, которая из свежо-лазурной обернётся багряной. Капли пробирались по щекам одна за одной, ведь чем дольше вспоминать – плохое вперемешку с хорошим, нежное вслед за жестоким, – тем сильнее боль. Но это не самоистязание, не пытка ради пытки. Это облегчение, исцеление, воскрешение, возвращение. Сразу после ритуала плача Иэ обнаружит себя за пианино – хотя бы попытается что-нибудь сочинить. * Он не рассчитывал даже на средний результат, а получил откровение. Пальцы на клавиатуре сперва разбредались в разные стороны, издавая не музыку, а набор звуков. Но потом родился острый аккорд. Он разбудил второе сердце Иэ (их было два, говорил сам музыкант: второе – чтобы сочинять, первое – чтобы любить Санайна), разрешился во что-то нежное, повлекшее за собой игриво-ласковую фразу. Иэ поразился сам себе. Он продолжил развитие темы, и перед его глазами проступило лицо. Его жанр так и назывался – музыкальный портрет. Иэ писал небольшие пьески, что давало всем желающим художникам, любителям и профессионалам, посоревноваться между собой или просто потренироваться. В каждом из произведений было зашифровано человеческое лицо. Иэ представлял его в деталях, пока подбирал мелодию. Цвет и особенности кожи (сухая, жирная, смешанная, веснушки, акне, морщинки, борозды), пушок над губами, волоски в бровях, уголки глаз – всё это омеложивалось, как выражался сам творец, то есть ложилось на музыку. Обычно Иэ вспоминал людей, встреченных на улице, и какие-то детали додумывал сам. Иногда писал на заказ для патронов. В этот же раз был уверен, что того, о ком он играет, ни разу в жизни не видел. Лицо оказалось исключительной красоты – такой человек точно не растворится в памяти. Кожа гладкая, сияющая, слегка блестящая, нежно-желтоватого (но не болезненного) оттенка. Лицо овальное, чуть вытянутое. Глаза в форме полумесяца смеются, искрят, они серо-зелёные – цвета леса, который вообще-то ярок, но в данный момент скрыт в утреннем тумане. Щёки небольшие, кругленькие и упругие, здорово-розовые, губы нежные, пухловатые, но одновременно выразительные – сразу видна своенравность человека. Нос длинный, слегка изогнутый у основания, кончик приплюснутый, что ничуть не портит портрет. Брови лёгкой дугой, негустые, древесно-тёмные, такие же и ресницы, только короткие, едва заметны. Тёмно-русые волосы роскошные, шелковистые. А вдобавок Иэ даже понял, в каком стиле изображён этот молодой человек. Его в сознании музыканта запечатлели цветными гелевыми ручками – кажется, с блёстками. При этом волосы, например, нарочно не штриховались – это был человек-раскраска: сделай его именно таким, какой нужен тебе! Пальцы отскочили от клавиатуры после финального аккорда. Иэ изумлённо поднёс их к глазам поближе. – Что вы такое наделали? Откуда это взялось во мне? Кого я представил? Очарованный, объятый вдохновением, Иэ схватил диктофон, который всегда включал перед сеансом творчества, и переслушал ещё раз. Лицо никуда не делось и ничуть не изменилось – проявилось чётче, быть может. Осталось только положить на ноты. А завтра поехать в студию и записать – вуаля, новый трек готов. Только Иэ очень не хотелось его отдавать всем-всем. Вот бы оставить себе и самому любоваться… Но, во-первых, поступи он так, сразу придавит безумное чувство вины. Во-вторых, интересно всё же посмотреть, как будут изгаляться на этот раз художники. И смогут ли вообще перенести на бумагу то, что Иэ сейчас видел. Потому нотный лист лёг на пюпитр, на белом поле появились скрипичный и басовый ключи, а после – знаки, такты и ноты. Композитор, неудобно скривившись и иногда пробегаясь пальцами по клавиатуре, воплощал в жизнь кого-то прекрасного. * Художники потеряли покой. Очередное испытание от музыканта-портретиста оказалось не хуже предыдущих, но в совершенно ином стиле. Будто некто потусторонний