Соната для Санайна и В.

Летним уютным вечером Ветай возвращался в мастерскую. Провода в небе были неподвижны, но молодому человеку казалось, что они бегут вместе с ним. Место, где живёт Ветай, своё имя получило не зря: солнце здесь покидает небеса по-особенному красиво. Иногда – с ярким полыхающим фейерверком, временами – с романтичным сиреневым поклоном, а порой – тихо и аккуратно, когда розовеющий купол укрывается бархатным фиалковым покрывалом. С апреля по сентябрь почти ежедневно происходит красочное представление: небо превращается в холст, на который набросали, кажется, все оттенки этого мира. Любоваться палитрой приезжают десятки тысяч туристов, и гигантская обзорная площадка «Невесомая ладья» каждый вечер выдерживает несколько сотен ног. Люди, стоя на мозаичном полу, щёлкают фотоаппаратами, сажают детей на плечи, целуются, признаются друг другу в любви, пока жёлтая звезда не скрывается окончательно за горизонтом. Сопровождается это инструментальной классикой (в основном записями, но каждый пятый день играет настоящий оркестр) и ароматами деревьев и расставленых по периметру свежих цветов. Поэтому Ветай и выбрал родной город своим натурщиком. Нет, закаты – это замечательно, но, когда смотришь на них почти всю жизнь, чувство праздника стирается. Сильнее выпускника художественной академии из Ландышевой губернии интересовали люди, прибывшие в ожидании чуда. Ветай фотографировал туристов как на обзорной площадке, так и в городе, и в пригороде, а потом возвращался к себе в студию (арендовал под неё отдельное помещение) и переосмысливал снимки на холсте. Сейчас он как раз шёл туда, стараясь впитать в себя не только цвета, но и звуки и запахи лета. По тихой улочке под стрекотание кузнечиков в высокой тонкой траве и ненавязчивый шум из открытых окон, плавно, но не медленно. Ветаю нравилась каждая деталь в родном городе. Придя в студию, он первым делом поставил пластинку из своей коллекции (композиция называлась «Мальчик с кроликом»), а потом разложил полароидные снимки на узком столе у окна, выходящего на незасеянное поле, и стоя принялся их рассматривать. Он фотографировал в золотой час. Люди казались сказочно счастливыми и более одухотворёнными, чем на самом деле. И ведь не назовёшь вымыслом или постановкой – атмосфера на снимках чересчур хороша и тем не менее достоверна. Такое сочетание восхищало Ветая. «Я один это вижу или другие тоже? Может быть, сделать выставку фото – не только картин?» – подумалось ему. В дверь постучали. Было около половины одиннадцатого вечера, и только минут двадцать назад стемнело. Ветай на всякий случай прихватил перцовый баллончик, валявшийся рядом с инструментами, и пошёл открывать. Прервали его одиночество двое молодых мужчин. Один – темноволосый, черноглазый, подтянутый, собранный и острый. Пристально разглядывать второго, кучерявого и изящного, Ветаю не понадобилось. – Ты Пена! – без прелюдий воскликнул кудрявый. – А ты – автор моего музыкального портрета, – улыбнувшись, ответил изобличённый художник. Он знал, что этот миг наступит. – Заходите. Оказавшись внутри, Иэ разулыбался во весь рот и чуть покраснел. Ветай тоже покраснел и подошёл к граммофону – через секунду игла соскочила с пластинки. – Я твой фанат, – без утайки признался художник. – Хм, – гость вертел головой, разглядывая висящие на стене эскизы. – Мы раньше виделись? Откуда я знаю тебя? – Будете чай? – сказал Ветай. * Об Иэ заговорили, когда он учился на третьем курсе. Ветаю тогда было пятнадцать, он знал имя из двух гласных, но не более. А года через два, в пылу подготовки к экзаменам в академию, услышал краем уха музыку по радио. Потом купил пластинку. Потом ещё одну. Набор. Журнал, где опубликовали интервью с композитором. Разузнал, что тот даёт камерные концерты в столице. И в начале сентября, когда