Эффект соглашения

Александр

      Она была очень забавная. Эта учительница музыки, заставляющая весь класс распевать священные тексты. Теперь я помню, что именно меня удивило тогда. И почему сама мысль о каких-либо, так называемых «классических» произведениях въелась под кожу самим неприятием в чистом его виде.       Миссис Питерсли обожала «Лунную сонату». Проигрывала её часами после завершения классных занятий. Говорила, что мелодию подарили нам ангелы. История и краткий экскурс в жизнь бедного Людвига ван Бетховена явно проходили мимо и так не заглянули в её светлую голову.       Но исключительно из-за этой её слабости тот день остался в памяти. День, когда миссис Питерсли уволили.       С самого утра беспрерывно падали крупнейшие хлопья снега, какие только доводилось видеть. Из-за резко испортившейся погоды всех отпустили пораньше, хотя к тому моменту, когда я искал Стивена среди школьных коридоров, за окном уже смеркалось. Зима, чтоб её. И одичавшее от морозов небо, из-за которого сам снег казался едва ли чище старой серой ветоши.       В коридоре раздавалось эхо. Самое, что ни на есть типичное. Отскакивающее от стен, потолка и прочего интерьера только потому, что кто-то удумал ходить в одиночку.       А из музыкального класса с легкой, отдающей той же самой ветошью хрипотцой слышалось звучание пластинки. Помню, что жалюзи на окнах, ведущих из коридора в класс, были открыты. С другой стороны, после того скандального слуха они, в принципе, были ещё около года вздёрнуты на всех вообще кабинетах.       Миссис Питерсли стояла на коленях посреди пустого класса, обращённая к ряду незанятых парт. Руки её лежали на клетчатой длиной юбке, а забранные в идеальную косу волосы едва доставали до пояса. В тот момент стало совсем заметно, что за пару дней их цвет как будто потерял былую насыщенность.       Эта дрянная пластинка в патефоне. Она взрывала сознание. Из-за нее, точно из-за нее, больше не из-за чего… Но казалось, что уже вот почти уволенная учительница видит перед собой вполне реальных детей. Либо их безумное отражение в собственной голове.       Она не плакала.       Чёрт возьми, она даже не плакала.       Может, поэтому я опешил, когда всё-таки нашёл Стивена. Когда он стоял там. Прямо там. Около двери. Руку протяни — и дверь откроется. Но Янг не стал.       Лишь застыл с таким видом, будто почти набрался духа, чтобы зайти. И с лицом, словно принял на себя вину целого класса. Что было абсолютно лишним, если вспомнить, что он единственный не поддержал коллективный буллинг малолеток.       И дело, вероятно, благородное. Ему уже нечего было терять, он и так пошёл против класса. Одно доброе слово для бедолаги Питерсли вреда бы не причинило. Наверное.       Только вот стоило Янгу заметить, что затея его открыта, так он сразу переменился в лице. Ладони в карманы, неловкий кашель — громковатый для пропитанной талантами дорогого Людвига музыке — и Стив отошёл от дверей класса подальше. Улыбнулся как ни в чём не бывало.       Идея, горевшая в глазах секунду назад, была стёрта напрочь. Из-за того, что я стал свидетелем сцены, Янг отказался от неё насовсем.       А я разозлился. Я впервые по-настоящему на него разозлился. До того, что вмазать захотелось. Прям по щенячьим глазам. Или носу. Не потому, что он собирался извиниться за чужую дурость. Я разозлился, потому что он передумал, едва увидел меня. Едва решил, что я за это могу его осудить.       Потому что упивающийся собственной мерзостью фантом мадам Трусости стоял прямо за его спиной. И показывал свои кривые зубы.       В конце концов, к одержимой псевдохристианским безумием миссис Питерсли в тот день так никто и не подошёл. А вот её странноватые замашки ещё надолго осели в подкорке неприятием всего доисторического.       Мелодий, фильмов, передающихся баллад из поколения в поколение.       Всё, из-за чего в ушах мерещится эта грёбаная Лунная соната. И оседает хлопьями снега. Серым небом. Тёмной косой миссис Питерсли. До пояса. Как у истинной христианки.       А может, хренов братец Янг настолько сильно меня сейчас приложил, что в оглушенном от удара сознании откровенным мазохистическим набатом отбивает именно эта хренова мелодия. Врезается в глаза мутной плёнкой, но не мешает видеть, как в уголках его рта накапливается тёмный сгусток крови. А затем медленно стекает вниз. Разбивается крупной каплей о идеально вычищенный паркет прокурора Харрис.       Твоё ублюдское противоречие доведёт тебя до черты, Стив.       Где-то на фоне слышен ещё отдалённо спокойный голос прокурора, призывающий остановиться. Он рассыпается, когда, ударившись лопатками о стену, друг молча одаривает меня затравленным щенячьим взглядом. Но уверенным. Один в один выкинутый из стаи шакал.       Удачно бьёт в ответ. Крепко, без пощады. Ровно в висок. Где когда-то как раз был синяк, нарисованный безошибочной рукой Уилсона.       Вот и сейчас на секунду кажется, что глаз вышибло с концами. Но темнота отступает, а зуд в районе костяшек кулаков — нет.       Следующий удар друга смазано проходится по скуле. Во рту оседает гадкий вкус металла.       И уже когда в окончательно отшибленной во всех смыслах голове красочно планируется, как бы слегка поправить этому придурку его и без того неидеальный нос, в лицо ледяным хлыстом ударяет поток воды. Ужасно холодной, будто она только что, вот минуту буквально назад являлась тысячелетним ледником.       — Повторяю: хватит.       К слову, когда мы как по команде развернулись, отсыревший ворот рубашки Стивена ещё остался в руке. На всякий случай.       И всё-таки лёд был. Вон, кубик крутится в одном из стаканов, который прокурор в руке держит. Второй по полу катится. Агата Харрис, молодец. Не просто воды налила, а буквально оформила парочку коктейлей «Вива Антарктика».       А потом прямиком их в наши разгорячённые от драки свиные рожи. Сама же спокойна, едва ли меньше, чем музейный камень.       Опасная ты женщина, госпожа прокурор. Убедила.       — Нильсен, если продолжишь так смотреть, Богом клянусь, я разобью тебе его о голову, — приподнимает стакан. Поворачивается к братцу Ягу, — тебе тоже. Сели. Быстро.       Словно ошпаренный вместо льда кипятком, Янг неловко оглядывается на меня же, да так смиренно, что, честное слово, хочется и того больше о стену размазать. Как послушный пёс опускает лапы и располагает известное место на диван.       Харрис же тем временем успела достать из заветного шкафа прозрачную бутылку без этикетки, после чего символично окропила стенки стаканов прозрачной жижей.       — Держи, — протягивает, ни капли не меняя выражения лица. — Текила, а не яд.       Текила, так текила. Слабохарактерно морщусь, когда язык обжигает привкусом не менее пятидесяти градусов. А я, дурак, уж было решил, что у Харрис точно крепче тридцати пяти ничего не найдется.       — Итак, — она щелкает пальцами, словно заполняя пустоту, и после секундного замешательства собирает на голове волосы в формальное подобие пучка, удерживаемое разве что только её ладонями. — Стив, будь любезен, повтори, что ты…       По новенькому стеклянному столику с неровным глуховатым звуком отстукивает фигурный стакан, который Стив почти откинул от себя, едва опустошил.       — Нет, — качает головой и откидывается на спинку дивана в столь расслабленной позе, будто две минуты назад за подобное поведение прилетело совершенно не его напыщенной заднице.       Прокурор не переспрашивает. Лишь коротко вскидывает бровь.       — Нет, — неясно для кого продолжает упрямиться Янг, — это уже слишком, вам не кажется? Агата, при всём уважении, но… Во-первых, я уже всё рассказал. За что получил в награду взгляд «Последний поганец». Во-вторых, я рассказал всё дважды, потому что Снежка заявился. Как видишь, мой нос едва остался на месте. Что дальше? Эшли притащит набор «Путешествие в средневековье», и вы запихаете мой скелет в железную деву?       Стив не просто ходил по черте. Он плясал по ней, как долбанутый цирковой кролик над оголодавшими аллигаторами.       — Не знал, что ты такая жертва обстоятельств, дружище.       Еще никогда мне настолько сильно не хотелось, чтобы друг заткнулся. Просто заткнулся. Без всяких «но», «если» или «а что могло бы быть». Промолчал бы и перестал дергаться на вершине цирковой арены, куда залез не то в приступе нахлынувшего героизма, не то из резко пробившегося желания продемонстрировать первый весенний полушубок.       И я не остановлюсь:       — Действительно, как же так? Ты, наверное, очень переживаешь, как без носа-то потом жить?       — Алекс…       Сколь бы редко прокурор не произносила моё имя, но этот джет уже взлетел. Поздно. Из меня постепенно выходило всё то дерьмо, которое изо рта порядочных друзей не высовывается. Хоть вёдрами черпай. Без оправданий. Без щедрой и яркой посыпки «за благое дело». Проще говоря: вместе с кулаками зачесался и поганый язык.       — Погоди, — жестом останавливаю Харрис и нахожу секунду, не больше, чтобы заглянуть ей в глаза. Сколько бы мерзости во мне сейчас ни находилось, её они не касаются. Возвращаюсь к Янгу: — Раз уж начал, то продолжай, приятель. Давай, что ещё тебе есть сказать по этому поводу?       Я не могу вот так спокойно сидеть, как это делает Янг. Не могу с бахвальством закинуть ногу на ногу и спокойно размахивать стопой, делая вид, что диалога, который состоялся не более чем десять минут назад, никогда не существовало.       