нашёптывал молодому человеку в ухо. На следующий же после зрелища день Иэ получил пять работ. Одним художникам удалось отлично передать выражение глаз, другой уловил это упрямство и нежность губ, третий изобразил совершенно непохожего на фантазии Иэ человека, но сумел передать его общий шарм, к тому же гелевыми ручками. Творец в целом остался доволен. На третий день, как и завещано в сказках, священных книгах и просто красивых историях, пришёл в желтоватом, приятном на ощупь конверте тринадцатый портрет. Линии игриво скакали, извивались, манили и складывались в невероятное лицо. Туманные полумесяцы, полные чёткие губы, круглые щёки, изящный, слегка изогнутый нос, золотистая кожа и пушистые тёмные волосы. Хочется намотать локон на палец и принюхаться: шампунь явно пахнет какими-нибудь цветами, и это аромат волшебного путешествия. – Да. Мой. Так отрывисто произнёс Иэ, рассмотрев изображение. Непременно захотелось узнать, кто его автор. Но конверт оказался безнадёжно чист. * Пользуясь своим именем, Иэ напросился в академию художеств. Она находилась в столице – городе Тесене, куда музыкант отправился на поезде. Санайн был чересчур занят в эти дни и выглядел странно-дёрганым. Еженощные занятия любовью умиротворяли его, но ненадолго: во сне вздрагивал, бормотал, а иногда и кричал с нечеловеческим безумием спящего. Иэ целовал его волосы и нежно гладил его плечи. Санайн пах всегда приятно и как-то заморско: манго или спелым арбузом. Иэ привык, но всё же время от времени наслаждался запахом кожи любимого. В последний раз представлял, что Санайн пахнет именно так, как ему надо было, – как человек с портрета. Поскольку Иэ знал, что тот красавец – лишь плод воображения, он никакими угрызениями совести не терзался. И честно сказал Санайну, дескать, едет в пристанище художников, чтобы узнать: как так удалось двоим совпасть в образах, взятых из головы? Весна больше не пугала снегом, и за окном электрички мелькали голые пока деревья и неяркие зелёные поля, прикрытые туманом. Иэ наслаждался путешествием: глядел на романтичный пейзаж и неторопливо затягивался атмосферой неспешного старого фильма, героем которого в этот миг себя чувствовал. Он скрыл кудри котелком и надел костюм-тройку – в столицу внезапно вернулась такая мода. Жаль, сигары не было. Сквозь длинные ресницы Иэ поглядывал на сизое небо и воображал, будто пускает кольца дыма – томно и изящно. Чтобы сюжет начался, сейчас должен подсесть загадочный грациозный незнакомец… Никто не появился, что неудивительно: вышеозначенный незнакомец ехал подле Иэ с самого начала, спрятанный в тубус. Но всё это предприятие, так поэтично начинавшееся, закончилось ничем. Иэ поговорил с преподавателями, некоторыми студентами, вахтёрами, уборщицами и получил следующую историю. Буквально вчера академию покинул с дипломом в сумке выпускник, которому, вероятнее всего, принадлежит авторство портрета. Его псевдоним – Пена, а имя – профессиональная тайна. Он успешно прошёл курс академического рисунка, прекрасно справился с акварелью и дополнительно освоил фотографию. А в качестве баловства – и одновременно ярчайшего самовыражения – использовал гелевые ручки. Продемонстрированное произведение очень в стиле Пены. Только он уехал в свой родной город – Закатск, потому что хотел рисовать именно там. Иэ насмотрелся на ученические работы, выставленные на мольбертах в фойе, на молчаливые гипсовые головы – кудрявые, как он сам, удивился высоте потолка и его калейдоскопичным, но геометрически точным узорам оттенков осени, надышался воздухом, состоящим из пыли и возвышенности, или пыльной возвышенности, или возвышенной пыли – в любом случае это был сладкий дурман университета, очень похожий на тот, что витал в консерватории. Иэ честно отучился там пять лет, обитал тогда в столичном кампусе, а