уже носил звание студента и ютился в общаге, под осенним дождём, через лужи, без зонта и укрывшись капюшоном тонкой ветровой куртки бежал в маленький и уютный концертный зал, что когда-то был храмом (но тот переехал в более просторное помещение). Людей набилось битком, в проход доставляли простые деревянные стулья, и благодаря то ли витражному полумраку, то ли сцене-подиуму, которая, наверное, была алтарём, то ли намоленности места происходящее походило на службу или какое-то иное священное действо. «Боже, я попал в секту», – в полном восторге думал стиснутый с двух сторон Ветай, не сводя глаз с молодого утончённого музыканта за чёрным роялем. Больше он на такие мероприятия не ходил: боялся, что это из поднимающего волну мурашек ритуала превратится в рутину. Состязания художников по рисованию портретов тоже обходил стороной. Не хотел быть лишь одним из многих. Хотя тогдашняя любовь всей его жизни порой делала быстрые наброски на холсте. Чтобы лучше прочувствовать музыку, рисовала вслепую: или завязывала глаза чем попадётся, или просила Ветая постоять сзади, прикрывая ей лицо ладонями. Получалось в итоге что-то кубическое – рот на носу, брови на волосах. Автору музыки не отправлялось, конечно, – чистое баловство. Наверное, где-то до сих пор хранится у неё. Ветай жадно глотал каждый такой сеанс: это были мгновения особой творческой близости, взаимопознания в пустой, просторной и светлой академической студии с выцветшими обоями в лимонные ромбики. Но даже тогда любимый музыкант находился будто с ними – третьим. Может, между ними. Любовь всей жизни прошла, высшее образование было почти получено. Будущее? Это миф. Куда идти дальше – вечный неразрешённый вопрос. Ответ после некоторых размышлений Ветай всё же отыскал. Вспомнил ало-золотое зарево, бирюзовое море и запах цветущих магнолий. Дом звал к себе. И перед самым отъездом вдруг в мир явилась эта удивительная пьеса. Ветай слушал и ни на секунду не усомнился: каждая нота, каждая пауза была про него. Он знал это на уровне подсознания, клеточном, ДНК – в общем, мелодия и он сам словно сформированы из одних и тех же атомов. Ветай испытал экстаз – и боль оттого, что тот, другой, не осведомлён об их космической связи. Тогда он решил стать единственным. Нарисовал себя и не поставил автограф – постеснялся. Пусть тот просто знает, что во вселенной есть такой же второй и что музыка достигла самого важного адресата. Сделав этот наполовину романтичный, наполовину глупый жест, Ветай уехал. Он старался оставить университетские годы в прошлом, не тащить их за собой. Но оказалось, взрослые стращают не зря: некоторые поступки взаправду имеют последствия. Самые удивительные. * Глядя в синие и глубокие глаза Иэ, Ветай честно признался: – Я твой поклонник почти со школьной скамьи. Но лично мы с тобой знакомы не были. – Странно. Мне в воображении так чётко представилось твоё лицо, словно я видел тебя раньше. Ветай покачал головой, наливая себе (в последнюю очередь) жасминовый чай из синего керамического чайника с таким мелким узором, что казалось, будто он усыпан трещинками. Это придавало простой вещице особый шарм. – Я был на твоём концерте давно, в 2019-м. Иэ озадаченно посмотрел на него. – А, по-вашему это 2049-й. Я учился тогда на первом курсе. Вряд ли ты выцепил меня из толпы и запомнил. Но всё же мне очень приятно. О чём вообще мечтать поклоннику, кроме как оказаться в голове и сердце предмета своего обожания? Не все выдерживают открытость Ветая. Вот и Иэ хмыкнул, покраснел и бросил виноватый взгляд в сторону своего спутника. После чаепития музыкант прошёлся по студии, разглядывая её. На столах валялись наброски, а с подвешенных у потолка верёвок свисали, как трусы, проявленные фотографии. Готовых работ почти не было: Ветай их или раздаривал, или продавал. – Как