Что это не он выдержано и упорядоченно распинался, как «должен был убрать Харрис с дороги». Как напрямую угрожал ей. Как месяц пытался найти «удачный момент», хотя сам «не верил», что может причинить ей вред. И как отказался в последнюю минуту от затеи, позволив прокурору, едва контролируя себя, уехать домой на такси.       В тот самый, мать его, день.       Я помню, в каком состоянии приехала Харрис. Как хлопнула дверью авто и какие безумные у неё были глаза. Наполненные страхом.              Тебе повезло, Янг, что прокурор не рассказала мне всё сразу. Вероятно, мы бы уже не разговаривали.       Уверен, будь прокурор Харрис в тот день чуть более откровенна, я бы придушил его самолично. Придушил человека, которому когда-то был готов доверить собственную жизнь. По той же, к слову, причине, по которой хотел ударить его в школе, пока учитель стояла в классе на коленях.       Потому что больше всего остального, в разы больше, чем идиотскую классику, я ненавижу трусов.       — Нечего мне сказать, Нильсен, — Стивен смотрит словно исподлобья, и это бесит. — Если ты думал, что делиться подобными вещами столь же легко, как тебе направо и налево раскрикивать о своих дости… Это не так просто, как ты думаешь. Вот что я пытаюсь сказать.       В тот день ты тоже так думал? Что это не так просто. Не так просто открыто пролить свет на деяния целого класса, пока хоть и откровенно шибанутая, но всё-таки преподавательница сухими глазами пялилась на пустые парты? Смотрела, прекрасно зная, что не сможет больше найти работу. Не после той причины, с какой её уволили, не после такого скандала. Она смотрела на грёбанные хлопья снега за окном и слушала грёбанного Бетховена, мать его, Людвига ван.       А он был там. За этой дверью. С этим разнесчастным болезненным лицом, будто подобное неозвученное сочувствие что-то ещё может исправить.       Стоял, прекрасно помня, что ни хрена не сделал ни сейчас, ни ранее в кабинете директора. Лишь ворс ковра уличными ботинками протоптал и уклончиво выдал, что ничего не знает. Не поддержал класс, но и не пошёл против них открыто. До последнего старался быть посередине.       Но говорил, говорил и говорил, как сильно ему жаль. Говорил, пока не сотрёт поганый язык.       Потому что «разве это не противно врать до такой степени?»       И Стивен не врал. Стивен молчал.              Стивен молчал и стоял около дверей с затравленным оленьим взглядом, в котором явно читалось: «Будь у меня ещё хоть шанс — такого бы не повторилось».       В то время даже я думал, что лучше бы он поддержал их. Что в таком случае ему хотя бы было чего стыдиться по-настоящему. И это было бы чудовищно, это было бы ужасно. Но он бы точно знал, что сделал отвратительную вещь. Своими руками.       Проблема Стивена была в том, что он не совершил ничего предосудительного. Лишь наблюдал, как группа взбалмошных триннадцатилеток ломают жизнь взрослого человека. Но всё-таки не остановил их. Не попытался.       В тот раз я действительно был озадачен. Но сложил инцидент в самый дальний ящик юношеских воспоминаний и, насколько можно, старался к нему не возвращаться. Злиться на друга было не за что, хотя бы потому что не хватало главного: я всё ещё не знал причин его поведения. У него могло остаться право на оправдание.       И когда спустя несколько лет он сказал ту самую фразу в кабинете офицера полиции: «Неужели бы вам не хотелось, чтобы хотя бы кто-то поверил вам?» — это право на оправдание росло. Ведь он сказал дельную вещь. Естественную вещь.       Вот только в тот момент я не знал ровно ни хрена.       — Не так просто, как я думаю? — Господь свидетель, я слышу собственную усмешку. — Так распиши все те грёбанные девять кругов ада, Стивен, через которые тебе пришлось пройти, пока ты, — тут запинаюсь, потому что понятия не имею, как о таких вещах вообще можно говорить спокойно. — Ну хотя бы пока ты все эти годы молчал о самой главной, мать вашу, улике, какая только была у нас на руках. Да, дружище, мы начнём с азов, до того как вернёмся к главной теме. И лучше бы тебе сказать что-то дельное, потому что, клянусь, если я сочту слова недостаточно искренними, я самолично дотащу твою тушу до Ист-Ривер, чтобы перекинуть через ограждение. А потом сяду на диван и скажу, что «все было не так просто».       — Нильсен, ты не…       — У тебя было время, Стивен. У тебя была целая херова туча времени, чтобы прийти ко мне и всё рассказать. До того как ты решил поддаться на непроверенную и откровенно лживую провокацию, до того как твой поганый мозг удумал, что угрожать кому-то на мосту, и ты этим «все исправишь» — у тебя было время! А теперь, когда настал момент быть максимально откровенным, собираешься запихать язык в задницу? Так вперёд, поведай, насколько сложно тебе было держать его за зубами, когда четырнадцать лет назад мы лезли в окно дома, принадлежащего убийце, чтобы найти грёбанный бант. Когда верили, что это единственный козырь, способный остановить всё то дерьмо, которое творилось в том чёртовом городишке. И не забудь, пожалуйста, если сильно не утомит, остановиться на моменте, что именно мельтешило в твоей гениальной голове, если учесть, что ты уже знал и видел, в какой точке участка этот ублюдок зарыл бедняжку Лиззи Рой!       В лёгких кончается воздух, из-за чего приходится остановиться. Чувствую, насколько красное у меня сейчас лицо. И знаю, что если бы оно не было настолько разгоряченным, если бы лёгкие не сдались слишком рано, были бы и другие обвинения.       Обвинения в том, что несмотря ни на что Стив позволяет себе оставаться до тошноты спокойным, и всё, что его сейчас волнует — целостность собственного носа.       Как и в том, что бесит меня больше остального. По причине этого его чёртового носа бесит. По причине того, что ему вообще хватило ума обмолвиться о чём-то подобном.       Суть открылась лишь сейчас, и это, пожалуй, выводит больше, чем всё остальное. Поганое откровение, что друг мой все эти годы был очевидным трусом.       Трус, трус, трус.       Не просто трус. А тот трус, который об этом знает. Знает и мирится. И всех вокруг заставляет к собственной трусости привыкнуть, да так, что комар носа не подточит.       Холод мыслей прерывает не менее прохладная ладонь прокурора, внезапно оказавшаяся на моём плече.       — Хватит, — спокойно, словно детей во дворе примирить пытается, — ты высказался, этого достаточно. Дай теперь ему слово.       Ну и кто из нас адвокат после такого?       А в лице её то, что и сам знаю.       «Ты так злишься, потому что это не последний для тебя человек. Джексона своего и то бы с большим спокойствием выслушал, а другу слова не предоставишь?»       — Агата, я правда больше чем благодарен, но это действительно…       Не успела в её глазах сверкнуть мгновенная молния, а прокурор уже развернулась, указывая на Стива пальцем:       — Ой, не трепись, — жестко пригрозила, — советую не пробовать думать, что это ради тебя или вообще кого-то из вас.       Тут она второй раз за вечер щёлкает пальцами и, в итоге, тянется к тумбочке около кресла, чтобы достать из неё уже выученную по внешнему виду пачку сигарет. Жадничает в свойственной ей манере и убирает обратно сразу после того, как вытягивает одну единственную штуку. Опускается на кресло и закидывает ногу на ногу, попутно щёлкая зажигалкой, чтобы выпустить первый дым.       — Я устала бегать как умалишённая за ошмётками информации, — категорично заявляет, пока бегает взглядом по журнальному столику, — так что, если один из вас знает что-то, чего не знаю я, советую отчитаться, да побыстрее. Мне это дело уже такой костью в горле, что обещаю, если начну задыхаться, кто-то уляжется в могилу вместе со мной.       Резко понимаю, почему Харрис так растерянно изучает глазами собственную мебель.       В квартире нет пепельниц. Она не курит дома.       — Довольно красочное сравнение, — братец Янг наклоняется и подталкивает недавно собственный стакан в сторону Харрис. Вероятно, тоже заметил прокурорское замешательство.       — Зубы мне не заговаривай, — стряхивает первый пепел на остатки крепкого напитка по краям бокала. — Сам явился, чтобы поделиться «невероятно важной информацией». А теперь зачем-то увиливаешь. Настоятельно рекомендую определиться со стороной медали, Стивен, иначе я не посмотрю, что ты…       Повисает красноречивая пауза, пока мой, надеюсь, всё ещё друг настойчиво изучает взглядом вид прокурора. После чего опять опускается на спинку дивана и выдаёт усмешку, граничащую между допустимой и нахальной на максимально хлипком мосту.       — Не посмотришь на что? — уточняет и приподнимает в иронии ладони. — На то, что я чуть тебя же не угробил? Или что я такой классный для Снежки приятель, что едва не подставил нас обоих в тот день, когда какой-то пацан свалился под лёд? Какую из этих лучших черт моего характера ты возьмёшь на вооружение, прокурор Агата Харрис, когда передашь оставшуюся «плохую» сторону под великий и гуманный суд за дачу ложных показаний?       — Не посмотрю на то, как сильно ты сам себя за это ненавидишь.       Вместе с тем, как едва начатая сигарета падает в стакан, Стивен застывает ровно в той позиции, которую занимал. Со слегка расставленными ладонями, которые он на эмоциях развел в стороны. Вместе с несделанным вздохом, будто забыл, как надо правильно дышать. Вместе с тем безжизненным взглядом, который так и блуждал в его глазах.       — Что? — Харрис продолжила.       Она выпрямила ноги и лёгким движением освободила часть столика, прихватив с него мой стакан. Очертила четверть текилой и опустошила лёгким взмахом руки. Неприкрыто поморщилась.       Напоследок в голове родилась прямая мысль: то, что творилось сейчас в этой квартире, не было разговором. Это был допрос.       — Серьёзно думаешь, что по тебе так незаметно было? — настоятельно тянула прокурор, покручивая в руке стакан. — А, Стивен? Прости, но раз заметила я, то эти двое должны были давно.       Наконец, очнувшись, он провёл ладонью по лицу, после чего сжал обе руки в крепком замке. Прижал их к подбородку, как в странной истовой молитве.       Прокурор права. Странности в поведении друга были заметны с самого того момента, как его задница оказалась в границах этого городишки. Только вот несмотря на всю лесть, которой она щедро присыпала это заявление, я никак не мог понять, с чем это связано.       Или не хотел.       Или не хотел.       — Он спросил, кого из них я успею защитить, — мрачно заявил, опуская ладони Янг.       — Прости, что?       Вся атмосфера в один момент пропиталась предчувствием чего-то неприятного. До того, что я и сам едва узнал свой голос, задавший вопрос.       — У него была такая манера… Знаете, тон речи. У него была такая речь, что я сразу всё понял, — Стив всё ещё дышал словно периодами. Через раз. — Тогда, четырнадцать лет назад. Он спросил меня… Он сказал… Он сказал, что полиция будет рыть «могилу» Лиззи Рой около пары часов, прежде чем что-то найдет. Так глубоко он закопал её. Он сказал, что с людьми всякое случается. С детьми случается всякое. И что даже если я прямо «настучу», у него будет достаточно времени, чтобы доказать мне, какой это было ошибкой. Понимаете? Этот человек облокотился плечом о стену, оглянулся на школьный двор и так… Так участливо объяснил, что вину он тоже признает обязательно. Примет полицию как родных гостей и всё такое. Но только вот, ещё до того, как они откопают тело, он успеет убить кого-то ещё. «Это будет быстро» — так он сказал. И не пришлось переспрашивать, потому что я знал, кого он имеет в виду. Как и знал, что, кинувшись к одному, точно упущу из вида второго.       — И ты поверил? — редко услышишь из уст прокурора столько холодной чуткости.       Янг мельком явил в мою сторону свои тёмные глаза. Ждёт моих мыслей?       К сожалению, после такой пламенной реплики, ни о чём, кроме как ещё одного стакана текилы, думать не хотелось.       — Стив, ты же понимаешь, что я ещё раз сейчас тебя ударю? — из-за охрипшей гортани голос царапает горло.       Он с выдохом поднимается и зарывается ладонью в волосы. А следом подскакивает и Харрис, пока, ещё всё-таки друг расхаживает по комнате.       — Мне было пятнадцать, — не то оправдывается, не то злится. — Я мало что соображал. Я не собираюсь оправдываться, Алекс. Но я мало что соображал. Когда видишь, как кто-то кидает землю, на ещё недавно живого чело… Я хочу сказать, что он был убедителен. Очень убедителен. И я…       — И с тех пор ты почему-то решил, что можешь его переиграть? — вопрос возникает сам собой. Так же, как и воспоминание о газетных вырезках, которые Янг собирал. И все эти намёки. И уверенность, что «так просто» Джексона никто не словит.       — Не только поэтому, — качает головой, опираясь ладонями о спинку кресла. — Просто… С тех пор он делал это постоянно. Пока он был на свободе… Мы никак не могли повлиять на это. Я был дураком, что втянул в это ещё и тебя.       — Господи, что за хрень ты несёшь, Стив?       — Нет, серьезно, я… — Он поднял руки над креслом и снова опустил с приглушённым звуком. — Я знаю, что он… Точнее, я не знаю, я догадываюсь, что он прицепился… То есть я хочу сказать, что мы… Что я и он…       — Короче, Стивен!       — Он не отстанет, потому что лишь так он сможет продолжить превращать мою жизнь в ад!       Вместе с последним словом Янга, казалось, покинули и остатки сил. Он медленно обошёл кресло и опустошённо, словно брикет фасоли, упал обратно на сиденье. В который раз за вечер зарылся в волосы ладонью, пряча не до конца реабилитированное в наших глазах лицо.       — Что ты хочешь этим сказать? — вопрос прокурора. Тихо, но твёрдо. Как полагается допросу.       — То, что я уже сказал ранее, — и прежде чем Харрис добавила, что и раньше Стив так и не выдавил ничего конкретного, он продолжил, — я не знаю, в чём именно этот человек обвиняет нашу семью. Догадываюсь. Но не знаю. — Он исподлобья глянул сначала на прокурора, а после — на меня. — Ему не говорила, не так ли? Но ведь уже всё разузнала. Не отрицай, по глазам вижу, что знаешь, иначе бы не просил об этом. — И друг обрывочно усмехнулся. — Ты ведь не думала всерьез, что сама догадалась? Нет, Агата, нет, это я попросил тебя. Тогда на мосту, помнишь? У меня не было другого выхода. Я должен был… Это было одно из его требований. Но я не смог этого сделать, ты же знаешь? Я не смог. И тогда я подумал… Я подумал, что если… Если я смогу намекнуть тебе? Прости, что так грубо, но ты должна была, понимаешь? Иначе он бы не поверил. Он бы сразу понял. Ладно, черт с ним, а то Снежка не сдержится и вновь начнёт кулаки красить. Что? У тебя это на лице написано, дружище, думаешь, не вижу? Лучше послушай вот что — Агата уже знает, но ты тоже должен — я не говорил тогда, потому что… Даже не знаю, как сказать. Лично я бы не поверил, приди ко мне кто-то с таким заявлением. Чёрт, это так забавно, что вы вот так вот оба молчите и пялитесь теперь на меня. Ладно, шутки в сторону. Я появился в Балтиморе, уже после того как меня усыновили, ты в курсе. Но я ещё помню Оберн. И помню, что там было. И я особенно хорошо помню ту неделю. Ту ночь, когда всё произошло. Отцу в тот день было особенно плохо. Он отмечал с друзьями закрытие охотничьего сезона и сильно перебрал. Вообще-то он не пил, но вот в тот раз перебрал. Я не спал почти всю ночь. Слушал, как его мотает из гостиной в ванную и обратно. Изредка глаза закрывались сами собой, и я как будто проваливался. Уже не замечал, где сон, а где нет. И всю ночь мне казалось, что я слышу, как в загоне собаки воют. Протяжно так, знаете. Как волки на луну. Хотя это полный бред, наши не выли. Лаяли — это да, но выть, не выли. Точно помню. Так вот, мне всю ночь мерещилось, что они там воют и наружу просятся. В какой-то момент я был почти уверен, что им там очень плохо, что они страдают и что надо открыть загон. Но я пересилил это чувство, потому что отец запрещал свободный выгул. Под утро, когда вой казался совсем нестерпимым, я постоянно просыпался и постоянно оказывалось, что на самом деле в загоне было тихо.       Янг осёкся. Замер, словно не он только что толкал удивительную по длине и несобранности речь. Медленно провёл ладонью по шее, сильно сжимая кожу.       — Продолжай, — уж точно не попросила, а скорее, потребовала прокурор Харрис.       — Это был последний день нашей спокойно жизни, — мрачно заключил Стивен. — Помню, как на утро, когда отцу стало легче, и он собрался уже лечь спать, я рассказал ему, что мне всю ночь мерещился вой. Он поначалу отмахнулся, но… Через пару часов пришли они.       — Они?       — Жители. Они бились в нашу дверь, что-то кричали. Кто-то бросил камень, и он выбил окно. Дальше я помню смутно. Знаю только, что отец приказал мне запереться в комнате, а сам взял ружьё, прежде чем открыть соседям дверь. Когда он не высыпался, настроение у него обычно было скверное. И они долго бранились между собой, а потом дверь хлопнула. И со стороны загона были чётко слышны выстрелы.       В открытой паузе хорошо было слышно, с каким звуком двигается по лакированному столику пустой стакан, управляемый ладонью прокурора. Слушала она, совершенно не глядя на Янга.       — Уже после отец объяснил мне, что случилось. Что той ночью звери утащили девочку на окраине. Дочь постояльца. У нас там было что-то вроде… Туристического поселения или что-то такое. Каждое лето появлялось очень много новых лиц, в общем. И в то лето одного из них я запомнил особенно хорошо, потому что у него глаза были разного цвета. Я, когда увидел его первый раз, до того долго тыкал пальцем на «диковинного человека», что получил от отца по заднице прямо на городской площади.       — Джексон? — не понимаю, кто из нас двоих задал этот вопрос первым, я или Харрис, но, в итоге, отзвучал он хором. К этому моменту уже все всё понимали.       Стивен коротко кивнул и двинул стакан правее, смотря на то, как свет лампы меняется в стеклянных гранях.       — Да. Отец так и сказал: «у гостя, в которого ты пальцем тыкал, дочь утащили этой ночью. Помни о приличиях, Стив. Увижу, что пялишься повторно, отрублю тебе этот чёртов палец, так и знай!». — И он горько ухмыльнулся. — Это было, конечно, пустое. Мне было вообще не до гостя и не до его дочери. Я в тот момент рыдал, как бешеный, потому что отец больше не впускал меня в загон к псам. Огрызнулся, что смотреть там не на что. И я уже знал, что он что-то сделал, но не разрешал себе ни понять, ни поверить, что именно.       Оборачиваюсь в сторону Харрис, чтобы попросить воды, и понимаю, что физически не могу озвучить желание. Груз информации, который Янг решил вот так молниеносно спихнуть со своих плеч, оседал на спине литым кирпичом.       Прокурор, будто почувствовав, мельком оглянулась в мою сторону и сразу всё поняла.       — Погоди минуту, — не то ответила мне, не то Стива предупредила.       Её легкий шаг последовал до кухни, и шумно открылась дверь холодильника. Когда Харрис вернулась, в её руках были три чистых стакана и бутылка воды.       — Стив, но при чём тут собаки? — протягивая наполненный ледяной водой стакан, она столь спокойно и любезно задала этот вопрос, что на секунду опешил и я.       Потерявшись в рассказе Янга, я сделал то, что хорошему адвокату не пристало: перестал следить за линией повествования.       