Санайн, проходивший школу мафии, лицей улиц и колледж жизни, приезжал к нему по средам. На выходных Иэ возвращался в их Вишнюю, то есть они виделись два раза в неделю. Этого было жутко мало, в свободные минутки Иэ сходил с ума от тоски по Санайну. Благо таких минуток в сутки набиралось от силы пятнадцать-тридцать: нужно было успевать учиться, играть, пить, обсуждать высокое, танцевать на улицах, дискутировать, состязаться в мастерстве и трезветь. Иэ был влюблён все эти годы – в жизнь, музыку, консерваторию, друзей. Санайн мог отойти на второй план, но нет: именно в то время Иэ понял, что только с этим худым юношей со взором хищной птицы в силах провести отведённые ему годы. * Закатск был далеко – в зоне лета. Восторг восторгом, но ехать туда лениво – тем более одному, без Санайна. Иэ вернулся домой и детально описал любимому своё неудавшееся предприятие. У Санайна, видно, был спокойный день. Он не спеша освобождал Иэ от пиджака, брюк, рубашки и жилета, слушая незатейливую повесть. Когда рассказчик, оставшийся в нижнем белье, смолк, слушатель сел рядом на кровати и нежно обнял его, поглаживая по предплечью. – Пусть ты ничего не добился, зато развеялся, правда? – мягко проговорил Санайн. – Да. Набрался вдохновения. Завтра истрачу его на заказ. – Что за он? Санайн оставил в покое руку Иэ и сконцентрировал всю свою любовь на русых кудрях. То осторожно наматывал их на палец, то едва касался, словно это были семена одуванчиков и он опасался, что улетят. – Ювелир заказал праздничную пьесу ко дню рождения его неофициальной возлюбленной. Мне по душе это задание. Хочу написать музыку выверенную, филигранную и тем прекрасную – как изделие из драгоценных камней. Санайн слушал молча: он не понимал, что есть филигранная музыка, но ему нравилось смотреть, как шевелятся тёмно-розовые губы его человека. – Сегодня будет дождь, – сказал Иэ. – Давай спать в мансарде, любовь моя. Их жилище состояло из одного этажа и маленькой пристройки наверху. Они редко туда заглядывали – обычно для того, чтобы провести ночь, потому что непередаваемо поэтичным был шум дождя за окном от низкого потолка до узкого пола. Расстилали матрас и ложились в обнимку, слушая стук капель по стеклу, отдалённый гром и дыхание друг друга. На следующую ночь возвращались вновь в свою спальню, состоявшую из кровати, шкафа и портретов – разбросанных повсюду, а иногда водружённых на пюпитры и мольберты. Посреди хаоса гордо выделялся угольный Санайн. Иэ написал его на втором курсе академии, и художник с псевдонимом Огниво очень точно отобразил того, кто выжжен на сердце молодого композитора. Картина без рамки стояла на самом большом мольберте, и если Иэ в одиночестве дрожал по ночам от страха, его успокаивало, что хотя бы такой Санайн рядом с ним. Пусть здесь у него глаза слишком пронзительные, а лицо суровое, Иэ знал: это лишь облик для чужих. Переступая порог дома, Санайн сбрасывает с себя бремя и проклятие лидера, превращаясь в заботливого возлюбленного, спасающего от безумия. Сегодня же Иэ спал не один – и был этому очень рад. Ещё и дождь, и мансарда – настоящая мечта романтика! Их сад состоял из двух яблонь и трёх вишен, последние готовились зацвести. В холодильнике было полно еды: Санайн закупился в городе. Всё на своих местах, всё знакомое и любимое – кроме неразрешённой загадки. Иэ нестерпимо хотелось увидеть лицо, нарисованное Пеной по его музыкальному эскизу, в материальном мире. Может быть, не только увидеть. Этот лоб, щёки, нос, губы… Но Иэ провалился в сон, не успев додумать. * Утро сияло ярко и почти разогнало ночной морок. Снился, конечно, тот человек. И уже не из линий и цветов, а из плоти и крови. Он был очень реальным: Иэ увидел не голову одну, а всё тело целиком. Невысокий, ниже их с Санайном, но с телом, хорошо натренированным, и развязно-стильно