Эффект соглашения

Агата

      — Сэм!       Совершенно не стараясь хотя бы как-то ускорить шаг, Сэмюэль всё равно оказывается выше на добрую половину ступеней.       — Сэм, постой же!       Тщетно.       Где-то там на улице ещё остывает тело. Его тело. Шум скорой слышно в том числе здесь. Уже напрасный, лишний звук. Для упивающихся протоколами. Для таких, как мы.       И кто-то из сотрудников полиции ещё пытается успокоить лишившуюся последнего контроля толпу. Тоже напрасно. Скоро набегут журналисты, и жадное желание оказаться напротив камеры репортёра, чтобы высказаться о происходящем, наверняка пересилит в их пока ещё по-овечьи испуганных глазах.       — Сэм…       Неоконченное крепкое ругательство застряло между зубами, стиснутыми в достаточной степени, чтобы его же и не пропустить. Заострённой тростью ударила в макушке головная боль. Так, чтобы видеть стало тяжелее. Чтобы последняя ступенька почти пропала перед глазами, пока я, опрометчиво подняв ногу, едва не слетела с лестницы совсем, упустив мраморную плитку, проглоченную коварной темнотой.       Это он чувствовал, когда пришёл сюда?       Беспомощность. Словно мир уже успел от тебя отказаться и никогда больше не проявит такую милость, как элементарное зрение и ощущение собственных пальцев.       Нельзя и помыслить, что какая-то там мигренозная аура хоть каплю может быть похожа на инсульт, но… Почему же всё стало так чисто, ясно и кристально прозрачно, стоило в тот момент увидеть его шаг?       Неуверенный. Вот он какой. Смотрел перед собой и ни разу не оглянулся вниз, будто собственным ногам не доверял. Будто… Будто, если бы он это сделал, то затуманенный болезнью мозг изобразил не меньше, чем затягивающую чёрную воронку, и утащил бы его прямиком в ад.       Только вот, если меня это чувство охватывает не больше чем на несколько минут, то в случае с Джексоном… Наверняка он мучился не меньше нескольких часов, прежде чем понял…       Прежде чем всё понял. Действительно, по-настоящему.       Как понимает неизлечимо больной, едва видит семенящего с книжкой священника к изголовью его кровати.       Онемение в пальцах, тьма перед глазами, пропадающий в сознании мир с его убитым осязанием. Это ли Джексон чувствовал?       Сэмюэль исчезает под звук резко хлопнувшей двери. За стеклянным окном кабинета что-то вроде лекционных стульев и флипчарта. Одна из аудиторий для новобранцев? Кабинет, где родителям разбушевавшихся детей читают монотонные доклады о правилах экологичного воспитания?       Жалюзи на окне опускаются ровно в тот момент, когда захожу в прохладное помещение. До першения в горле ощущаю сухой воздух.       — Сэм…       Стул летит прямиком во флипчарт, сшибая напрочь его тоненькие хлипкие ножки. Сжимаю предплечья в ладонях и терпеливо жду.       Если кто-то из нас всех сейчас и заслужил минуту для себя, то, однозначно, офицер Макото.       В стену почти сдержанно ударяется кулак, после чего Сэмюэль опускается на неё лбом. Часто дышит, то и дело открывая рот, чтобы захватить больше воздуха. По виску стекает кровь, смешанная с потом. Некоторые капли уже оказались на его униформе и ладонях.       Охотно верю, что меньше всего на свете он бы хотел сейчас видеть кого-то рядом с собой. И ведь больше, чем когда-либо нуждался в этом.       Почти без прямого прикосновения опускаю ладонь на его плечо.       — Я знаю, — единственное, что могу позволить себе сказать.       Короткий, сорванный крик, растворившийся в воздухе, закрытые глаза. Повторный удар о стену. На этот раз сильнее. И снова. Снова. С новым криком.       Я понимаю. Правда, понимаю.       Это прерогатива фильмов, особенно отснятых в стенах Голливуда, показывать, будто один или два полицейских собственноручно укладывают из единственного пистолета целый отряд мафии, а после, как ни в чем не бывало, идут обедать в ближайшее кафе, вытирая измазанные кровью и порохом ладони о тканевую салфетку, на которой обязательно оставят номер телефона для симпатичной официантки, в надежде что она действительно потом перезвонит.       На самом деле, всё, конечно же, не так, и использование оружия в подобных целях довольно редкая картина. Куда чаще холостые выстрелы в воздух являются лишь способом разогнать взвинченную толпу. Ну, может приструнить обкурившихся подростков, размахивающих в воздухе тупым перочинным ножиком.       А вот к тому, что сегодня произошло, никто не был готов. Ни мы, ни сами офицеры, которые меньше, чем пару часов назад только и могли ещё думать разве что о выборе наиболее удачного места для ланча.       Позже будут выяснять, кто был первопричиной произошедшего. Разбирать инцидент на кусочки, поголовно выискивая виноватого. Того, за кем последовали практически все находившиеся рядом сотрудники полиции, расстрелявшие человека буквально на глазах у толпы. Словно заплутавшего оленя во время сезона охоты.       И я знаю, что Сэмюэль не виноват. Как бы то ни было, точно не он. Сэм до конца не позволял себе зайти дальше предупреждения, несмотря на то, при каких обстоятельствах офицеру пришлось делать подобный выбор.       Только вот и его беспокоит вовсе не это. Точно не нагоняй от руководства, возможное увольнение или чёрт его там, что они могли бы придумать. Вшивый рапорт и двадцать минут криков в звуконепроницаемой переговорной? Смех какой.       Отчётливо вижу, как рука моя, всё ещё находящаяся на спине офицера, то и дело медленно поднимается, вслед за его тяжело вздымающейся от душного воздуха грудью.       Вот он, целый ворох мыслей. Эмоции, не подготовленные к тому, чтобы их высвободили подобно недавно нажатому спусковому крючку. Сомнения, душащие до жжения в гортани. Боль, сдавливающая рёбра и лёгкие, колющая почти у самого живота. И подавляющая слабость, едва до сознания, наконец, доходит, что всё, что сейчас произошло — вовсе не было плодом дурного воображения.       В минуту в нём смешалось всё: недавнее волнение за жизнь других, ответственность за вольный ход, не согласованный с начальством, картины исчезнувшей перед глазами чужой жизни.       И зрители. Много, много, много зрителей. Почти целый город, собравшийся на одной улице. Все как один свидетели.       А главная… Главная среди них… она?       И тут же слышу лёгкий неестественный скрип двери. Звук лишь для того, чтобы себя и обозначить. Эшли.       Странно, но я никогда раньше не задумывалась, насколько тёмные у неё глаза. Глубокий пристальный взгляд.       Уже после в проёме показалось плечо девушки, а затем и вся она, словно провинившаяся школьница перед лицом разозлённого директора. Но для того, чтобы понять природу испуга, хватило нескольких мгновений: единственное, чего Эшли сейчас опасалась, что Сэмюэль вдруг останется с этой болью наедине.       Она всё знает. Вернее, чем все мы. Вернее, чем он сам.       Никто ничего не сказал. Ни слова.       А когда её маленькие, почему-то такие худые руки обняли его со спины, Сэмюэль не шелохнулся. Наоборот, весь напрягся, словно это было последнее тёплое касание в его жизни. Словно вот сейчас она пропадёт, а прежде «заслуженно» скажет, что офицер и сам был виноват.       Но молчание сохранилось. И уже когда Эшли совсем уткнулась носом в ткань его формы, а неровная дрожь в спине девушки выдала отчётливые первые слёзы — горечи или облегчения — стало более, чем очевидно, что в комнате есть лишний.       Самое время оставить людей в покое, Агата.       К тому моменту, когда я, едва затаив дыхание, проскользнула через небольшой дверной проём, эти двое всё ещё молчали, но молчание выглядело до того естественным и полным, что, кажется, будто никогда ничего, кроме него, не было.       — С ними всё будет в порядке.       Голос адвоката Нильсена с трудом добрался до сознания и всё равно оставил после себя весомый ряд сомнений.       Когда он успел здесь оказаться?       Не помню, чтобы Нильсен шёл за нами следом. Хотя… Какая теперь разница.       Главное, что он здесь.       В жизни ему не признаюсь, но чувствую облегчение. Настоящее, живое, пропитывающее до самых вен облегчение.       — Это был вопрос? — моргаю, когда понимаю, что и моя речь звучит ничуть не лучше.       Нильсен выдыхает каким-то смиренным образом и всего одним-единственным захватом руки заставляет меня уткнуться в его же плечо.       Крепкий аромат парфюма. Успокаивающий. Вдыхаю глубже и прижимаюсь, чтобы не упустить ни капли. Что-то проносится в голове и сразу исчезает, не успеваю хоть на минуту эту мысль придержать.       Что-то важное? Как будто важное.       Уже не вспомню.       — Прости…       — Что? — Не понимаю. Абсолютно не понимаю, что он говорит.       Просто хочу продолжить стоять и дышать, чувствовать, растворяться. И жить. Как будто впервые по-настоящему хочу жить.       Это странно, что раньше я этого не осознавала?       Вот здесь. С ним. Сейчас жить. Сейчас…       — Я не успел предупредить их, — массирует свою голову, расслабляя сразу все непослушные мышцы, — о том, что ты говорила, про…       — Это не важно.       Из-за того, что говоря это, всё ещё вжимаюсь в его пальто — почти прихватываю грубую ткань пальто зубами. Чувствую фантомную пылинку и некрасиво морщусь, стараясь от неё избавиться, что, по-видимому, замечает и адвокат.       Отстраняется ровно настолько, чтобы обхватить моё лицо обеими ладонями и заставить поднять голову повыше. Осторожно проводит по щеке большим пальцем, а затем, устроив хитрый полуприщур, несильно сжимает пальцами скулы.       — Мучаешься.       И опять не то вопрос, не то предложение.       — Чем?       С минуту серьёзно думает, бегая взглядом по моему лицу, после чего выдаёт:       — Суровой прокурорской болезнью. Муки совести, называется.       Ой, дурак.       И кто из нас тут мучается? Да у тебя же на лице крупно так написано: «я не этого хотел». Вот в одном глазу, и в другом тоже. Так и написано, клянусь же.       