тебе моя студия? – спросил хозяин, прибиравший со стола. Не отрываясь от снимков обзорной площадки, сделанных в разное время суток, Иэ сказал: – Здесь очень уютно. И легко дышится. – Уютным до тебя это место уж точно никто не называл, – заметил Ветай. Иэ продолжил слоняться по помещению. Отодвинул штору, прикрывавшую не окно, а стену, и нечаянно обнаружил секрет. Несколько секунд разглядывал чёрно-белый портрет человека с завязанными глазами. Даже в таком виде изображённый здесь был прекрасен: тонкий нос, выразительные губы, длинная шея, которой почти касаются мягкие (точно мягкие!) волосы. – Я увидел то, что не надо? – спросил Иэ, почувствовав, что Ветай подошёл сзади. – Да нет. Это моя прошлая великая любовь. Она забыта, потому и этот рисунок отставил подальше. Пусть будет просто на память, как засушенный листок. Иэ наклонил голову влево, а потом вправо. – Очень красивая девушка, – нарочно сказал он, потому что не мог понять, какого пола герой картины. – Да, – просто ответил Ветай. – Вообще, это не девушка, а гермафродит. Но считает себя женщиной, ты верно подметил. – О. – Меня это никогда не смущало, – произнёс Ветай, и Иэ почувствовал его дыхание на шее. – Какая разница, если влюблён, ведь так? Сердце Иэ бесконтрольно перешло в стаккато. Он столкнулся с чувством, от которого убегал весь этот вечер. Уже сейчас он твёрдо знал, что хочет делать с Ветаем, или Пеной, останься они наедине. Теперь это точно было неправильно. Это не видение свыше, не призрак из головы. Молодой мужчина с мягкой кожей, дурманящий запахом краски и лучащийся просто непреодолимо магнетическим теплом. Иэ чуть не заскрипел зубами. – Ладно, нам пора, – отойдя от Ветая подальше и стараясь выровнять дыхание, сказал музыкант. – Заходите ещё. Когда угодно. Если я здесь нахожусь, значит, я автоматически рад вас видеть. Санайн, всё это время листавший за столом скетчбук, поднялся. – Классная у тебя куртка, – сказал ему Ветай. Тот слегка улыбнулся и молча кивнул. – Он тебе благодарен за комплимент, – расшифровал Иэ. – А я – за гостеприимство. Их прощание что-то затянулось. Ветаю вновь пришлось проявлять инициативу. – Обменяемся телефонами? Если вновь окажетесь в моих краях или я – в ваших, кров будет обеспечен. – Да, но мы не планируем пока возвращаться домой, – осторожно произнёс Иэ, пытаясь почувствовать, какие невидимые сигналы исходят от стоящего сзади Санайна. Лёгкая настороженность и бдительность – ничего критичного. – Тогда тем более приходите ещё! – Завтра, – вдруг произнёс Санайн, – я буду занят. Может, ты прогуляешься по окрестностям с… Ветаем? Слышно было, как ему неудобно произносить новое для себя имя. – Я как раз хотел побездельничать на пляже! – просиял художник. – Хочешь со мной? Лицо Иэ потускнело, но глаза, обращённые на Санайна, зажглись тревогой. – Хочу, – не отрывая взора от возлюбленного, сказал пианист. * Фонари в частном секторе горели тускловато, почти всё материальное обернулось тёмным, и слышались только лёгкие шаги двух пар ног. Санайн первым разбил тишину. – Ты, кажется, в восторге от него. Иэ не стал отпираться – кивнул. – Я ранил тебя? Руки́ музыканта коснулись тёплые пальцы бандита. Иэ привычно и охотно позволил своей ладони обнять Санайнову. – Это сложное чувство. Мне неприятно, конечно. Ты бы себя со стороны видел. Твои глаза сияли, как море под солнцем. Иэ понурил голову. – С другой стороны – я знаю, что ты меня никогда не оставишь. Мы ведь дали клятву сплетённых крыльев. – Правда, не оставлю! – А с третьей – мне немного спокойнее стало. Будет на кого тебя покинуть… Иэ вырвал руку и пихнул его локтем в бок. – Прекрати, Санайн! – Не избегай этой темы, любовь моя. Я – это тупик. Со мной не совьёшь нормальной семьи, не усыновишь детей… – У нас нормальная семья! – Иэ, – Санайн сделал паузу и