Действительно. А при чём тут собаки?       — Я уже потом узнал, что все вокруг винили в этом наших животных. Помните, я рассказывал, что у отца их было действительно много? Я знал каждую, воспитывал буквально с помёта. Они были довольно шумными, грозными, но не злыми. Лишь оповещали о добыче, но сами никогда не бросались, ни на животных, ни на… Ни на людей. Я бы знал, просто поверьте.       — Но все вокруг решили иначе? — и вновь любезный вопрос. Откуда в Харрис внезапно столько понимания?       Времени разбираться не было. Янг кивнул уже заметно.       — Всё так. Я узнал об этом уже позже. Что спросонок-отец просто слетел с катушек и не нашёл лучшего решения, чем вот так заткнуть рты целому городу. Да только… Этим он всё испортил. Все решили, будто собаки и впрямь были причастны. Нападки на наш дом не прекращались с того момента. Отец и вовсе запретил мне нос на улицу высовывать. И теперь… Теперь-то я, конечно, понимаю, что не должен был его слушать. Возможно, если бы я поговорил с жителями, всё было бы по-другому. И они бы поняли.       — В смысле, если бы ты поговорил?       Стивен продолжительно выдохнул.       — Я же уже сказал: это я следил за загоном. Так что я точно знаю, что запирал накануне дверь. Да и если бы хоть одна животина выбралась бы каким-то чудом, то не вернулась бы назад. Собаки этот загон на дух не переносили, им там было некомфортно. Настолько, что иногда я сам с ними ночевал. Отец был против, но… Как есть. Это просто бред, что часть псов смогла бы… Я не знаю, открыть щеколду или прокопать ход, пойти гулять по городу, а потом преспокойно вернуться обратно. Да и вой, который я слышал ночью, повторюсь, явно им не принадлежал. Я думаю, что дикие звери действительно гуляли ночью по городу. Но отец так и не смог этого доказать. Конечно, никто не заводил уголовного дела, да и местная полиция, как сказал отец, в случае чего защитила бы нас, но… Уже много лет спустя, уже когда отец… Уже после того несчастного случая и после детского дома. После всего случившегося, когда я и сам стал забывать события того времени, когда меня нашла другая семья, и я переехал в Балтимор. Когда в какой-то момент я заходил в школьный автобус и посмотрел в сторону водительского сиденья. Знаете, есть такое странное чувство… Не знаю, как объяснить. Просто я уже и думать забыл об этом человеке, а тут… А тут я увидел его глаза. И сразу вспомнил отцовское наставление. И хоть пальцем показывать даже на секунду уже не хотелось, я не мог перестать пялиться на него. Потому что сам он также продолжал смотреть на меня. И я просто… Я как-то просто сразу всё понял. Что он там не случайно. И что что-то скоро обязательно случится. И… Нет, нет, не перебивайте меня это важно. И в день, когда я вновь «впервые» его увидел, когда я покидал салон автобуса, он тогда… Нет, я должен по порядку сказать. Я выходил последним, потому что сидел позади всех. Так вот, когда я покидал салон автобуса, Джексон больше на меня не смотрел. Он смотрел перед собой, и я подумал было, что если я его помню, возможно, он не помнит меня. И вот я уже протянул ногу, чтобы спуститься со ступени, как он сказал это. Он сказал: «Вся кровь от тебя, парень». И я тогда обернулся, хотел было переспросить, потому что был уверен, что всё почудилось. Но он уже сам смотрел на меня. И он повторил: «Она будет из-за тебя». Это всё, Снежка, не смотри так. Я сразу понял, что это я виноват. Не случилось ещё ничего, а я уже знал, что виноват буду. А знаешь, почему? Думаешь, потому что за Эшли так переживал? Нет. Ну, то есть, да, переживал, разумеется. Но ей бы он ничего не сделал. Ничегошеньки. Как и сейчас. А всё потому, что… Ну то есть потому что…       Он вскочил и принялся часто растирать ладони. Обернулся в сторону прокурора. И к чёртовой бабушке я бы этот взгляд отправил. Не было в нём ничего от Стива. Нет, не так. Ничего от того Стива, которого я знаю.       В этот момент, я уже как будто знал, что он скажет дальше. Вот засвербило что-то под затылком. Один в один с желанием, чтобы не говорил. Хотя бы не сейчас.       — Так почему, Стивен? — голос Харрис словно сам по себе отдавал нотками той самой поганой мелодии, прицепившейся к Янгу, как чёртов кусок туалетной бумаги к подошве. Тихий. Размеренный. Как скрипящая роспись под смертным приговором.       — Когда я начал собирать газетные вырезки?       Янг не соизволил обернуться в мою сторону, но идиотом быть не нужно, чтобы догадаться, что вопрос явно не прокурору предназначался.       — Может, ещё спросишь, какой фирмы брекеты были у мелкой, когда она меня кусанула?       — Когда?!       Шутка или нет, но у Янга затряслись ладони. Отвратительное ощущение. Он всё ещё мой друг. Он не на допросе, мать твою.       Нет. Он на допросе, Нильсен. И если ты не хочешь, чтобы его допросила прокурор — собери уже яйца в кулак и сделай это сам.       — Я откуда знаю? После второй пропажи? Третьей? Чёрт тебя, подери, ты до меня уже охапкой эти газеты притащил.       — А тебе не приходило в голову, с чего бы мне это делать? Ох, не пытайся. Это он мне сунул первую газету. Прямо в руки. В тот день ты снова таскал рюкзак какой-то девчонки через весь салон, чтобы сильно не утруждалась. А я выходил последний. И как обычно этот урод сверлил нас глазами. Знаешь, хитреньким таким взглядом. Я его называю «угадай-что-сейчас-будет». Пока ты любовался, как Трейс из параллели крутит волосы вокруг пальца, ублюдок поглядывал в наши спины своим фирменным «угадай-что-сейчас-будет», а потом сунул мне газету. Ровно на той странице, где нужно. Про щенков этих идиотских. «Однажды твой отец перестрелял их всех, не так ли?» — вкрадчиво поинтересовался он и поправил зеркало заднего вида. Вот прям между делом, словно искал место для парковки. И я ответил: «Да, сэр». У меня тряслись грёбанные поджилки, но я всё равно сказал это ублюдское «сэр». И он засмеялся. Дура Трейс ещё накручивала волосы, если тебя интересует. Ты улыбался во все едва выросшие двадцать восемь. «Он любил их, а, парень?». И я снова сказал своё натужное «Да, сэр». А он хмыкнул. Стукнул пальцем по газетному заголовку и опять выдавил ухмылку «угадай-что». «Твой отец был хорошим человеком, парень». И потом мы оба молчали. Трейс уже стёрла все щеки, пытаясь продемонстрировать тебе, какие у неё появились ямочки, а мы с Джексоном всё молчали. Я думаю, он понял, что мне больше нечего сказать, поэтому добавил сам: «Твой отец прикончил тех, кого любил, ради чьей-то безопасности. Он был хорошим человеком». Я всё ещё помню вкус той слюны, застрявшей в моём горле, когда я ответил «Это были просто собаки, сэр». Джексон трижды кивнул и посмотрел вперед, сложив руки прямо на руль. Я слышал, что ты уже закончил трепаться с Трейс и позвал меня. Поэтому, подумал, что наш разговор окончен. Почти даже вышел из автобуса. Ноги дрожали так, что я представлял, как упаду прямо на твою тушу, а потом ты будешь ещё год ржать и заявишь, что теперь уже не ты Снежка, а я. И я почти молился, что готов упасть. И я бы, наверное, специально вывалился из этого проклятого автобуса, но он присвистнул. Очень настойчиво. Мне пришлось обернуться, а когда я это сделал, там снова была улыбка «угадай-что-сейчас-будет». «Насколько мне известно, — он постучал пальцем по рулю, — твоя сестра — вовсе не пёс. Не так ли?».       Минута прошла в лучших традициях, которыми обычно поминают прошлое, его ошибки и последствия. В молчании.       Не знаю, хотелось ли мне делать вид, что не понимаю, о чём толкует друг, или действительно пока не был готов предоставить окончательный вывод. Но, глядя на более бледное, чем обычно лицо прокурора, я уже вполне мог заключить, что чувство это касалось нас обоих.       Харрис то опускала взгляд, то вновь нерешительно его поднимала. Ясно, что слова подбирает.       — Стив, правильно ли я поняла, что…       Она слегка запнулась, и это к лучшему.       — В идеале Джексон не собирался нападать на Эшли сам. Он хотел, чтобы её убил ты. Своими собственными руками, — завершение чужой мысли далось, на удивление, легко. Возможно, потому что другу хватило ума хотя бы не поддаваться в своё время на эту манипуляцию.       Что бы он ни вытворил — психи не исправимы.       — Почти не собирался, — друг поддался порыву прокурора и также взъерошил волосы, напоминая о начале нашего разговора.       — Почти, — согласился я, украдкой замечая, что Харрис всё же отвернулась, пряча губы за ладонью. — Но я прав? Вот к чему были эти записки в газетах. «Убей сестру и останови это дерьмо»: одна жизнь против многих? Какой грамотный ход с его стороны, ну просто ничего нового. А ты…       — А я ничего не сделал с этим, — Стивен больше не мельтешил. Теперь он словно сам себе выносил тот самый приговор, который ранее подписал кто-то несуществующий здесь и сейчас. — Не сделал тогда, не сделал и сейчас. Хотя нет, — он прямо посмотрел на Харрис, и ровно в тот момент, когда она сама обратила на него взгляд. — Кое-что… Натворил.       — На сегодня достаточно, — в остальном приглушенном диалоге голос Харрис показался чётким и звонким. — Стивен, я подготовлю тебе гостевую комнату.       И сразу подскочила на месте, словно разговор не подступил к самой важной его части.       — Нет, Агата, я должен сказать!       Я успел заметить, как Янг бросился следом за прокурором, но всё произошло слишком быстро. Быстрее, чем мозг проанализировал, нужно ли ей выслушивать его извинения и, что важнее, хочет ли Харрис этого сама, я понял, что стою аккурат между ними. Как долбанный секьюрити. А напротив потемневший взгляд друга. Не обида, нет.       «Я всего лишь хотел поговорить».       Так говорят соседские дети отцу девчонки, который уже спрятал дочь на крыльце, пока сам демонстрировал сорванцам ружье, из которого зарядит солью по их задницам, если те только посмеют попробовать загладить вину.       «Я просто хочу извиниться».       Прости, Стив.       Не сегодня.       — Я бы никогда этого не сделал! — и снова этот пришибленный голос. — Я бы не причинил тебе вреда. Да, я оплошал. Агата, я крупно оплошал, но я бы ничего не сделал. Я просто… Я надеялся, что если я… Когда он сказал, что вместо…       Янг зажмурился и крепко ударил себя по лбу, затыкая собственный рот. В какой-то степени правильно. Вовремя.       — Стив, лучше молчи, — почему-то стоило это сказать, как перед глазами уже вовсю открылась эта картина. Как стреляет солью двустволка, а ещё недавно выглядевшие безобидно уличные пареньки держатся ниже спины и стыдливо пускают сопли.       Нельзя, чтобы он продолжил.       Нельзя, потому что тогда не выдержу я.       — Сказал, что? — холодный голос прокурора оказался под стать ладони, которая ещё недавно была на моём плече. — Что вместо Эшли сойду и я?       — Агата…       — Нет, — не вижу, но знаю, что наверняка она сложила руки, — не нужно. Есть вещи, Стивен, которые важно говорить наедине с адвокатами. Но категорически не советуют упоминать в присутствии прокурора, ты меня понял? Я подготовлю тебе комнату.       Всё то время, пока за стеной коридора слышался её тихий шаг, казалось, что время медленно уничтожало само себя, настолько перестал чувствоваться его дух. Может, поэтому, раздавшийся, наконец, голос Стивена никак не вписался в общую картину.       — Так вот каково это…       Не знаю, что он хочет сказать. И узнавать не особенно-то и расположен. Да и вообще разговаривать. Не с ним и не сейчас.       — Каково что?       Он улыбнулся. Мягко, буквально по-братски.       — Так ты ведь сам знаешь.       — Понятия не имею.       Не шучу. Теперь уже и сам чёрт не разберёт, что у друга в голове. Позже решим.       — Знаешь, — и улыбка сходит, как не бывало. — Есть у меня одно предчувствие, Снежка. Навязчивое такое. Знаешь подобные?       — Что ещё за предчувствие?       Он обводит взглядом комнату и прислушивается к шуму из коридора. Замирает, глядя в одну точку.       — Помнишь, старушку Кляйн? Которая в конце улицы жила. Помнишь, она постоянно говорила, будто ей похоронные зонты видятся? — переводит взгляд, сам не двигается. — Я вот тут подумал, а могла ли она правду говорить?       Старушка Кляйн какого только бреда не несла, ей лишь бы волю дать. Последнее, что я о ней помню, так это как её овчарка надрывалась, пока мы с Янгом из окна вылетали под звуки выстрелов.       — А ещё она говорила, что вместо соли суп сахаром заправлять нужно. Дальше что?       Улыбка возвращается к другу. Он посмеивается, в то время как где-то там в комнате гремит дверца шкафа. Судя по настроению, если прокурор не подкинет другу в кровать ядовитую змею, это точно будет удачей.       — Ну да, — небрежный хлопок Янга по плечу, — но я всё эти похоронные зонты из головы выкинуть не могу. Я прям вижу их: газон такой потемневший, почти как на тренировочном поле, пустые стулья, на которых сидеть некому, и эти чёрные зонты, будь они неладны. Я просто почему-то никак не могу вбить себе в голову, а кто их держит, эти зонты, если стулья пустые? Откуда им взяться?       Закрываю глаза, и пальцы сами тянутся, чтобы потереть переносицу.       — Стив, — всё же идиотская была затея ночью разговоры вести. Янгу, кажется, окончательно поплохело от перенапряжения. — Какие, к чёрту, стулья? Кляйн никогда ни про какие стулья не говорила. Только про то, что весь город будет жалеть, когда на неё первый попавшийся кирпич упадёт, и, к слову, прошу заметить, судя по рассказам твоих родителей, кирпич падать до сих пор не спешит.       Друг тут же изменился в лице, будто это я отгородил несусветную дурость, а не он две минуты назад.       — Да? — и впрямь озадачился. — Тогда почему так много пустых стульев?       И не успел я поинтересоваться, давно ли Стивену с такой силой отдаёт в голову текила, в проходе вновь появилась фигура прокурора Харрис.       — Готово, — коротко отчеканила, не смотря ни на меня, ни на него. — Первая комната по коридору. Если что-то понадобится…       — Даже не надейтесь, что я побеспокою кого-то из вас, — Янг улыбнулся настолько обворожительно, будто не он вот только что нёс пьяный бред про стулья и зонты, — мы, спортсмены, неприхотливы.       Харрис открыла было рот, чтобы выпустить отчётливо заметную в глазах фразу «Мне всё равно», но Стив уже чинно сложил ладони в благодарственном жесте и прошёл мимо, видимо, планируя воспользоваться предложенной щедростью без дополнительных распрей.       На часах между тем мельтешила половина третьего ночи.       Стоило двери хлопнуть вновь, прокурор заметно выдохнула и почти впервые за этот вечер посмотрела на меня открыто. Словно кто-то незримый стянул с её плеч свинцовую ношу.       И в этих глазах я видел то, что, собственно, знал о ней всегда: бесконечное метание. Выбор между разговором здесь и сейчас или желанием отложить диалог хотя бы до той поры, пока у нас обоих не окажется ясная голова.       Думаю, чем-то облегчить этот выбор можно.       — Спать не собираешься?       Вижу по красным глазам, что организм у Харрис очень даже собирается. А вот упрямая сущность колеблется.       В итоге, прокурор качает головой:       — Не могу, прости, — растирает пальцами виски, — не усну, когда в доме…       Поджимает губы, не выпуская на свободу и без того понятное слово «посторонний».       Что ж, мы и этот вопрос можем решить.       — Будешь, — отвечаю прямо. Никуда прокурор не денется. С такими глазами сон не пропускают.       Напряжена, прям как струна от гитары, но руку взять позволяет. Укладываю неугомонную на диван в гостиной и опускаю ее голову на собственные колени. Конечно, не её спальня, но, видится, там она сейчас точно не расслабится. Гостиная — самое верное место для обзора на случай всего, что её тревожная душа способна вообразить.       — Спи, прокурор, — провожу пальцами по прядям чуть выше уха и сам почти успокаиваюсь, — я посторожу твой сон.       Упрямо разворачивается, чтобы было видно лицо. Хмурится до невозможности.       — А ты как?       Забавная. Смешная.       — Спи, кому говорят, — кладу ладонь на уровень её же глаз, надеясь, что это поможет так же, как и с лесными зверьками, которых для успокоения пускают зарыться в коробку.       Фыркает, но уже не так упорно. Скидывает мою ладонь и покорно возвращается в прежнее положение.       — Мне завтра к Эшли съездить нужно, — почти бормочет, — дело есть.       — Съездим.       В доме Харрис нет механических часов, но я почти уверен, что слышу, как они отщёлкивают. Либо это её же мысли так в тишине шумят.       — Я собираюсь предъявить Джексону ордер на арест.       — Послушай, прокурор…       — Нет, — резко перебивает. Не вижу лица, но смотрит точно перед собой. — Я прекрасно понимаю, какие будут последствия для репутации, когда мы не предоставим никаких улик, и более того, если он найдёт адвоката. Но у меня будет семьдесят два часа, чтобы поговорить с ним, понимаешь? Мало ли, что может измениться за это время.       Не будь это бесполезно.       Или нет?       — Может, семьдесят два, а может, и больше, — сама собой в голове появляется мысль.       — Что ты имеешь в виду? — А потом как-то резко, словно сами мысли читая, понимает: — неужели…       — Да.       Верно, прокурор. Если мы уговорим Стива дать официальные показания, то у нас будет больше оснований задержать Джексона подольше. Хотя бы до окончания разбирательства.       Янг сам сказал: прежняя угроза Джексона как будто в силе. Ещё не знаю, каким именно образом они успели это обсудить — кажется, эту часть братец Янг умудрился упустить из своей истории. Но мы ещё узнаем. Если возьмемся официально, то Стиву придётся рассказать намного больше.       Суть в другом: если угроза в силе, значит, и жертвы не остановятся, пока… Пока Стивен не выполнит главное требование.       А ещё, если ранее Уилсон не наврал, то так или иначе, эта цепь потянет за собой и дело погибшей Келли. А там, словно бешеное домино, неясно до каких масштабов всё может закрутиться. И скорее всего, это сильно заденет самого Янга, раз уж он действительно её навещал. Тут бы ещё хорошо выбить из него объяснение, что именно он там делал.       Как бы то ни было это шанс. А шансами не раскидываются.       — И ты готов подставить друга под удар? — почти неслышно, словно и не для меня. — Почему?       Хороший вопрос.       Потому что только так мы не подставим под этот же удар тебя, прокурор.       Это не ультиматум. Это выбор. И даже не между Янгом и прокурором. Это выбор между тем, сомневаюсь я в словах Стивена или нет.       — Воспользуйся показаниями Стивена, как страховкой. Если Джексон не заговорит, у тебя будет весомое основание, чтобы задержать его подольше.       — Я думаю, заговорит, — это Харрис произнесла совсем в полусне, — у меня отчего-то предчувствие, что заговорит. Только… доверься мне, пожалуйста…       Судя по размеренному дыханию прокурора, ответ ей не потребовался. Не прошло и пары секунд, а Харрис всё-таки крепко уснула.       Кажется, я всё-таки понял, что именно имел в виду Стивен, когда сказал, что теперь знает, «каково это». Ещё до того, как я вообще подумал о каком-либо выборе, друг уже знал, что он будет не в его пользу.       Осталось лишь надеяться, что Джексон всё-таки заговорит сам.