Знаю, что не хотел, Александр. Как знаю и то, что говорить об этом сейчас не сможешь. Всё уже кончено, смерть его там — на мёрзлом асфальте. Хотели мы или нет, но он сам за ней пришёл.       Сам…       Какой человек, только подумать. Ровно тогда, когда мы были почти уже у самой разгадки, он пришёл и оставил нас ни с чем. Ведь оставалось-то всего ничего.       Словно последняя страница, к которой идёшь несколько лет, а её вырывают из книги прямо на твоих глазах. И в печку, в печку. В голодный жаркий огонь.       Ускользнувшая ранее мысль возвращается, заставляя почти дёрнуться в руках адвоката.       — Куда собралась?       — Вспомнила, зачем приходила, — звучит, словно оправдываюсь. — Надо бы забрать… Я там Эшли…       Сама не понимаю, двинулась ли я вообще в положенном направлении, потому что следующее, что предстаёт перед глазами — вновь его плечо.       Не пустит. Точно не пустит.       — Потом заберёшь, — трактует, а у меня нет аргументов против решения.       Домой. Домой, подальше от этого всего. Никаких мыслей о работе, о том, что творится на улице, о последствиях и украденном расследовании.       Домой.       Нет. Не сейчас, Харрис.       Почему? Зачем? Неужели дело не кончено? Разве не кончено?       В помещении далеко не все свидетели собрались.       — А где Стивен?       Если Нильсен вообще способен меняться в лице, то и в этот раз оставил без какой-либо возможности лицезреть подобный талант.       — Насильственным образом упакован в первую же ладью скорой помощи и, вероятно, прямо сейчас едет сдавать кровь на анализы для определения уровня шока и всякой подобной дури, которая ударила ему в голову и заставила высунуть нос в самое неподходящее для этого время.       Недолго зажмуриваюсь, чтобы переварить всё, что только что услышала. Пока закрыты глаза, пользуюсь моментом и мысленно прощупываю начинающуюся головную боль, но там, где она всегда коварно подползала от затылка до лба, осталась лишь приятная, ничего не значащая пустота.       Как так? Недавно ведь была.       — Не понимаю, — казалось, что я скажу эти слова довольно крепко, но вышел лишь едва внятный шёпот. Находить силы на большее организм отказался, — он ведь… Он же не ранен. А вот Сэм…       Почти поворачиваюсь, чтобы указать пальцем на прикрытую недавно дверь, но Александр едва ли не с осторожной заботой перехватывает запястье и заставляет его опустить.       И прежде чем он успел что-то ответить, в довесок выдаю следующий вопрос:       — Погоди, хочешь сказать, что Эшли знает, и?…       — И она всё ещё здесь, да, — кивает слегка переставляя меня за плечи так, что обзор двери за спиной вновь закрывается. — Поставил на то, что обнимашки от малой быстрее вылечат нашего пушистого воина, чем целый отряд докторов. Как видишь, не прогадал.       — Но Стивен…       — От Стивена не убудет не путаться под ногами какое-то время, пока тут всё не уляжется.       Сколь бы спокойно Нильсен ни пытался донести своё решение, что-то в его тоне действительно дало понять: он не намерен это обсуждать.       Неужели защищает?       — У нас ещё много работы, прокурор, — придвигается, резко забирая дыхание, когда медленно целует в самую макушку, — продержишься пару дней?       Каким-то странным образом его лоб касается моего. А я теряюсь. С каким-то невиданным, чудным и чуждым для меня трепетом. С готовностью внять любому его предложению.       — Думала, ты захочешь закрыть это дело.       Практически не вижу, но чувствую, что он качает головой.       — Нет, — почти строго, — мы его не закроем. Мы ещё ничего не доказали, прокурор. Мы ничего пока не доказали.       И я бы нашла ещё много слов. Много странных, не нужных сейчас вопросов. Придумала бы что угодно. Только бы говорить. Говорить без остановки. С ним.       Я бы их подбирала. Эти слова. Долго, размеренно. Почти с удовольствием от того, что сейчас ничего больше уже не важно. Хотя бы на эту секунду.       Но вибрация телефона чувствовалась в кармане пальто и продолжилась с неприличной настойчивостью до тех самых пор, пока я не дотянулась до злополучного мобильника и не заметила на экране инициатора вызова.       Первая мысль: не брать трубку. Вторая: что, если день не ограничится одним инцидентом?       И живая картина в голове. Как она лежит на диване. Нога сломана, или лодыжка вывихнута. Или, что ещё хуже, упала с лестницы и расшибла спину. Она почти не звонит в рабочее время. Неужели спина?       — Да, мам.       — Ничего не хочешь рассказать?!       Нахмуренные брови адвоката. Если я о чём-то помнила, то теперь, конечно, забыла. Что я могу вообще ей рассказать? Точно ничего хорошего.       Она не дождалась уточнения.       — Уже почти одиннадцать утра, Агата! Я вся на нервах!       Кажется, за её спиной стоит Пол. Более чем уверена, что слышу его на удивление бодрый и трезвый голос, пытающийся в чём-то убедить.       — Мам, давай я…       — Не говори, что ты забыла! — кудахтанье Пола на заднем фоне усилилось.       Уровень надрыва, отчётливо сквозящего в её голосе, заставил немедленно пролистать в голове даты.       Ох, нет.       Кажется, степень наклона бровей адвоката вышла на новый уровень. Явно пытается понять, что произошло.       — Мам, ты прости, я…       Ну вот почему я оправдываюсь? Неужели так сложно взять и сказать: «Мам, я люблю тебя безмерно, но минуту назад на моих глазах человека убили. Давай твой день рождения подождёт ещё хотя бы пару часов, пока мои руки не перестанут трястись»?       Сложно.       — У тебя одна работа на уме, — горький, как будто искренний всхлип, — думала, ты первая будешь, кто позвонит! Уже все соседи поинтересовались, поздравила ли меня родная дочь! А что дочь?       Шея становится всё горячее. Не знаю, от злости ли. Может, и так. А вместе с тем краснеет и лицо.       Нильсен изображает что-то руками. Лишь с третьей попытки понимаю, что он пытается на пальцах уточнить, угадал ли он с событием. Неужели услышал? Хотя неудивительно. В громкости голоса маме уступать не приходится.       — Мам, разумеется, я помню про твой день рождения, — а заодно киваю адвокату и оглядываюсь в поисках какого-то более менее уединённого пространства, чтобы ему не приходилось выслушивать эти бессмысленные пустословные переговоры. — Но ты мне и шанса не дала…       И не успеваю понять, как телефон буквально вылетает из ладони, и в одну секунду оказывается в цепких руках адвокатца.       Что он?!       — Прекрасного доброго утра, мисс… — уверенно подмигивает, заставляя растеряться ещё больше. Лицо совсем пылает, но теперь как будто не от злости. — О, мисс Кимберли. Какое у вас приятное имя! Но ведь это и неудивительно — Агата говорила, что вы человек с характером редкой огранки, конечно, и имя у вас будет впору… Кто я?       Смотрит прямо на меня. С чем-то таким в глазах… Необъяснимым. Но вызывающим в моём лице лишнюю теплоту.       — Настойчивый ухажер вашей дочери, — выпаливает, не отрывая глаз. Словно намеренно воздух выкачивая из этого и без того душного помещения. — Да, да она пока не говорила… Честно говоря, я и сам теперь опасаюсь последствий… Безусловно, в вас. А, да, телефон… Я просто хотел лично извиниться, потому что это моя ответственность, что Агата не смогла с вами связаться… А, нет, не из них… Я немного из другого братства — частный адвокат. Всё верно, отвлёк в тот самый момент, когда она уже почти сама вам позвонила. Совершенно согласен — это ужасный поступок с моей стороны. Когда? Да, передам, разумеется. Приятного вам празднования, Ким. Ну что вы, это мне за честь.       Деловито откашлявшись и убедившись, что экран вновь погас, Нильсен вернул телефон обратно и едва заметно поправил галстук. На мой вопросительный взгляд и сам слегка озадаченно ответил:       — Пожелала всяческого счастья, сказала, что никогда в тебе не сомневалась, и пообещала, что до вечера не побеспокоит.       — И всё? — сама не в курсе, зачем задала этот вопрос. Вырвался сам собой. Наверняка ужасно глупо смотрится.       Адвокат вновь неловко кашлянул. И даже дважды.       — Пригласила на ужин, когда заеду с тобой в ваши родные края.       Несдержанный смешок выскакивает до того резво, что приходится придержать губы ладонью. У меня всё ещё лицо красное, шея пульсирует, и там на улице до конца не разобрались с последствиями утренней трагедии, которая упорно не покидает моей головы. Все худшие сценарии, вся катастрофа мира в одночасье вписалась в планирование ближайшего часа или двух. И я точно ещё долго не буду настроена на хоть какое-то хорошее настроение.       Но этот чёртов смешок. Минуту назад была готова накричать по телефону и признаться, что есть вещи, с которыми я не справляюсь, и что последнее, о чём могу сейчас думать — это утренние поздравления. Будто ничего не было. Будто не на моих глазах настоящий человек лишился жизни.       Второй смешок. Более насильственный, чем первый. Пугающий меня саму.       Жар, скопившийся в уголках глаз. И ни единой настоящей слезы. Лишь смех против всякого желания.       Смех, не желающий утихать. Не желающий убраться к чертям собачьим. Ненавистный, неконтролируемый. Увеличивающийся всё сильнее и сильнее.       Не мой. Он не мой, он не настоящий.       Смех распалил краску на моём лице, но каким-то чудом остановил давление на висках. Он не отступил даже тогда, когда Александр притянул меня ближе и позволил скрыть лицо около его шеи.       И вместе с нами смех опускался всё ниже и ниже, ближе к холодной плитке пола, на которой мы оказались сами по себе, крепко прижавшись и не выпуская ладоней друг друга.       Смешанный с бесполезными попытками задержать воздух, смех понемногу терялся в убивающей диафрагму икоте. Не менее громкой, чем он сам.       Но всё то время, пока он продолжался, как будто сама судьба милостиво не позволяла никому, кроме адвоката Александра Нильсена, знать о его существовании. На следующие двадцать минут во всем коридоре не появилась ни одна живая душа.