затем усмехнулся. – Ты ведь сам не строишь иллюзий насчёт меня. Если мы проживём вместе ещё лет десять – это окажется невероятным везением. Я несу смерть, она тащится со мной. И за мной. – Ты так говоришь, потому что чувствуешь опасность. Период такой, – возразил Иэ. – У меня этот период всю… – Кстати, куда ты идёшь завтра? – перебил пианист. Санайн притих и сосредоточился. – Я больше не допущу этих гонок. Хочу быстро решить задачу – и вернёмся домой. * Последние месяца полтора жизнь Иэ выдалась не особо сладкой. Он и Санайн, кажется, исколесили всю страну, занимаясь какой-то непонятной погоней. Из самых ярких впечатлений остались лишь беспрерывно мелькающие деревья за окном поезда. Вид у них был всегда разный. Красно-жёлтые – в Янтарной губернии. Хрустальные и хрупкие – в Зеркальной. Усыпанные белыми и розовыми цветами – в Ландышевой (они почти вернулись в родные места). И, наконец, гордые и объятые сочной зеленью – в Безбрежной. Человек, их цель, постоянно запутывал следы. Санайн объяснил: тот, скорее всего, не знает, что за ним следят, а петляет по заранее продуманной схеме. Вывод отсюда следующий: план чётко проработан, а значит, наличествует задумка. Но разве есть кому-то дело до мелкой уличной банды? – Может, тут связь с твоим семейным бизнесом, – предположил Иэ. – Может. В таком случае они сильно просчитались: я не интересуюсь тем, как он идёт дальше. И в целях самосохранения не хочу приближаться к нему ближе чем на пушечный выстрел. – А если… Они узнали про тебя и Дерана? Так звали министра торговли – партнёра «Смоляных бочков». – Думаю, тогда они нацелились бы на Дерана? Шантажировали бы, например. Санайн вздохнул и помотал головой. – Мне их мотивы непонятны. И это самое обидное. За что? Такой разговор состоялся в отеле Зеркальной губернии после трёх недель странствий. Санайн, сидевший на необжитой односпальной кровати (им достался номер с раздельными койко-местами), вздохнул и через секунду повалился на бордовое в жёлтую полоску покрывало. – Ты очень устал, – с жалостью и нежностью проговорил сидящий рядом Иэ. Он положил ладонь на лоб Санайна, приподняв его всегда пышную чёлку. – Угу, – не размыкая глаз, промычал бандит. – Представляю, как устал ты. Иэ усмехнулся. – Давай не будем спорить, кому тяжелее. Мы делим и горе, и радость – ведь так? – Так, – согласился Санайн и открыл глаза – Иэ мысленно называл их живыми звёздами. Ласково разглядывая возлюбленного, Санайн продолжил: – Я не хочу истязать нас обоих. Постараюсь поймать его как можно быстрее. Тем не менее им пришлось ещё помыкаться по свету. Когда неизвестный враг привёл их в Безбрежную губернию, Санайн сказал: – Давай так. Если и на этот раз не получится, ты останешься здесь. Отдохнёшь у моря, полюбуешься природой. Погреешься на солнышке, попьёшь фруктового вина. А я вернусь за тобой, как всё улажу. – Не проще ли мне тогда отправиться сразу домой? – Как пожелаешь. Но, коль мы здесь, неплохо было бы взять отпуск, разве нет? Иэ улыбнулся, притянул руку Санайна к себе и поцеловал костяшки пальцев. – Только если сочтём это за наш отложенный медовый месяц. Они стояли на «Невесомой ладье» – Иэ спереди, Санайн сзади, обнимая своего пианиста. – Хорошо, – сказал влюблённый бандит и положил подбородок на плечо Иэ. Несколько минут они молчали. Как раз подошёл час закатов. Музыкант глядел на взрыв природной краски – оранжевой, нежно-розовой, изумрудной и пурпурной – и думал, что это один из красивейших моментов в его жизни, а поскольку рядом Санайн, лучше и представить нельзя. Но с закатами что-то назойливое связано? Важное… Иэ нахмурился, а потом ахнул. – Кстати! Может быть, и мне побыть сыщиком? Ведь, кажется, это здесь преодолевает жизнь Пена? Давай найдём его! Иэ повернулся, чтобы видеть лицо Санайна. Тот спокойно сказал: – Да. Конечно.