одетый: бежевый комбинезон и кремовый свитшот, рыжеватые сапоги, на голове беретик. «Словно для фотосессии», – подумал Иэ во сне. Поймав его взгляд, человек с портрета расплылся в искренне довольной улыбке, а потом подмигнул. Открыл рот, но голоса Иэ не услышал: проснулся. Внизу раздавались шкворчание и лёгкий звон посуды. Иэ, застелив постель, спустился в кухню, подобрался к Санайну сзади и, обняв, пару раз поцеловал в шею. Санайн, не сводя глаз с омлета, взял правую ладонь, оказавшуюся у него на животе, и нежно куснул её пальцы. Когда они сели за стол, Иэ принялся внимательно приглядываться к Санайну. – Что, я испачкался? – М-м… Я подумал, что давно не видел твою улыбку. Ты очень напряжён в последнее время, солнце. – Есть такое, – сознался Санайн. – И сегодня, скорее всего, меня ночью не будет. Прости. – Ничего. Делай, что нужно. Я люблю тебя. Иэ никогда не спрашивал: «И долго это будет продолжаться?» или «Может, уедем и начнём новую жизнь?» Путь Санайна — выбор именно самого Санайна. А выбор Иэ – находиться рядом с ним. Прощаясь, музыкант нежно поцеловал своего воина улиц в лоб, щёки, нос, губы. Вымыв посуду, отправился во вторую и последнюю жилую комнату – творить. Как он и хотел, сочинение для ювелира выходило конкретным и выверенным, но с изящными украшениями типа трелей, отчего на звуки ложился клавесинный налёт старины. Только в сознании Иэ появился судья. Человек с портрета слушал внимательно, глядя вниз, кивал головой и голосом Иэ комментировал: «Неплохо», «Нет, это ни в какие рамки», «Зачеркни», «Да, нормально», «Пока сойдёт, потом подправишь». Иэ открыл глаза и обнаружил, что лежит головой на клавишах, а в носу странное ощущение. Поднялся – увидел пятно крови на ля первой октавы. «Я потерял сознание? Я схожу с ума? – думал, ожидая в ванной, пока пройдёт кровотечение. Угрюмо смотрел в раковину, а не на своё отражение, чтобы лишний раз не задирать нос. – У меня какая-то болезнь мозга? Сходить к врачу?» Но чувствовал себя хорошо – смог завершить пьесу и лично отдать первый вариант ювелиру, жившему не на окраине Вишнеей, как они с Санайном, а в центре. Когда ехал на велосипеде домой, казалось, что в витринах кондитерских и бутиков отражаются две тени: его и человека с портрета. * Телефон у них стоял в коридоре на полке. Вернувшись от ювелира, Иэ сел на тумбочку рядом с аппаратом (зимой там валялись шапки, шарфы и перчатки, а сейчас она пустовала), быстро прокрутил привычные цифры, закинул ногу за ногу и, просунув указательный палец между спиралями провода, застыл в ожидании, когда механические гудки прервёт человеческое акапелло. Постороннему могло показаться, что Санайн и Иэ живут в собственном ограниченном мирке, на удалённом хуторе, на райском островке. Это не всегда правда. Несколько раз Санайн прятал в мансарде каких-то головорезов, иногда приходили репортёры, но чаще всё же к ним наведывались гости: помощник Санайна Пантекль, либо другие из банды, либо одногруппники Иэ, либо только один из них – Трикан. Он сочинял музыку для флейты, потому был востребован на традиционных фестивалях и разного рода постановках. А ещё участвовал в театральных пьесах. Ему и звонил обескураженный Иэ. – Ноль-ноль? – Я одержим, – без прелюдий вступил пианист. – Ещё никогда такого не случалось. Образ внутри меня пленил меня. – О, так и знал, – произнёс знакомый, всегда чуть насмешливый голос. – Слушал последний портрет. Почему «Пока без названия»? – Назову, когда узнаю имя этого человека. – Ого. Ты собираешься его найти? – Попытался уже. Иэ вздохнул и рассказал про Пену и своё короткое возвращение в альма-матер. А ещё про сон, обморок и постоянное присутствие незнакомца рядом, в уголке глаза. – Вообще, звучит чересчур эстетично и слишком постановочно, – ответил на всё это Трикан. – Я пару раз подумал, что ты