***

Май       Осторожно вдыхаю, с удовольствием чувствуя, как лёгкие наполняет излишне душный и как будто к тому же липковатый воздух. Горячая и ни сколько не освежающая капля пота катится прямиком по шее, прячась за ворот недавно купленной новенькой хлопчатой майки, которую теперь, видимо, придётся, стирать.       С другой стороны, на что вообще надеялась, заявившись сюда после того как получила извещение о сломанном кондиционере?       Ладно, в принципе, знаю, на что надеялась. На пустое помещение.       — Как и ожидалось, не успела вернуться, а уже ни меня, ни себя не жалеет.       Свободно хихикаю на замечание тренера и поправляю повязку на голове, ответственную за то, чтобы новые капли пота не попадали в глаза, однако совершенно с этим не справляющуюся.       И не удивительно. Даже с учётом того, что вокруг была разве что парочка других бесстрашных дураков, а на часах только-только перевалило за восемь тридцать пять, в тренажёрном зале, залитом майским солнцем, было по-настоящему невыносимо жарко.       — Надеялась, что никто не заявится, и смогу подумать в тишине. — Принимаю от Ларри холодную, почти ледяную бутылку воды, но пока не открываю, помня, что до четвёртого подхода и следующего за ним перерыва относиться к переизбытку выпитой воды тренер будет крайне негативно. А сделать лишь проходящий половинчатый глоток я не смогу — случайно выжму сразу всё.       Тренер пробежался по залу глазами, выискивая, к чему бы вновь придраться для справедливого ворчания, и, не найдя такового объекта, сложил руки.       — Ладно, — миролюбиво заявил, пока почёсывал каштановую с рыжеватым отливом щетину, — в этот раз ты хотя бы без сопровождения.       Утираю мокрую шею и слегка хмурюсь, пытаясь понять, о каком таком сопровождении Ларри говорит. Вспоминаю уже тогда, когда тот строит саркастичную моську, забирая бутылку воды обратно.       Точно. Две недели назад. Пока тренер придерживал меня за колено, помогая размять резко затёкшую после упражнения ногу, адвокатец умудрился подтянуться не меньше двадцати раз и при этом не сводил недовольного взгляда до тех пор, пока рука Ларри не была убрана с бедра.       — О, — вставляю лишь ради какой-то паузы, — ну… Слушай, просто проигнорируй. Это побочный эффект.       Если бы закатом глаз можно было разбивать лампы под потолком, вокруг Ларри бы уже крутились одни осколки.       — Хорошо, — соглашается, — только объясни, пожалуйста, своему «побочному эффекту», что у меня жена, двое детей и…       — Как? Уже двое? Когда?…       Ларри довольно хмыкнул и вновь защипнул бороду.       — В прошлом месяце, — почти отмурлыкнул он. — На этот раз мальчик. Кора переживала, что будет недоношенным, раз на неделю раньше решил родителей увидеть, но вообще зря. Четыре килограмма, ты представь себе! — На какой-то всякий случай он показал на пальцах. — Четыре!       Не успеваю как следует поздравить, когда замечаю, что Ларри настолько преисполнился от радости, что добавил мне веса к финальному подходу.       — Вперёд, — любезно указал рукой, — сама сказала, что тебе уже получше. Так что давай-давай. Не отлынивала бы апрель, то знала бы о Феликсе.       Делает вид, что строгий, а сам ещё и имечко растрепал. Что за человек?       — Надеюсь, — выталкиваю слова вместе с выдохом, — когда ему стукнет пять... он тебе в отместку... запишется на балет.       — Что-то ты говоришь много, — на этот раз тренер почесал голову, — ещё, что ли, накинуть?       — Уже молчу!       Активно тяну крылья тренажёра, доказывая, насколько я серьёзна к подходам в упражнениях. Ларри строит на лице что-то вроде выражения «то-то же» и довольно отсчитывает количество тяг.       Чувствую, как плечи наполняются силой, и уже предвкушаю последующий прохладный душ и приятное расслабление. С тех пор, как я перестала задерживаться на работе, головная боль не даёт о себе вспоминать с такой частотой, а дышать стало и впрямь в разы легче.       Вдох, выдох, вдох.       Вспоминаю данное себе слово. Прокручиваю в мыслях, будто ищу подходящее место для нового сувенира. Прошло столько времени, а я всё никак не решилась самым что ни на есть честным образом исполнить последнюю волю... Как ни странно, самого же Джексона.       Это случилось совершенно случайно. Спустя неделю после мартовских событий в наш с Линд офис постучался худой, немного нервничающий курьер. Сунул на стол жёлтый пакет и что-то неявно дважды промямлил на простейший вопрос «Что это такое, а главное от кого?».       Курьер не вызывал совершенно никаких положительных эмоций, но был любезен и, что самое интересное, попросил ни в коем случае не нарушать условий, написанных на конверте.       — Не хочу, чтобы вы его расстраивали, — пробубнил куда-то в себя, — уважение, понятно вам? Он сказал, что вам хватит достоинства, но я всё равно... до свидания.       И исчез, словно его и не было. Не успела я с кресла подняться.       Помню, что потом ещё долго смотрела на этот конверт. На бежевую наклейку на нём и аккуратную, едва ли не каллиграфическую надпись. От руки, не печатную, как в прошлый раз с запиской в каштановой шляпе.       Первые пять секунд была абсолютно уверена, что нарушу написанную на наклейке просьбу, нагло выставленную без чужого на то соглашения, а потом... Когда рука замерла над ножницами, чтобы разрезать плотную бумагу, вскрыв тем самым злосчастный конверт... Я поняла, что не смогу.       И не ради дани какому-то там несуществующему уважению, достоинству или что ещё говорил тот странный паренёк? А просто не смогу. Словно написав всего-то одно-единственное предложение, чёртов Джексон взломал тщательно запароленный от неугодных документ. Где-то в самом центре меня.       Конверт я отнесла домой. Никому ничего не сказав. Спрятала в самом дальнем ящике и первые несколько дней расхаживала рядом, борясь с собой и то и дело подрываясь его открыть. А потом это прошло. Как будто затаённая часть сознания шепнула на самое ухо: «Ты ведь знаешь, что делать на самом деле. Так почему не делаешь?».       И я знала.       Нет. Не так. Я уже давно, очень давно, дольше, чем могу признаться, думала об этом. Только никак не решалась.       Но своровавший последние ответы своим уходом из мира сего Джордж Джексон, чёрт подери, точно знал, как именно стоит толкать людей на развилке.       На самом деле — нет, предполагаю... нет, я уверена, что по-настоящему эту мысль он посадил в моей голове вовсе не сейчас. А ещё в тот день у озера в Оберне.       «Вы ведёте себя, как ребёнок, который напялил родительские туфли», — так он сказал?       Хоть это и ужасно раздражало, но он был прав. Я всегда это знала. С самой первой секунды, как заняла кресло прокурора. Я пришла на эту должность со слепой и детской верой, будто справлюсь, но совершенно, абсолютно не понимала — а чего я хочу этим добиться? И должна ли?       Как бы то ни было, я определилась. И на следующей неделе придётся поговорить с Рэйчел. Сомневаюсь, что она обрадуется. Однако сейчас это почти единственное, что я могу сделать для… Для самой себя.       В любом случае будет в разы проще, чем когда я пришла с этой мыслью к адвокату, причём совершенно не объясняя, как именно она закралась в моей голове. Предполагала, что двух слов связать нормально не смогу — настолько внезапно и неестественно это должно было прозвучать.       « —Я не буду подаваться на следующие выборы на место прокурора.       Я ждала вопросов. Разговоров. Попыток долго, муторно и больно ковыряться в моих мыслях и душе и убеждать, что это всё это какое-то наваждение. Что это всё шок, поспешное решение, принятое на эмоциях. Что я была рождена для той роли, которую решила на себя примерить, и что никаких больше раздумий тут быть не может, потому что я никогда больше не буду счастлива ни на одном месте, кроме этого.       Но Александр лишь прикоснулся к моему запястью и легко, совсем коротко провел подушечкой указательного пальца по линии на руке.       — Значит, больше никаких веселых заседаний? — почти с детским принятием протянул в воздух.       — Если хочешь, могу приносить твои фотографии, сделанные во время утреннего бритья, и раздавать на входе, — в тот момент в пальцах прошлась приятная дрожь. Облегчение.       Как будто то, что мы делаем — просто пьём свой кофе в заслуженный выходной и пялимся на Ист-Ривер с высоты этажа квартиры — всё это настолько естественно, что по-другому никогда не бывало.       — Но разве тогда мне не придётся потратить большую часть слушания на раздачу автографов?       Аж захотелось содержимое чашки на него выплеснуть.       — Это делают на фанмитингах, осёл!       — А, точно! — поднял указательный палец повыше. — Ну вот типа того, да.       Он уклонился, едва не схлопотав удар по макушке.       — Ты идиот?       — А что? — спрятал лоб руками. — Разве существует разница?       — Да! И большая! — всё-таки часть кофе выплеснулась на пол. Убирать, конечно же, я заставила потом самого адвоката.       — Нет, давай вместе подумаем, — он принялся загибать пальцы, — сначала всегда дорога из репортеров. Все ждут одного тебя и очень нервничают, если долго не появляешься. Когда говоришь, то слушают, затаив дыхание, а потом всегда появляется кто-то и долго втирает, как сильно ты изменил его жи…       Заткнуть поток речи пришлось, буквально приложив руки к его губам.       — Хватит, — уже почти со смехом от этого откровенного идиотизма попросила я, — остановись.       Глаза адвоката продолжали блестеть с настоящей хитрецой, но главную просьбу он выполнил.       А я уже знала, что всё это было только для того, чтобы сама не вздумала расстроиться от принятого решения. Потому что, раз уж я о нём сказала, значит точно решилась. И единственное, чего хотела по настоящему — такой поддержки, чтобы точно не передумать».       Пожалуй, единственное, что во всём этом меня действительно продолжало волновать — это то, что после событий, произошедших в марте, Александр так и не смог выдохнуть. Он не говорил об этом прямо, но я чувствовала, знала, что за его поведением скрывается что-то ещё.       Пара дней, которые он тогда упомянул, превратились в недели. Затем прошёл апрель, и почти закончился май. Грядущее лето уже готовилось представить Нью-Йорк в новом свете, куда более ярком, чем когда-либо.       С уходом Джорджа Джексона что-то действительно произошло. Ни одного более-менее похожего случая. Ни одной новой жертвы по этому же делу. И ни одной такой ожидаемой подсказки.       Разумеется, его квартиру обыскали первым делом. Я там была. Ринулась, словно жадная до охоты ищейка, особенно учитывая, что к этому моменту засланный «курьер», или кто это был, ещё не осветил наш офис своим нервозным появлением.       И ничего.       Джексон арендовал дешёвую комнатку на окраине Бруклина. Соседи его почти не видели. В комнате пустой стол, кровать со снятым и аккуратно уложенным постельным бельём да набор лекарств в выдвижном ящике. Даже зубной щётки не нашлось.       Будто буквально перед тем, как явиться к центральному отделению полиции, он выкинул всё, что могло когда-то напоминать о его существовании. В том числе личные вещи.       С того самого дня дело застыло, словно сломанные пыльные часы. Ни одной новости, ни одной зацепки, ни одной новой улики. Накопленные, не дающие разгадки тома документации.       Осталось лишь послевкусие.       Гадкий, горький вкус.       А потом появился конверт. Такого же гадко-жёлтого цвета. Доставленный гадки... малоприятным нервным юношей. До сих пор не вскрытый.       Ловлю на выходе из здания первые не по утреннему жаркие порывы ветра и запускаю ладонь в любимую сумку, чтобы найти привычные солнцезащитные очки. Поглядываю на наручные часы. Почти одиннадцать.       С ума сойти. Ещё недавно и речи бы не шло о том, чтобы заявиться на работу в столь позднее время. А сейчас только и подумываю, как было бы неплохо успеть зайти по пути за лимонадом для Линд.       В конце концов, она заслуживает небольшой приятный бонус. Пока я ещё могу его устроить.       Прощупываю карманы брюк в поисках ключей от автомобиля и едва не роняю их, когда за спиной раздаётся почти детское, тонкое и звонкое:       — Здравствуйте!       Сердце подпрыгивает как будто вместе со мной. И ещё долго не успокаивается, даже после того как, обернувшись, я поняла, что позади не страшный ребёнок-призрак, а всего-то старая добрая знакомая.       И почему я никогда не задумывалась, насколько у неё тонкий голос?       — Мэг? — приходится пару раз моргнуть, чтобы убедиться, что очи не обманывают. — Господи, как же ты меня… Какими судьбами?       Она молча протягивает стаканчик с яркой наклейкой. Смотрит не то на меня, не то в сторону.       — Уже остыл, — смущённо бурчит, — я не знала, когда вы освободитесь.       — Что?       Настойчивее дёргает стакан в мою сторону.       — Так мне сказали в вашем офисе… Я пришла туда, а вас не было. Тот человек говорил, что, вероятно, вы будете тут, а девушка-блондинка сообщила, что действительно появитесь. Потом он проводил меня вниз и посоветовал купить вам кофе. Но, думаю, он был и сам рад уйти. Мне показалось, что атмосфера была очень напряжённая, так что… Так что держите.       Тот человек? Нильсен, что ли?       Ну да, действительно. Сегодня же должно решиться дело Уилсона. Но на кой чёрт он решил заявиться к нам для начала? Неужели подумал, что Рэйчел нельзя доверять?       Ещё и советы какие-то Мэгги раздал. Нигде без него не обойтись, только подумайте.       — Мэг, — принимаю подарок, замечая, что и ко второму, собственному стакану, она пока не прикоснулась, — честно говоря, я ничего не понимаю. Зачем тебе искать меня?       Она выкинула картонную подставку и сжала пальцы на едва тёплом стаканчике.       Понятно. Возраст такой. Уже хочет действовать «как взрослая», но флаг первенства не возьмет.       — Присядем? — любезно предлагаю и указываю за неимением рядом хоть какой-то приличной скамейки на пустеющие ступени, ведущие со стороны закрытого бокового выхода, где уже начинала формироваться приятная тень от крыши.       Мэг кивает и почти механически опускается на нагретые мраморные ступени. Сажусь рядом, заранее зная, что деликатная ткань дорогих брюк уже может и не отстираться.       Ладно, хрен с ней, с тканью.       — Говори, — делаю глоток, еле сдерживаясь от моментальной реакции.       Уж если адвокатец посоветовал угостить меня напитком, мог бы заодно упомянуть, что я не терплю молоко в кофе. Ещё и с сахаром.       Мэг протянула одну руку и размяла в воздухе запястье. Судя по всему — последствия недавнего перелома.       А ведь ты совсем не поинтересовалась, как она себя чувствует!       — Я хотела извиниться, — заявляет таким тоном, будто не запрашивает прощение, а требует его, — в тот день, в больнице… Да и вообще… В общем, я не хочу, чтобы вы думали, что я…       И оборвав пламенную речь на середине, приникает губами к стаканчику, жадно глотая молочно-сладкий напиток.       — Мэг… — замечаю, как краснеют её уши. — Что произошло?       Она не отрывается от стаканчика. Наоборот, принимается пить с особенным усердием, в то время как руки схватывает заметная дрожь. Смотрит лишь перед собой, но никак не может повлиять на крепкие крупные слезы, скатившиеся по пунцовым щекам.       В этот момент мне как никогда ранее стало совершенно очевидно, что она всё ещё ребёнок. С этими рыжими волосами, веснушками на лице и такими миловидными пухловатыми скулами.       Ребёнок, который преодолел добрую половину города, набрался смелости заявиться в офис прокурора штата, а после купила два стакана кофе. Потому что так делают настоящие взрослые. В этих крутых фильмах, которые они с друзьями смотрят по выходным в кинотеатрах — так делают взрослые.       Но теперь она сидит на ступеньках с трясущимися руками и коленками и едва может сосредоточиться на том, что вообще хотела сказать.       Отставляю стакан с напитком, допивать который не планирую, и аккуратно беру её за свободную ладонь.       — Я не пойму, если ты не расскажешь.       Не вырывает руку, но долго смотрит вниз и уже после наклоняется вперёд, чтобы утереть глаза большим пальцем. Громко всхлипывает, но не плачет.       — Я была такая дура, — признаётся, — я так на вас злилась. Меня бесило, что, когда Уолта приговорили к такому сроку, этот его адвокат просто развёл руками и смирился. Знаете, в кино обычно не так. Там, если у тебя крутой адвокат, то уж он точно поможет. А этот… Он ничего не сделал. И мне казалось сначала, что это я во всём виновата. Я вам почти доверилась, а вы, как подруга и говорила, воспользовались этим. Я думала, что это я предала Уолтера, и так злилась, злилась и злилась… Потому что в тот день… Вы купили мне лимонад. Вы говорили так, будто совершенно не заинтересованы в том, чтобы посадить его. Я думала, что вы хотите помочь. А потом… Потом я поняла, что ошибалась.       Отпускаю её руку, чтобы достать из сумки пачку бумажных салфеток. Мэг принимает одну из них и громко высмаркивается, снабжая действие парочкой хныков.       Ребёнок. Действительно ведь.       Как те девочки, о которых рассказывал Александр. Нет, они были чуть помладше. А Мэг почти семнадцать? Или уже?       — Хорошо, — протягиваю вторую салфетку, — но почему ты решила поговорить со мной? Что изменилось?       Она сжимает платки в кулаке и громко тянет воздух в лёгкие.       — Я просто в один момент поняла, что это всё такая… Я даже не знаю, как это описать. Я порвала с Уолтом. Вот что.       Ожидаемо, зная, что ему ещё долго городских улиц не видать.       Но эти мысли, пожалуй, лучше придержать при себе.       — Почему?       Мэг окончательно перестала плакать, однако всё-таки промокнула щёки третьим платком.       — Знаете, в один момент мне в голову пришла мысль: «Мэгги, это такое дерьмо!». Вот мигом так, по щелчку прям. Как лампочка над головой. Я сначала не ожидала этой мысли, а потом, когда она пришла, я никак не могла понять, как это я раньше ничего подобного не видела. У вас так бывало?       — И не раз, — позволяю себе одобряющую улыбку, пока сцепляю пальцы в замок.       — Вот так легко, понимаете? — Словно и не заметила она ответ. — Я пришла к Уолту на свидание. И он выглядел в разы счастливее, чем обычно. Мне потом родители сказали, что, наверное, это принятие такое. Что он, наверное, просто уже привык. Но главное не это. Главное то, что он сказал. Мы говорили, обсуждали будущий выпускной, и я сказала, что не хочу идти, потому что его там не будет. И знаете, меня вовсе не обидело, что он принял это как должное. Ну, то есть, он не сказал «Нет, Мэг, ты обязана пойти и повеселиться!». Ничего подобного. Он словно не думал об этом. Говорил разве что о каком-то фантастическом будущем. И пока он говорил, я смотрела на него и думала: «а у него всегда были эти прыщи на переносице?». Не подумайте, я не из таких, кто осуждает за внешность. Просто эти прыщи… Я их словно впервые в жизни увидела. И то, что у Уолта кривоватые зубы, тоже. И волосы у него жирнеют быстро. Очки носить начал, потому что там, где он сейчас, линзы менять не так уж и просто. И вот знаете, сидит он передо мной: в очках, с прыщами и немытой головой, и говорит, что «надо было этого Томпсона просто закопать, никто бы ничего не узнал». Понимаете? Закопать. Просто спрятать. И никто бы ничего не узнал. Я знаю, что Уолтер не собирался убивать его, не хотел этого по-настоящему. Только запугать, и всё такое. Но… Но эти его слова… Понимаете, я так…       Она вновь заплакала. Сжала кулак, из которого торчал ярко-белый кусок бумажного платка.       — Я так мучилась с самого дня, как всё случилось. Я чувствовала себя виноватой, ведь это всё произошло из-за меня. Ведь Уолт как будто вступился за меня. Он должен был меня ненавидеть, ведь это я разрушила его жизнь! Если бы не я… Если бы не я, то ничего бы не было. Он ведь не хотел этого, так что… так что…       — Ты посчитала, что он тоже сожалеет.       Мэг благодарно кивнула, утерев распухшую от слез щеку.       — Я не знала, как оправдаться за то, что он страдает из-за меня. Потому и разозлилась на вас в тот день. На самом деле, это я не вас… Я не вас ненавидела. Я так… так…       Резко и без предупреждения обнимаю её, позволяя уткнуться зарёванным лицом в плечо. Чувствую, как крепко Мэгги сжимает пальцы на моей рубашке и вся дрожит, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами. Жду.       Ей нужно время. Я его дам. Столько, сколько угодно. Но эту боль Мэг должна пережить сейчас. Пережить и расстаться с ней.       — И ведь я всё ещё люблю его. Люблю и не люблю, понимаете?! — продолжала говорить в плечо. — Я люблю того Уолта, с которым было весело и хорошо. Доброго, красивого, юморного. Который по ночам кидал мне камешки в окно и порвал как-то штаны, пока пытался перелезть через соседский забор, чтобы нарвать цветов. Который тайком носил мне записки и угощал чищенным гранатом, потому что я обожаю гранаты… а чистить ненавижу! Но я не люблю этого человека, который был в тот день передо мной. Этого странного парня в очках, с прыщами, который сказал, что если бы он просто закопал Томпсона, то ничего бы не было. Тот Уолтер, которого я люблю, ни за что бы так не сказал!       Глажу её по худым выступающим лопаткам. Медленно. Ей нужно.       — Знаю, Мэг, — тихо подтверждаю, — знаю.       — И знаете, что самое раздражающее?       — Что?       Она крепче сжала пальцы на рубашке.       — Я понятия не имею, почему припёрлась за одобрением именно к вам!       Хороший вопрос. Потому что я тоже не имею точно такого же понятия.       — Эта мысль сейчас донимает и меня, — почти усмехаюсь, надеясь, что это хоть как-то приободрит бедную девчушку.       Она отодвинулась и, кажется, на этот раз успокоилась окончательно. Растёрла щеки обеими руками. И сама непредсказуемо ответила:       — Мне почему-то захотелось узнать, как бы вы поступили на моём месте. Именно вы, понимаете?       — Если честно, не очень, но твоя уверенность приятно льстит.       Наконец, Мэг улыбнулась. Немного натянуто, но достаточно искренне.       — Простите, но я подумала: «Уж если и такая сучка не осталась бы на моём месте с этим куском дерьма, то почему я всё ещё сомневаюсь»? — И, спохватившись, сразу добавила: — Только, не злитесь, пожалуйста. Это я о вас раньше так думала. Это я… Я бы сейчас не стала…       Поправляю сбившиеся волосы на её челке.       — Всё в порядке, — непринуждённо отвечаю.       И показалось, что Мэг моментально погрустнела от этих слов.       — Скажите, — неловко заминаясь, решилась уточнить, — такое ведь часто бывало на вашей практике?       — Что бывало?       Не знаю, что за магия, но за какой-то короткий промежуток времени Мэгги Купер из вредной девочки-подростка превратилась в совершенно другого человека. Теперь, когда она самую малость открылась мне, девушка выглядела, скорее как беспомощный птенец.       — Когда люди, такие честные и искренние, как Уолт, живут на самом деле со страшными мыслями?       — Почти всегда так и бывает, — вполне серьёзно отвечаю ей.       — Но как же так? — Мэг недоверчиво качает головой. — Где тогда правда? Значит, всё остальное — это ненастоящее?       Смотрю в её яркие зелёные глаза, но читаю в них совсем другой вопрос.       «Неужели, он никогда меня не любил, раз он действительно жестокий человек?» — вот что она спрашивает.       — Не думай об этом сейчас, Мэг, — одновременно с тем, как обнимаю её плечо одной рукой, неспешно потираю его, — у тебя ещё будет целая жизнь, чтобы как следует поразмышлять о подобных вещах. Могу ведь я теперь называть тебя просто Мэг?       Девчонка фыркнула и убрала с носа некстати принесённые туда ветром пряди рыжих волос.       — Что? — продолжаю настаивать ровно потому, что это действует. — Не говори, что мы теперь не лучшие подружки. Я серьёзно обижусь.       Она густо покраснела и уставилась на собственный стакан в руках. И что-то было в этом движении такое, что я уже ощутила, но никак не могла понять. Чувство старшей сестры, когда её маленькая копия впервые надевает по-настоящему взрослое и нарядное платье. Приготовление к выпускному балу? Конференция перед тысячной аудиторией. И та брошь от Тиффани, благодаря которой я чувствовала себя истинной победительницей.       Интересно, где она сейчас?       — Я не хотела говорить, — едва не запнувшись, пробормотала она, — но, пожалуй, всё-таки скажу. Только потому что вы снова заставили меня об этом подумать! После того как я поняла, какой Уолтер урод, то почему-то сразу вспомнила о вас. Не в том плане, что… Не то чтобы прям вспомнила или что-то такое. Я просто на него смотрела. Смотрела, смотрела и думала… Боже, эта мысль пришла так естественно! «Я хочу быть юристом!». Сама не знаю, почему. Пришла и всё тут. А вы знаете?       Вот оно как. Так вот почему адвокатец, этот невозможный человек, выбрасывает столько неуёмной энергии, заботясь, чтобы Эшли Янг не ударилась мизинцем о первый же камень.       Это приторно-свежее волнение от первого наставничества.       И Мэгги сразу замахала руками, совершенно не правовым образом уронив стаканчик от кофе на ступеньки.       — Нет, не так. Я не хочу быть просто юристом. Я хочу быть вами! Чего вы так улыбаетесь?! Я ведь совершенно серьёзно. Я вспомнила это состояние на суде. То, как легко вы проникаете в мозг, ну совершенно под кожу. И тут смотрю на тупое лицо Уолта и его идиотские откровения, что если бы он «замёл следы», то никто бы его не поймал. Этот мозг, как… как.. Как изюм сушёный, честное слово! А потом снова вы. Вы ведь даже в лице тогда не поменялись. Будто заранее знали, что мы скажем. Мы и наши друзья. И я действительно, действительно поняла, что совсем не хочу быть такой же, как Уолтер с его изюмьим мозгом. Я хочу быть вами! Я тоже хочу знать столько, чтобы у остальных дух захватывало, даже если они продолжат думать, что вы стерва последняя! Ой…       Краска на лице Мэгги стала едва ли менее яркой чем её же футболка, где белыми буквами красовалось «Благослови свою задницу».       Совершенно глупая футболка, но так подходящая под настрой человека, который решил связать свою жизнь с юриспруденцией.       — Простите, я не то сказать хотела… — она оправила края футболки и запустила пальцы в густую чёлку, убирая волосы назад. — Хотя знаете? А может, и то! Может, ровно то и хотела сказать. Потому что это круто, что вы такая стерва, даже если вы сами этого ещё не поняли.       Бегает глазами, пока ждёт от меня хоть какого-то ответа. Прекрасный всё-таки возраст. Кажется, будто ещё вчера я была точно такой же. Жаль только, что в отличие от Мэгги, рядом со мной не было никого, кого я могла бы назвать стервой, а после заручится её поддержкой, чтобы буквально по шагам понимать, что всё, что я делаю — делаю правильно. И что не все приходят идеально подготовленными на свое первое судебное заседание. Что не всегда с первого раза получается сделать так, чтобы остальные, затаив дыхание, слушали именно тебя и больше никого другого.       Может, если бы кто-то сказал бы мне об этом раньше…       Вот оно.       — Да что вы всё улыбаетесь, я понять не могу? Я тут вам душу открыла, между прочим.       Ещё минута, и девчонка надуется окончательно. Вот они — славные шестнадцать лет. Лучшее время в твоей жизни.       — Действительно хочешь знать? — аккуратно подставляю ладонь под щеку и наблюдаю за скоростью, с которой появляется блеск в глазах этой девчонки. — Потому что минуту назад одна несмышлёная шестнадцатилетняя девчонка своим откровением вот так просто расставила по полочкам для почти тридцатилетней стервы целый мир.       Она округлила глаза, а затем резко нахмурила брови. Явно ничего не поняла.       — В какой университет ты планируешь поступать по окончанию старшей школы?       — В Принстон, а что?       Принстон. Примерно в часе езды. Чуть меньше, если из Нью-Джерси.       Хороший выбор, Мэг.