***

      В этом мире не так много вещей, которые неизменны во всех случаях жизни. Но характер мелкой — явно одна из таковых. По крайней мере, глядя, как мартышка Эш рассекает по ещё по-утреннему пустоватому и едва ли хорошо освещённому коридору полицейского отделения, подпевая «Somebody To Love» в тон брюзжащим из дешёвой колонки группе Queen, во мнении о стабильности её сущности не сомневался бы никто.       — Всё-таки, мне кажется, что это не лечится, — в достаточной степени мягко заключаю в сторону прокурора, отчего она почти выдаёт смешок, но, в итоге, тычет под ребро локтем.       — Нильсен, выключи бабушку, у меня была почти бессонная ночь на очередном вызове, — размахивая руками, как едва вылупившийся серый лебедёнок, делает какой-то неясный круг вокруг нас с прокурором, — каждый восполняет силы, как может.       — Это вы её два часа назад ещё не видели, — почти голосит чуть выше по лестнице сложивший руки Тоторо и спускается к нам, — первый раз вижу, чтобы кто-то так радовался, когда его среди ночи подняли.       — Всё потому, что вызов был ложный, — в такт мелодии пропела малая, — а прибавка к премии будет настояща-а-а-ая….       Это «А» она протянула ничуть не менее уверенно, чем голосящий в треке певец, да только если его природа талантом не обделила, у малой всё больше выходило, как у раненного в горах птенца.       — Знаешь, что ещё будет вполне настоящим? — продолжал угрюмить пушистик. — Твоя тахикардия после пятого стакана кофе.       А вот здесь я с плюшевым согласен. Малой давно пора ограничить потребление кофеина. Спасибо, что хоть кто-то здесь за этим следит. Говорить вслух, конечно, не стану, не то Тоторо того гляди зазнается, а я его в затья не приглашал.       Перепалка остановилась, не начавшись. Мелкая сделала ещё один круг, но потом внимательнее заглянула за наши с прокурором спины и нахмурила брови.       — Стоп, а где Стив? Он же сказал, что приедет позавтракать со мной.       Так и тянет по старой доброй памяти ляпнуть, что лежит в багажнике и ждёт своего часа, но инициативу разговора вовремя перехватила прокурор.       — На улице, — она оперативно положила ладони на плечи малой и развернула её в сторону коридора, ведущего к общему рабочему пространству. — Я хотела с тобой перекинуться парой слов — много времени не займет — а потом мы отпустим тебя.       — Попросите, чтобы ей никто не покупал кофе, — уже совсем сердито рявкнул Тоторо, — эта обманщица выпила четыре стакана!       Ладошка Эш тут же оказалась на его губах, прерывая поток схожего со старческим гарканья, и лицо пушистика тут же налилось краской.       Ромэо, успокойся. Уж за своим ребёнком я точно прослежу.       — В свою защиту скажу, что стаканчики были совсем маленькие! В этих дешёвых автоматах вообще никогда настоящего кофе не бывает!       Пересилив себя, пушистый отнял ладонь Эшли и, набрав в грудь побольше воздуха, выдал новое возражение, но как-то очень слабо и неуверенно:       — Будешь потом в больнице это доказывать.       Насытившись неуместной утренней разборкой, Харрис оглянулась и с громадным таким намёком округлила глаза.       Понял-понял. Останавливаем представление.       — Он прав, малая, — подталкиваю мартышку вперёд, подальше от пушистого Ромэо, а то ещё заразится, — спроси у брата своего. Тоже как-то пересидел на таурине в школе. Не совсем по своему желанию, но всё равно.       — Чегой?       Ещё немного, и Харрис из нас всех душу вытянет.       Нет, правда. У неё аж на лице написано, что ей совершенно не терпится обкашлять с Эш какие-то мировой важности вопросы, о которых мне, к слову, она вчера рассказать так и не рассказала, а сегодня уже молчала осознанно, учитывая, что Стив двинулся вместе с нами.       — Тогой, — вторю искаверканную фразу, — спроси, говорю, у брата своего, как он в детстве все тренировки на энергетиках просидел, а потом кров… В общем, сам расскажет.       Эшли аж застопорилась, чтобы звучно отправить эхо от смешка по всему коридору.       — Стив? Скажешь тоже! Да родителей схватил бы инфаркт, насыпь он сахара в чай больше нормы. Какие энергетики, Нильсен?! Он их не пил ни разу....       Вторую или третью по счёту перепалку остановил теперь несдержанный выдох Харрис.       — Потом обсудите, — почему-то удостоила строгим взглядом именно меня и перехватила запястье малой. Остановилась, оглядываясь, что никто не услышит нашего разговора. Не безосновательно, конечно, учитывая, что мы как раз почти подошли к отделу. — Эш, надо, чтобы ты передала на экспертизу кое-какие медикаменты. Пока вне протокола, но… Но если что-то пойдёт не так, я подпишу бумаги, и…       — Ясно-ясно, никакого криминала, и всё такое, — малая скосила взгляд на меня и вернулась к Харрис, внезапно подмигнув, — я сообразила.       А чего сразу на меня какие-то подозрения? Что, по мнению малой, я могу такого натворить, что Харрис потребуется независимая экспертиза?       Сама прокурор в это время вновь оглянулась и открыла сумочку, из которой достала парочку жёлтых контейнеров. Смутно так знакомых.       А разве не такой же прокурор стащила как-то с места преступления?       Выглядит, как будто именно такой. Очень похоже, по крайней мере.       Сама госпожа прокурор тем временем сунула контейнеры в руки Эш, словно это какая-то контрабанда.       — Это действительно чистое дело, — заверила она, — мне для себя бы понять. Во-первых, один и тот же это препарат или нет. И второе: что это за препарат. В том плане, соответствует ли название, нет ли примесей, и всё такое. Справишься?       Эшли фыркнула, будто прокурор только что недооценила главный талант её жизни.       — Спрашиваешь! Отнесу его знакомым ребятам, у них там Лара главная, так она вообще голова. Не то что прихвостни, с которыми Катрина водится. А если это ещё и будет как-то связано с той девушкой, которую мы нашли недавно, Агата, клянусь, я твоя должница навеки. Я этой стерве ужас как на хвост наступить хочу, ты даже не представляешь!       Прокурор едва заметно улыбнулась.       — Ещё как представляю, — на этом моменте она сжала ладонь младшей из Янгов.       И тут около уха раздалось недовольное кряхтение.       Стоп, а когда Тоторо успел оказаться так близко?              — Это всё супер мило, но вы, ребята, ничего не хотите рассказать?       И вновь все взгляды на меня. Да при чём тут я? Самый невинный человек в мире, между прочим.       — Да, я… — прокурор протёрла ладони и посмотрела по очереди на всех, — я как раз хотела поделиться мыслями насчёт…       Договорить не удалось. Из офиса, до которого мы не дошли буквально на какие-то пару шагов, выскочил сначала один офицер полиции, а затем ещё пара его коллег, которые, к слову, едва не сшибли прокурора с ног, столь спешно ринулись в сторону выхода. Казалось бы: обычное дело, вызов или что там могло произойти?       Но вместе с ними засуетилась и консьерж у входа. А следом выскочили ещё трое. И все на улицу. Хлопали двери. Кто-то пытался достать рацию. Один за одним полицейские спешили мимо, совершенно не удерживая выступившие на лицах эмоции, главной из которых почему-то виделось... Волнение?       Тоторо нахмурился и оглянулся в сторону офиса, но сам, словно всегда был к этому готов, тут же положил ладонь на кобуру, висевшую на поясе.       — Оскар?! Что такое? — ещё недавно предельно расслабленный, теперь его голос был мало похож на голос того парня, которого я привык величать «офицером пушистым».       Окликнутый напарник, уже пролетевший пару ступеней вниз, опомнился и схватился за перила, чтобы развернуться и при этом сохранить равновесие.       — Какой-то псих размахивает огнестрелом прямо около здания, — на этой фразе вздрогнули все, потому что шум на улице стал заметен и здесь. — Чёрт!       Называемый Оскаром не стал терять больше времени. Выпалив, скорее, про себя это отчётливое «чёрт», бросился дальше, а за ним спешили остальные: не меньше десяти человек пролетели по лестнице, едва замечая, что на ней по-прежнему стоят лишние свидетели в виде меня и Харрис. Настолько быстро, что я сам упустил, в какой момент Сэмюэль оказался среди них.       Прокурор и я растерялись всего на пару мгновений. Ровно столько потребовалось, чтобы кровь отлила от лица малой, после чего её тонкое «Мать честная, Стивен» с хрипом вырвалось из горла, и Эш дёрнулась из руки, которой я едва успел её поймать.       — Куда, глупая! Ты безоружна. Останьтесь здесь!       — Там мой брат! — силы, с которой Эшли оттолкнулась, хватило бы чтобы усмирить быка, не меньше.       Никого не слушая, она метнулась вниз. Не дожидаясь, пока её вновь поймают, малая устроила настоящий спринт и скрылась за тяжёлыми деревянными дверьми, прежде чем нога моя преодолела последнюю ступень.       Неугомонная.       Когда дверь открылась уже под моими руками, а утреннее солнце безжалостно ударило в глаза, прыгающий от бега хвост Эшли потерялся из вида окончательно, а развернувшаяся на улице вакханалия никак не располагала для оперативного нахождения сестрицы Янг.       По всей улице, несмотря на довольно ранее время, вовсю голосили прохожие. Кто-то прятался за неровно припаркованными автомобилями, кто-то, толкаясь, пытался скрыться за углами первых попавшихся зданий.       Останавливал движение проходящий транспорт. Часть людей разбегалась будто тараканы на грязной кухне, а другая слепо бежала вперёд, превращая тротуар в безликий хаос, посреди которого стоял он, чертов Джексон. Не знаю, заметили ли его полицейские, но я видел чётко.       Пошатываясь, будто пьяный, едва держась на ногах, он размахивал оружием, иногда выпуская в щебень тротуара редкую пулю. Дёргано поднимал вторую руку, словно пробуя ухватиться за случайных прохожих, которые по совершенно ненормальной и неясной причине ещё пытались оббежать его напрямую.       — Здесь! — разнёсся по улице знакомый медвежий рёв. Точно такой же, какой он издавал четырнадцать лет назад, когда мы с Янгом спасались бегством из чужого окна. — Он зд… — почти булькающий, невнятный, словно дышащий болью рёв. — Он зд… зд… Здесь!       — С вами говорит полиция штата, — чей-то грубый голос в громкоговорителе, — пожалуйста, опустите ружьё и поднимите руки над головой.       Выстрел. Народ синхронно завизжал как ошалелый и вновь бросился врассыпную, перекрывая уже выстроившемуся в ряд отряду полиции всю видимость. Закрывая вооружённого преступника своими спинами и головами. Среди них, возможно только мне сейчас стало хорошо слышно особенный возглас. Выбивающийся из остальных.       Визг голосом Эшли:       — Стив!       А потом короткий, едва ли не птичий вскрик, оборвавшийся на середине.       Да где она, чёрт подери?       Подобно умалишённому пытаюсь продраться через чужие тела и неразборчиво смотрю по сторонам, почти до боли в шее. До тех ровно пор, пока глаза в глаза не встречаю обеспокоенный взгляд прокурора Харрис. Так же, как и остальные, она успела оказаться около входных дверей и, судя по настрою, обратно точно не сунется. Хоть далеко и не отходит.       Всё понимает. Мы тут ничем не поможем. Разве что помехой.       В лице вижу вопрос, такой же, какой беспокоит и меня. Качаю головой. Эшли не видно, хоть убей. Да и Стива тоже. Не в этой суете.       Какого лешего мы вообще оставили Янга на улице?       До тупости тянет сказать что-то ободряющее. Например, что малая не дурочка и прекрасно всё понимает. Понимает, что необдуманные поступки сейчас никому не нужны.       Однако взгляд прокурора проходит мимо меня, а затем за спиной раздаётся чьё-то предельно прозрачное ругательство. Стоит обернуться, как все недавние доводы рассыпаются в пух и прах.       Что ж, по крайней мере, мы её нашли.       Назвать, однако, это хорошей новостью не повернулся бы язык и у самого отъявленного циника. Потому что, когда толпа расступается окончательно, я точно забываю о наличии лёгких. К чёрту их. К дьявольской матери.       Джексон стоит буквально посреди дороги и тяжело дышит. Одна рука опущена, из-за чего поза мужчины кажется не столько странной, сколько пугающей в своей непредсказуемости. Потому что второй...       Второй рукой этот ублюдок держит малышку Эшли Янг. Мешает двигаться, зажимая шею локтем, но не выпускает из ладони пистолета. Только неестественным образом поворачивает его так, что дуло упирается Эш почти что в щёку, а курок вот-вот не выдержит под нажимом большого пальца.       Я убью его! Он не переживёт этот день.       «С ВАМИ ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ! ПОЖАЛУЙСТА, ОТПУСТИТЕ ЗАЛОЖНИКА И ПОДНИМИТЕ РУКИ НАД ГОЛОВОЙ!»       — Он не может... — голос прокурора дрогнул. — Нет, он не может, он не должен...       Эшли неловко дёрнулась в чужих руках и попыталась схватить Джексона за запястье, но тут же опустила ладонь, стоило тому сильнее сжать локтем её шею. В слабо двигающихся губах почти прочиталось выпущенное одним дыханием жалобное: «Стив...»       Может или не может, но он это делает. Мерзкий ублюдок!       Когда всё закончится, я самолично запру Эшли в самой дальней комнате. И где носит Стивена?!       Несмотря на весь внушительный рост Янга, с самого начала его так и не было видно среди толпы. Только лица прохожих. Тех самых, которые едва успевали прятаться за первым столбом. Вот только и самого Джексона они мало интересовали. Всё еще будто нетрезвый, он пошатывался и сжимал одной единственной, пусть и дрожащей рукой слабо трепыхающуюся Эшли.       «С ВАМИ ГОВОРИТ ПОЛИЦИЯ! ОТПУСТИТЕ ЗАЛОЖНИКА И ПОДНИМИТЕ РУКИ НАД ГОЛОВОЙ!»       — Они к нему не подойдут, — голос прокурора рядом. — Не станут рисковать, не так ли?       Не станут, и мы оба это понимаем. Нестабильный, да ещё и с... Ещё и с заложницей. Никто не сунется, хотя бы пока он относительно в себя не придёт.       Но вот когда настанет это «придёт в себя»? Настанет ли?       Не знаю, следствие ли это того, что я, как ошалелый, проглотил собственный язык, или просто Харрис впервые открыто позволяет себе волноваться, но чувствую, как в руке оказывается её холодная ладонь. Крепко переплетаю наши пальцы.       — Он не пьян, — не знаю, кого убеждаю: себя или прокурора. Просто говорю. — Я не верю, что пьян. Но с ним точно что-то не так.       А может, во мне просто говорит тревога за жизнь малой. Может, я даже хочу, чтобы был пьян. Чтобы в какой-то момент оступился, сделал любой неверный шаг. Но не верю в это. Только не этот человек.       — Вых... ди, — почти оступился на месте Джексон, но закричал так, что Эш зажмурилась, — ВЫ..Х..ДИ! ТВ...РЬ...       «ОПУСТИТЕ РУЖЬЁ И ПОДНИМИТЕ РУКИ НАД ГОЛОВОЙ, ИНАЧЕ МЫ БУДЕМ ВЫНУЖДЕНЫ ОТКРЫТЬ ОГОНЬ!»       — Не пьян… — Харрис это почти прошептала и крепче сжала мою ладонь. — Ты прав, он не пьян… он… — Её глаза блеснули. — Боже, нам надо срочно их остановить!       Да что мне с вами делать?       На лету ловлю попытавшуюся юркнуть Харрис, рискуя упустить такой же трюк, как недавно от Эшли. За который малая уже поплатилась, чтоб вас всех.       — С ума сошла, дурная?!       Придерживать прокурора за пиджак получается лишь одной ладонью, и то не ахти хорошо. И, к счастью, уже тогда, когда я почти выпустил ткань из пальцев, она перестала.       — Он не пьян, Нильсен, — почти единственное, что удалось увидеть в суматохе, это её горящие глаза, — он не пьян, ему плохо!       — Что ты…       Озарение стукнуло в голову ровно с тем же звуком, с каким в ужастиках роняют пианино: «бам!». «Бам, бам, бам».       Грёбанный инсульт. Точно.       Харрис заметила догадку буквально в секунду и мелко закивала.       Кем бы он ни был: этот человек буквально приполз сюда. Наверняка из последних сил. Понятия не имею, как так сошлись звёзды, но после вчерашнего признания Стива происходящее странным не кажется. Если столько лет Джексон хранил в сердце ненависть, неудивительно, что, подумав, будто уже умирает, он решил поставить в своей мести окончательную точку.       А значит... Значит, он слаб. Значит, что и шансы не такие уж плохие. Нужен только момент. Отвлекающий манёвр, что угодно. Скорее всего, он даже едва видит. Хотя бы одним глазом, но должен видеть хуже.       Мы можем что-то придумать.       Окидываю взором уже совсем стройный ряд офицеров и вижу справа человека, которого трудно спутать с кем-то другим: высокий, максимально крепкий в плечах и с этой новоявленной модной щетиной вида «чихал-я-на-ваше-мнение».       — Это их Марш? — мельком спрашиваю у прокурора, сжимая её ладонь напоследок.       — Ты что удумал?              Она спросила беспокойно, практически на выдохе. Знаю, что если бы заглянул в её глаза, увидел бы там предупреждение не делать лишнего. Но я не могу. Не тогда, когда в опасности малая.              — Попробую договориться.       