разыгрываешь меня: собираешься написать что-то помимо своих пьесок и проверяешь на мне сюжет. – Нет, своим пьескам я не изменю, – обиженно отозвался Иэ. Впрочем, он привык. Это был их давний диспут, ещё курса со второго. Трикан с пеной у рта доказывал: если дарован тебе талант, должен ты создавать великое, тонкое, одухотворяющее. А не растрачиваться на мелочовку для толпы – этим пусть занимаются те, кто способностями не вышел. Иэ же считал: во-первых, что нравится, то и мастери, и плевать, если это не симфония по всем канонам, как учили в консерватории; во-вторых, денег с одной незатейливой (по мнению Трикана) вещицы иногда можно получить гораздо больше, чем с нескольких симфоний. Одной осенью в общежитии друзья так орали друг на друга по этому поводу, что сперва их принялись успокаивать одногруппники из соседних комнат, а потом, как мегера, ворвалась комендантша и пригрозила выселением, жалобой ректору, проклятием небес, вечной геенной огненной, вызовом милиции… С последней Иэ опасался сталкиваться: вдруг через него выйдут на Санайна? Поэтому пришлось внять призывам о тишине и временно успокоиться. – Но к доктору я бы всё же сходил провериться, – чуть более серьёзно сказал Трикан в трубке. – К терапевту и, может, психиатру. И это… Приезжай ночевать, если тебе горестно там или страшно. Флейтист знал о ночных проблемах пианиста. У самого Трикана было расстройство пищевого поведения (он ел продуты только белого цвета: рис, варёную курицу, пломбир и всё в таком роде). Так что они прослыли истинными творческими личностями: у каждого по придури в голове. – Спасибо. Но мне пока нормально. Я сейчас увлечён. Повесив трубку, Иэ ещё какое-то время посидел на комоде, болтая ногами и прислонившись спиной к их коридорному овальному зеркалу. Он знал, что, если обернётся, увидит два отражения. Записаться к врачу – всё же неплохая идея. * Ночью разбудил осторожный шёпот. – Иэ… Иэ… Тот, кого звали по имени, не сразу понял, который сейчас день, час и что происходит. Открыл глаза – в паре сантиметров родное лицо. Только сильно встревоженное. Подбросило как от удара током. – Мне надо уехать, – тихо и грустно проговорил Санайн. – Не знаю, как долго буду пропадать. Иэ резко сел и спросил: – Тебя преследуют? – Нет. Это я бросаюсь в погоню. Половина моих людей перебита незнакомцем, нездешним. Я знаю, что он садится в четырёхчасовой поезд до Янтарной губернии. Но вряд ли это конечный пункт назначения. Я должен проследить за тем, кто его заказчик, и убить всех. – В одиночку?! Санайн грустно улыбнулся. – Это несложно. Если не кидаться на всю шайку целиком, а подкарауливать по одному мерзавцу в подворотнях. Иэ положил руку Санайну на затылок и приблизил родную голову к себе, так что они оказались нос к носу и лоб ко лбу. – Я еду с тобой. Санайн вновь усмехнулся – Иэ мог разглядеть чарующие морщинки у его рта и прекрасно знакомые трещинки на губах. – Чтобы держать меня за руку, пока я буду истекать кровью в переулке? Иэ раздражённо толкнул Санайна в плечо. – Не шути так. Сколько сейчас? – Половина второго. – Мы успеем, – Иэ уже открывал шкаф, – я быстро соберусь. – Ты хорошо подумал? Здесь твоё пианино, всё твоё творчество… Музыкант обернулся, чтобы глянуть на монохромного Санайна на мольберте. – Попрошу Трикана приглядывать за домом и поливать цветы. Или наше бунгало может превратиться в салон для полубогемных импрез – тоже отлично. Так, ключ ему оставлю под плиткой у фонаря. Позвонить… позвоню утром. И родителям. Деньги взял, документы… Это твоё бельё, это моё… Бегство под полной луной – так закончился один из мотивов их жизни. Маловероятный, но всё же правдоподобный исход, думал Иэ, не переставая удивляться, как это: секунду назад он спал в своей кровати, а сейчас сидит в обитом велюром купе и ждёт, что поезд вот-вот тронется.