***

      — Как прошло?       Между делом закидываю в рот солёный попкорн, пока вместо экрана, на котором уже двадцать минут крутится бриллиант попсового кинематографа двухтысячных «Блондинка в законе», разглядываю собственную стопу. Почему-то это кажется ужасно забавным. Моя совершенно гладкая нога поверх его официозных брюк.       — Ты что, объявила своей сотруднице бойкот, и больше с ней не разговариваешь? — вопросом на вопрос интересуется адвокатец, отчего заслуженно получает локтем в ребро.       — Хочу услышать твою версию!       Смиренно вздыхает и слегка ерзает на диване. Затем приподнимается и нагло путает ладонью мои только что идеально расчёсанные волосы.       — Нильсен…       — М?       — Руку отрублю.       Демонстративно посмеивается. Не так, как это делают люди в театре в стиле «ха» и затем новое «ха». А вот этот вот скорее юношеский гортанный гогот «хе». Обрывочный, с недосказанным вторым «хе».       — Зак Уилсон был душкой, — милостиво отвечает, — как видишь, даже не заехал мне по носу, после того как с него сняли кандалы.       — Наручники…       — Ага. Их тоже.       И это всё?       Сверлю адвокатскую шею до тех пор, пока он не почувствует неладное и не коснётся её пальцами в надежде убрать навязчивый зуд. А затем осторожно поглядывает в сторону моего напряжённого от ожидания лица.       — Не отвяжешься, да?       Это что ещё за фразочки такие? От кого понахватался?       — Ты хочешь, чтобы я тебе ещё и язык отрезала?       По моментально изменившемуся взгляду идиота читаю, что он вот-вот ляпнет об этом самом языке и остальных частях тела такое, отчего я точно воспылаю желанием дойти до кухни за первым же ножом.       Справа от нас, на экране, героиня фильма активно носилась по книжным магазина и уже пыталась доказать миру сему, насколько быстро она способна освоить новую программу.       Спустя секунду Нильсен протягивает ладонь и зажимает мой нос двумя пальцами.       — Оно того стоило, — честно признаётся, что не просто так довёл до точки кипения.       И, как ни странно, это не злит. Словно… Словно эта его идиотская шутка самое нормальное, что может быть на свете.       Не задумываясь, совершаю вещь, мне не свойственную, а именно хватаю пластиковый контейнер с попкорном, и, не сводя с адвокатца нарочито спокойного взгляда, нахлобучиваю блюдо ему на голову. Светлые и воздушные кукурузины тут же рассыпаются по его плечам, груди, а дальше на пол.       Нильсен ловит парочку таких ещё в воздухе и, закинув одну из них в рот, протягивает вторую мне. Кончики губ сами собой уходят в лёгкую улыбку, но угощение принимаю. Медленно разжёвываю снек.       Всё одно солёный до невозможности.       — Справедливо, — кивает и убирает из моих волос невесть как долетевшую туда небольшую шелуху. А потом кардинально меняет тему: — твоя сотрудница молодец. Умудрилась вывернуть всё-таки, будто это я изначально плохо старался защитить своего подопечного, и только по милости великой прокуратуры у бедолаги Зака появился шанс оправдаться, ибо вы этот самый шанс преподнесли нам на блюдечке. Короче, меня, на минуточку, недешёвого частного правозащитника, завалили мусорными бумажками с головы до пят. Рискую лишиться клиентуры на целых две недели! Выговор ей объявишь?       Отряхиваю плечи мужчины от оставшихся крошек.       — Премию выпишу.       Неожиданно для себя собой взвизгиваю, когда Нильсен подхватывает под прикрытые домашними шортами бедра и усаживает к себе на колени.       — Возмутительно, — почти взаправду возмущённо щурясь, заявляет он.       Поправляю прядь его волос, любуясь линией бровей.       — Если хотел более щадящего к себе отношения, мог бы ещё утром Рэйч предупредить, — рассуждаю, не теряя азарта от ситуации. — Уверена, что как истинная леди, она бы обязательно сжалилась… Ай!       Ловкие пальцы Нильсена успели проникнуть под верхнюю часть пижамы и несильно щипнуть за бок.       — Умножь это чувство на тысячу и хоть немного поймешь, с какой силой ранят твои слова моё бедное сердце.       То, с каким видом адвокат высказывает эту претензию, разрывает сознание на желание умилиться и рассмеяться одновременно. Тоже мне, ранимый человек нашёлся.       — Нильсен, твоё бедное сердце ранить очень просто, — сжимаю в ладонях его щёки, — достаточно сказать, что ты не самый гениальный адвокат на этой планете.       Убирает руки с моей талии и картинно прикладывает их к своей груди, заодно закрывая глаза и откидываясь на спинку дивана.       Боже, что за дурачество?       Хватаю идиота за ткань рубашки и слегка потряхиваю, внутренне посмеиваясь от того, как с каждым движением болтается на расслабленной шее его голова.       — Нет, но я серьёзно, — на автомате разглаживаю ворот рубашки, пока Александр возвращает взгляд ко мне, — разве вы не ради этого утром встречались?       — О чём ты?       — Ну в нашем офисе, — поясняю, вспоминая рассказ Мэг, — ты ещё сказал Мэгги Купер, где меня искать. Я имею в виду тренажёрный зал.       Вот теперь Нильсен хмурится по-настоящему.       — Не припомню такого, — честно признаётся, — тем более, что первым делом утром я ездил к Уилсону, но точно не к вам. Погоди, а при чём тут эта Купер? Только не говори, что теперь она тебя выслеживает.       Помнит тот инцидент в больнице, надо же.       Провожу пальцами по его волосам, позволяя пока отложить не стыковку в рассказе самой Мэг. Вполне возможно, она и сама это перепутала, а о том, что я в зале, узнала от Рэйчел.       — Нет, — расправляю пряди под недоверчивый взгляд, — вовсе нет. Мы мило побеседовали, а потом она, сама того не зная, продала мне замечательную идею.       — Это какую же?       Облизываю слегка пересохшие от волнения губы и расслабляюсь, крепче прижимаясь к его телу. Не так я планировала обсуждать подобные вещи. С другой стороны, когда, если не сейчас?       — Я совершенно точно не стану подавать кандидатуру на следующие выборы, — обнимаю Нильсена за шею, массируя его голову подушечками пальцев, — хочу попробовать себя в какой-то более скромной роли на ближайшие лет пять. Например… Например, в качестве преподавателя университета?       — Всё-таки не передумала? — ни капли осуждения в вопросе.       Качаю головой.       — Может, через четыре года и попробую вернуться вновь, — честно признаюсь, — если пойму, что заскучала по собственному креслу, конечно. Что думаешь?       — Что я думаю? — зачем-то переспрашивает. — Я думаю, что в современной юридической школе действительно не хватает по-настоящему строгих и умных преподавателей, чтобы новое поколение не расслаблялось.       — С чего ты взял, что я собираюсь быть строгой преподавательницей?       Нильсен наклоняется вперёд и слегка разворачивается, чтобы, если каким-то чудом выпаду из его крепкой хватки, падение пришлось на мягкие диванные подушки, а не холодный жестокий пол.       — Ну, — неспешно протянул он, — ты не особенно любезна с теми, кто тебе не нравится. Но раз уж тебе нравлюсь я, значит, эти бедодаги попросту обречены. Но я, конечно же, совершенно не вижу в этом проблемы. Меньше выпускников — меньше мне конкурентов на адвокатском поприще.       Это же надо такую наглость иметь!       — Да с чего ты вообще этот вывод сделал?       Александр слегка приподнялся, опираясь ладонями по обе стороны от моей головы и самым серьезным тоном, на какой он явно способен, возразил:       — Ну тогда это было бы совершенно нелогично, тебе не кажется?       — О чём ты?       — Если бы я тебе не нравился, разве мы бы находились в отношениях?       — Что?!       Что?       — А что? — и бровью ведь не повёл. — Я нравлюсь твоей маме.       Ладно, это правда. Удивительно, но правда.       Но возмутительно до невозможности.       — Может, мне стоит познакомить вас поближе?       Я клянусь, это всё похоже ровно на тот самый фильм, который всё ещё крутится по телевизору. И чёрт подери, мне дико интересно, что такого умудрился ляпнуть адвокатец, что мне хочется ударить его и рассмеяться от облегчения одновременно.       — Зачем? Я же сказал: я с тобой в отношениях.       Действительно не понимает или делает вид?       — Когда это мы успели в них вступить?!       Нет, я серьёзно. Я, может и не против, но то, под каким соусом он все это подаёт…       Может, и не против?..       