Отслеживаю по напряжённым губам прокурора, что не очень-то ей по нраву подобная авантюра. И ладонь держит до самой последней секунды. Однако, в итоге, Харрис разжимает пальцы.       А голос нашего любимчика Джексона лишь подбадривает:       — Я ЗНА...ю... — писк Эшли в перерыве между его словами, которые тот вторит почти без напряжения: — ....аю... ты здесь...       Пользуюсь моментом, пока офицеры настраиваются и следят, как Джексон поведёт себя дальше. Не подойдут, потому что выжидают «безопасный момент». Может, зря.       Если мы с прокурором правы — сомнительно, что Джексон сейчас действительно способен кому-то навредить. Он просто физически этого не сделает. Либо его нужно просто правильно отвлечь.       А когда я почти добрался до предполагаемого Маршалла, то, наконец, заметил новую картину: всё это время один из офицеров медленно, но довольно-таки верно и постепенно выбивался из первого ряда. Осторожно, практически по краю. Но уверенно подступался ближе.       Сэмюэль Макото. Единственный, кто выбрал действие вместо ожидания. И не наглядно, как остальные. А аккуратно, шаг за шагом.       Ладно, Эш, он почти заслужил поесть с тобой мороженого. Сразу, как это дерьмо закончится.       Кто-то из коллег Макото хватает его за локоть, но тот не обращает внимания. В его глазах только Эшли Янг, в то время как сам парень остаётся точно незамеченным для вооружённого Джексона. Словно попал в «слепую зону», о которой ранее говорила Харрис.       Значит, мы были правы. Спасибо, малый.       Может, даже два раза мороженое поедите.       Вдох и выдох. Делов-то: убедить держаться в такой же стратегии начальника целого отдела в самый неудобный для этого момент.       — Сэр, прошу прощения, — ненавижу общаться прихлебательским тоном. Терпеть не могу. — Надо поговорить.       Молчание. Вот же ж, упёртый человек.       — Понимаю, что выгляжу сейчас, как бельмо в ненужном месте, но вы уделите мне минуту внимания, хотите или нет.       Маршалл сплёвывает. Но хотя бы оглядывается.       — Ты кто такой, вообще?       Неважно, кто. Знакомиться потом будем. Заодно расскажу, сколько раз я таскал из офиса его команды печеньки. Как раз, когда мы вместе задорно посмеёмся над всей этой ситуацией.       — Человек, которого вы держите под прицелом….       — Я спросил, мать твою, кто ты такой? — Щетинистый оглянулся на командование, где Сэмюэль продолжал двигаться по стороне, и злостно свёл брови. — Парень, тебе жить надоело?!       Оригинально. Знакомо. По-свойски прям, как родной.       — Человек под прицелом не сумасшедший, — я бы, конечно так не сказал, но что поделать. Иногда надо думать здраво. — Он болен. Он не контроли…       — Нет, ты нарываешься, — мощная рука хватает за грудки. — Гражданские на сто метров назад. Не мешай операции!       Не замечаю, как буквально ударяюсь собственной рукой поверх его, создавая обоюдный захват.       — У него инсульт, понимаешь ты или нет?! И судя по всему, у вас есть шанс! Слепая...       — Я сказал, — процедил Маршалл, — гражданские на сто метров назад.       И выпустил пальто, заставляя действительно отшагнуть по инерции.       Не знаю, что он там заметил в моём виде, но, раздражённо оправив плечо, щетинистый выдал злостное:       — Хоть гангрена мозга! — процедил каждое слово. — Ты готов взять под свою ответственность жизни остальных?       Заметив очевидное согласие в молчании, называемый Маршаллом уже точно готов был завершить лекцию каким-нибудь «то-то же» или «я так и подумал», или что там говорят очевидные гордецы, когда со стороны прохожих прозвучал новый несдержанный вскрик.       Маршалл потерял ко мне всякий интерес, ровно как и я к его персоне, потому что впереди, на этой миром проклятой арене появился кто-то другой.       Высоко подняв руки, прямо на Джексона спокойной походкой двигался Стив.       Вот же идиот!       Из-за остановившихся на проезжей части машин, чьи водители уже несколько минут спрятали лица под рулём, на перекрёстке почти совсем не осталось звуков. Или для меня они так затихли. Скорее, конечно, второе.       Но хриплое «ты», вырвавшееся из искривлённого рта, я услышал отчётливо.       Как и то, что когда Стивен опустился на колени — ледяной асфальт под его стопами издал глухой звук.       — Дума… жалеть, — речь Джексона всё меньше походила сама на себя, — тебя… жалеть? Её... леть...       Повторно пискнула Эшли.       — Отпусти... — всё тем же спокойным голосом ответил Янг, — я здесь. Тебе придётся отпустить её, чтобы выстрелить.       Он что, совсем слетел с катушек?!       А когда в грудь ударила резкая и тупая боль, я понял, что почти ринулся в бронь из ряда полицейский, после чего один из них грубо оттолкнул меня обратно.       Чёрт.       К чему опять это лишнее геройство? Кто просил?       Как же бесит.       Не сводя взгляда с тротуара, пытаюсь отойти правее, пока и сами офицеры смотрят вниз. Почти как в тот день на льду. Разве что теперь Стив действительно нашёл истинные приключения на пятую точку. И подписался на них без чьего-либо участия.       Не говоря о том, что Джексона надо угомонить, а не раззадорить!       А если эти идиоты под руководством щетинистого и впрямь огонь откроют? Пострадают все трое. Как он не понимает?!       Нет. Не сейчас. Как сказал бы их обожаемый Маршалл: «Не в мою смену, ребятки».       А надрывный голос вторил вновь:       — Теб… нечего… жал… Неч…       Секунда. Чтобы понять, что Стивен слишком покорно закрыл глаза, так и оставшись в этой идиотской позе, потребовалась секунда.       Чтобы увидеть, что Джексон не собирается выполнять его просьбу. Что он приподнимает дрожащей рукой курок, но не для того чтобы поменять цель, а чтобы сменить положение и приставить его к виску всё той же Эш.       Секунда, на фоне которой, оказывается, продолжало громыхать треклятое: «ИЛИ МЫ ВЫНУЖДЕНЫ БУДЕМ….»       И что в унисон с громкоговорителем зазвучал отчаянный крик офицера Макото, успевшего подобраться со спины:       — Сейчас же опусти пистолет!       А следующий выстрел был не один. Целый залп, сопровождаемый визгом прохожих, пронёсся по улице.       На это ушло несколько секунд. Может, полминуты.       Всего за полминуты, протянувшиеся едва ли не в четверть медленнее положенного пошатнулась уверенность Джексона. Дрогнул пистолет в его руке, почти выскользнул из пальцев. И прежде чем он вернул контроль над ситуацией, прежде чем успел спустить курок, онемевшее плечо мужчины неестественно дёрнулось.       Джексон потерял равновесие, и этого хватило, чтобы взвизгнувшая Эшли, крепко зажмурив глаза, отскочила в сторону, падая на холодный тротуар.       Следом закричал только что стрелявший Сэмюэль Макото:       — Опусти оружие!       Почувствовав, что заложница больше не в его руке, Джексон несдержанно улыбнулся. Хотя нет. Не улыбнулся. Засмеялся.       Стив уже был рядом с Эшли, когда Джордж Джексон, равнодушно пропустив их мимо внимания, обернулся назад. Прострелянная и, как уже очевидно, поражённая инсультом рука так и продолжила болтаться вдоль его тела. Вторую, здоровую, но не выдерживающую крупной дрожи, с зажатым в пальцах пистолетом, он поднял на офицера. Продолжив смеяться. Без остановки, почти безумно.       Новый выстрел. Именно он свежим ранением окрасил ухо офицера в красный цвет.       Ответный задел второе плечо Джексона, заставляя его отойти назад и почти упасть на месте. Смех стал громче. Искривив лицо почти до нечеловеческого, тот пытался и пытался поднять руку, в которой держал оружие. Неумело, едва не роняя ствол. Но всё ещё пытался. И вновь на сотрудников правопорядка.       А потом зарядила очередь. Трое или четверо офицеров за спиной Макото не стали ждать, пока Маршалл даст команду, в то время как сам Сэмюэль теперь ошарашенно опустил пистолет, наблюдая, как тело мужчины дёрнулось ещё не меньше четырёх раз.       Джексон свалился на колени. Продолжал смотреть, не останавливаясь. Не убирая изощрённую улыбку. Даже когда последняя из пуль зашла в голову, эта улыбка никуда не делась.       Его тело рухнуло на спину, лицом в сторону чистейшего неба. Рука продолжила держать ствол, пока открытые глаза, словно ещё живые, следили, как случайный ветер качает редкие ветви лысых деревьев.       Во второй половине марта, в девять девятнадцать утра сердце Джорджа Джексона остановилось навсегда.