Руки Нильсена по обе стороны от моего лица. Что-то неуловимо тёплое, мягкое в районе живота. Желание облегчённо выдохнуть и уткнуться в его плечо… Этот серьёзный взгляд.       Он и не пытался ничего утверждать. Хотел лишь проверить, как быстро я поставлю точку, отрицая все предположения.       Первоклассный хитрец.       — О нет, — качаю головой и спешу накрыть его губы ладонью, — пожалуйста, не говори ничего приторно-сахарного. Я не выдержу.       — Ты скажи, — ни капли не шутит, а я и того сильнее отрицаю.       Но не двигаюсь. Знаю, что поймет.       Он прижимается. Крепко. Так, словно это наши последние объятья в жизни.       — Подтверди наши отношения, прокурор, — тихо-тихо, словно продолжение дыхания. — Официально.       Но уже почти оставив на шее след, Александр вновь поднимается выше и смотрит. Лишь смотрит, ничего не делает. Касается щеки большим пальцем. Ждёт.       Только в глазах всё то, что я и так уже давно прочитала в его действиях.       А что же тогда в моих?       Молчание затягивается. Сейчас я не чувствую биения его сердца рядом с моим — слишком далеко. Но мне кажется, что я его слышу. И я не выдерживаю эту паузу. Я просто не знаю, что ответить.       Нет. Не так.       Я не знаю, как ответить.       Ведь бывают у людей какие-то фразочки на подобные случаи, чтобы не выглядеть банально. Что-то, не как в этом дурацком фильме, который стоило давно уже выключить. Что-то другое…       И когда на кончике языка словно формируются нужные слова, взгляд Нильсена останавливается. Не меняется, нет. Просто застывает напротив меня.       Будто он уже всё для себя решил.       И так спокойно, непринуждённо, словно само собой разумеющееся, позволяет себе что-то уже совершенно возмутительное:       — На всякий случай, у тебя всё так же остаётся право на отка…       Идиот.       Так и не придумав что-то небанальное в качестве ответа, приподнимаюсь вперёд и хватаю его за шею обеими руками. Сильно прижимаюсь губами, ловя чужое дыхание и отдалённый запах мяты.       Мой неудачный, хоть и решительный поцелуй длится около четырёх секунд — время, которое Александр использовал, чтобы привести мысли в порядок.       Следующий был на его стороне: поспешный, нетерпеливый и местами смазанный. Но такой… Наш.       Это странное слово. Наш.       Сбитое дыхание Александра. Тёплые пальцы на коже. Фильм на заднем плане, который идёт к дьяволу. Диванные подушки под спиной. Опьянённая невесомость в теле.       И больше ничего, что нужно было бы мне сейчас хотя бы малость так сильно, как он.       Когда со стороны тумбочки разошёлся посторонний звук, сначала показалось, что это всё ещё из телевизора, потому что мой телефон таких мелодий не издаёт. Но потом, вспомнив, что мобильный вообще уже давно разряжен и лежит где-то в спальне, до сознания дошло, что в комнате по-прежнему находятся вещи Нильсена с ним во главе.       — Ответь, — прошу, в то время как сама не могу открыть глаз и отпустить его плечи.       Адвокат недовольно качнулся. Почти вижу все его мысли в голове. Кто бы ни решил прервать момент, ему явно не светит ничего хорошего.       — Подождут.       Улыбаюсь, вновь чувствуя его губы на своих. Но всё таки, как следует насладившись чужим теплом, отталкиваю взъерошенную макушку Нильсена от себя.       — Ответь, сказала. Вдруг важное.       Знаю, что это тревожность. С марта она лишь усилилась. Я сменила троих врачей, но так пока и не научилась с ней жить. Возможно, позже…       Возможно, просто чуть попозже.       Выпустив какой-то предельно сердитый звук, адвокат подчинился и потянулся за телефоном. Закатил глаза.       — Малая, — объяснил и сразу ответил на звонок. — Мелкая, если ты прямо сейчас не на вершине какого-нибудь обрыва… Эй, ты когда научилась старших перебивать?! Со мной, со мной…       Недовольно выдыхает и, изрядно скривив губы, протягивает мобильный.       — Их мартышкинское высочество настаивает на разговоре, — всё ещё с негативом. — Заявляет, что важно.       Ну что за милота.       Принимаю телефон, но душу не отпускает какое-то острое чувство, что поговорить нам с Эшли лучше наедине. Поэтому прикладываю экран к груди и сразу активно намекаю Нильсену, что было бы славно, если бы он предоставил мне эту минутку наедине с собой и его телефоном.       Адвокатец же, конечно, делает вид, что совершенно ничего не понимает.       — Нильсен, — шиплю, чтобы на том конце линии не было слышно наших недораспрей, — тебя не учили, что в девчачьи диалоги не влезают?       Молча поднимает брови.       — И не подслушивают, да — отвечают на неозвученный вопрос.       На самом деле, нельзя сказать, что теперь уже спустя всё, что было за плечами, у меня остались какие-то вообще секреты. Но я не могу. И секрет, что немаловажно, не мой.       Понимая, что я действительно не шучу и не обманываю, Нильсен благодушно сдаётся. В любом ведь итоге потом правду начнёт выпытывать своим любопытствующим носом. Но пока сдаётся.       — Понял, понял, — вновь ерошит мне волосы, — схожу в магазин.       И после короткого поцелуя в висок Александр исполняет обещанное, оставляя меня наедине с его же телефоном. Жду, пока закрывается входная дверь, и только после этого подношу экран мобильного к уху.       — Привет, Эш, как дела?       На той стороне что-то падает, как будто младшая Янг случайно уронила локтем кружку со стола. По выкрику голосом Сэма «не вставай, я уберу», убеждаюсь, что так, скорее всего, и есть.       — Боже, он тебя из подвала, что ли, выпускал? Чего так долго?       — Как ты вообще поняла, что я… А хотя не надо, не говори. Давай сразу к делу. Что-то случилось?       Прохожу по комнате и заглядываю в окно. Где-то вдалеке свет фонарей поблёскивает на спокойных тёмных волнах Ист-Ривер.       — Слушай, я не хотела тебя беспокоить, правда, но Сэм сказал, что… Убирай, убирай, чего смотришь!       — Эш?       — А, да, — возвращается, — короче, я уже забыть забыла про это. Так замоталась, что и не углядишь. Помнишь, ты мне дала те таблетки для анализа?       — Какие таб… — и чуть не хлопаю себя же по лбу. — Ох, точно. Боже, Эш, я ведь так и не сказала тебе, что не нужно…       Совсем ведь вылетело из головы! После того дня всё как-то смешалось, закрутилось, что мы с Эшли почти и не виделись.       Всего один раз она попросила, чтобы мы с Рэйчел сходили вместе с ней к Стивену на тренировку. Она умоляла, чтобы Александр ничего про это не знал, и мы сдержали обещание. Собственно, она из причин, по которой я так настойчиво попросила его прогуляться и сейчас.       И пусть других секретов от адвоката у меня больше как будто бы не существует, в этой маленькой тайне я могу Эшли понять и поддержать.       Не то, чтобы между Нильсеном и Янгом после того дня произошла какая-то ссора или что-то вроде того. Совершенно нет. Однако в тот день сам Александр больше с другом не связывался. И днём после. И после него тоже.       Он никак не объяснял, не аргументировал своё решение. Не требовал ничего от Эшли, меня или ещё кого-либо. Но ровно с того самого дня жизнь Нильсена выглядела так, будто Стивена Янга никогда там не существовало.       И никто из нас не нашёлся храбрости узнать, почему.       Но Эшли наверняка чувствовала первопричину гораздо ближе, чем кто-либо из нас. Возможно, мне так показалось ещё и потому, что когда в конце апреля мы оказались на тренировочном поле, а сам Стивен необычайно тепло улыбнулся и помахал нам рукой, я особенно чётко заметила эту атмосферу. Ауру отчуждённости.       «— Да у меня гости, — как ни в чём не бывало заметил Янг, облокотившись локтем о воткнутую в искусственную землю биту, пока сам он сидел на ступеньке, ведущей к зрительным местам. — А Снежка где?       И всё в нём было до того необычайно… Естественно. Словно ничего не случилось. Словно пока Джексона расстреливали около отделения полиции, сам Янг находился в совершенно другой вселенной.       Ни я, ни Линд не произнесли ни слова. Лишь сама Эшли подошла ближе и долго смотрела на брата.       — Что? — он протёр тряпкой биту. Всё также спокойно. — Что-то произошло? Почему вы так все смотрите на меня? Я настоящий.       Эшли молчала. Она сжимала ладонь. Я знала, что она многое хочет сказать или спросить. Что-то, о чём она долго думала. Хранила в голове, проматывала в мыслях каждый вечер.       — Между прочим, очень обидно, — продолжил Стив протирать биту, — совсем забыла о брате, как я погляжу. Я тут скоро с ума от скуки сойду.       — Где ты был? — надломленным голосом, в итоге, поинтересовалась Эшли.       Стивен нахмурился и на секунду перестал тереть древко биты тряпкой. Оглянулся на освещённый лампами стадион.       — Детей тренировал…       — Нет! — Эш почти выкрикнула это. — Где ты был в тот день? Я выскочила тебя искать, а тебя не было! Где ты был, Стив?       В этот момент я только и думала о том, чтобы Янг не вздумал играть в дурака, делая вид, что не понимает, о чём она.       В итоге, он поднялся со своего места и откинул биту подальше, сделав неловкую попытку обнять сестру, но она отстранилась.       — Я отошёл за сигаретами просто и… Послушай, Эшли, я же не знал... Господи, неужели ты думала, что я бы тебя бро…       — Мы договорились позавтракать вместе, — Эш почти топнула ногой, перебивая его, — и я уже почти вышла на улицу. А ты решил сходить за сигаретами? Не купил их по пути, не подумал, что мы можем потом сходить вместе. Именно в эту минуту?       — Ну… Снежка хотел обмолвиться с тобой парой слов, и я… Так, ладно, секундочку. Эш, я не понимаю, что происх…       — Когда ты прекратишь заставлять меня волноваться о тебе?!       На этом моменте даже я почти двинулась в сторону Эшли, до того сильно ударил в груди звук её голоса. И, клянусь, подошла бы, если бы не Линд.       Я ещё подумала о том, что наверняка они долго готовились к этому дню. По крайней мере, Рэйчел точно о нём знала заранее.       — Если бы ты остался на месте, ты бы вовремя смог зайти в участок, — отдышавшись, продолжила Эшли, — и если бы хоть немного думал головой, ты бы позволил моим коллегам обезвредить того человека, не показываясь на глаза. И зачем ты вышел? Почему ты не подумал, что мне будет гораздо безопаснее, если бы он вообще не узнал о твоём присутствии в тот день?       Стив вполне искренне побагровел.       — То есть, заметив, что моя сестра в опасности, я должен был ещё и как-то проанализировать происходящее? Ты сейчас серьёзно? Я вообще-то думал именно о тебе!       — Также, как и зимой, когда чуть не провалился под лёд?! О ком ты думал тогда? А?!       — Эш, нет, ты сейчас не…       — Думаешь, Алекс не думал обо мне? Или Агата? Или мои коллеги? Стив, ты на полном серьёзе возомнил, что никто, кроме тебя, не понимает серьёзность происходящего? Что все специально стоят, сложа руки, потому что ждут, когда ты принесёшь себя в жертву, будто барашек в грёбаной секте?!       По резкому движению её ладони, я поняла, что Эшли плачет. Теперь уже действительно плачет.       — Знаешь, почему Алекса здесь нет? — поинтересовалась она, пока Янг практически застыл на месте, виновато опустив голову. — Потому что в тот день он мог потерять не одного друга, а сразу двух. Стало бы ему от этого легче, как думаешь? Кто дал тебе такое право? Кто?!       Янг выпрямился и протёр лицо.       — Слушай, Эшли, я не хочу этого говорить, но давай успокоимся. Во-первых, ты первая выскочила в тот день на улицу и…       На этой секунде я подумала, что если и можно подобрать наиболее неправильные слова в этой ситуации, Стивен явно справился на сто процентов.       Эшли вся оцепенела. Я не видела её лица, но и с того расстояния почти ощущала, что оно наливается краской.       — А знаешь, что я сделала первым делом, как только всё закончилось? — почти шёпотом, явно едва владея собой, проговорила она. — Сказать тебе? Я подошла к каждому, к каждому, Стив, слышишь? Я подошла к каждому, кто там был, и извинилась за свой идиотский поступок! Извинилась за то, что позволила подставить свою жизнь под удар, не думая больше ни о ком. Да, я сглупила. Я тоже, как ты выразился, думала о тебе, когда рванула туда. Но мне потребовалось всего несколько часов, чтобы вынести урок. И осознать, что именно я сделала не так. Что насчёт тебя?       — Господи, Эш, — он попытался положить ей ладонь на плечо, но та отстранилась, — я ведь не прошу тебя или ещё кого-то нести ответственность за мою жизнь. Чего вы так из-за этого нервничаете? Мне что, в следующий раз заранее свидетельство зарегистрировать, что это только моё решение, и всё такое?       Эшли дёрнулась так, будто её в тот же момент током ударило. Она приложила ладонь к груди, словно с трудом могла дышать. Хотя, скорее всего, так оно и было.       «В следующий раз...»       Он все ещё не понял.       По совершенно пустым глазам Стивена я окончательно убедилась, что продолжать им этот диалог больше не стоит.       Судя по всему, Рэйчел была такого же мнения».       — Агата, земля вызывает! — кажется, прокрутив в мыслях эпизод, я совершенно забыла, что Эшли успела меня перебить и вот уже минуту о чём-то повествует.       — Прости, отвлеклась, — отхожу от окна, — что ты говоришь?       — Не обращай внимания, — отмахнулась, — долгая прелюдия о том, как я догадалась, что забыла забрать результаты анализов. Причём я бы так и не вспомнила, если бы не Катрина с её двухнедельной депрессией на пустом месте.       А, точно. Анализы.       — Да, Эш, — потираю пальцами лоб, — прости, что загрузила тебя этим вообще. Сама не понимаю, чего мне вздумалось проверять эти таблетки.       — В смысле, «чего вздумалось»? — неприкрыто возмутилась она. — Всё же так, как ты и предупреждала, вышло! Я думала, ты обрадуешься.       — О чем ты?       Сама не замечаю, как ноги несут меня в комнату.       Едва случился этот странный звонок от Эшли, да ещё и насчёт анализов, про которые я и сама уже почти забыла, мысли о конверте, полученном от странного курьера, вернулись в голову сами собой.       Такое твёрдое чутьё. Я вскрою его сегодня. Точно сегодня.       — Как о чём? Ты же сама сказала, что, скорее всего, препараты будут отличаться, помнишь? Что в одном из них не то же, что и на этикетке написано, помнишь?       — Да, припоминаю, — открываю ящик стола и касаюсь гладкой поверхности бумаги.       Всё-таки я была права? Два бутыля таблеток: один из квартиры Уилсонов, второй, что прописала мне Ривьера. Свой я купила в аптеке, поэтому не сомневаюсь на его счёт. И раз препараты не идентичны, то, выходит…       — В одном из препаратов действительно были обнаружены примеси лоразепампа. Причём так грамотно, практически ровно половина миллиграмма. Сам по себе он не опасен в этой дозе, но, сама понимаешь, какая дикая это комбинация, если соединить два сильных психотропа в одной пилюле. Там же сетралин был в обоих, да? Ну, это я уже на упаковке прочитала. Не знаю, откуда ты эти таблетки взяла, но надеюсь, что их никто не успел принять. Ребята сказали, что больно хитро сделано: лоразепам по всем эффектам очень схож с главным препаратом, ну почти идентичен. А вот в качестве комбинации, бедолагу, который принимал, пускай и небольшую дозу, постепенно должно было расшатать едва ли не до психушки. Ну, знаешь, когда там деревья на стене мерещатся и всякое такое... У них даже эффект отмены одинаковый, ты прикинь. Ну, или, может, тот, кто себе намешал этой дури, просто хотел кайфануть, не раскрывая карт. Ребята говорят, что такое тоже возможно. Наркоманы разные бывают и всё такое.       Очень сомневаюсь, что Келли Уилсон была человеком, который хотел «кайфануть». Скорее... Скорее, кто-то мог пожелать, чтобы она принимала подобный препарат и, в итоге, как Эшли и говорит, сошла с ума. Только зачем? Кому это могло понадобиться? И, главное, ради чего вообще? Какая-то абсолютно не сходящаяся глупость.       Протягиваю ладонь к тумбочке и касаюсь конверта. Гладкая, плотная бумага притягивает, будто сама просит, чтобы я, наконец, узнала, что там внутри.       «Я расскажу... Я знаю. Я знаю, знаю, знаю... Только я знаю и больше никто. Давай, девочка, ты готова... » — словно шептал этот чёртов конверт. Клянусь, я это почти слышала.       — Только, знаешь, что странно… — продолжает Эшли рассуждения.       — Что?       — Лоразепам нашли не в том бутыле, на котором ты наклейку оставила — он был абсолютно чист. А в другом. Том, что для сравнения. Ты точно их не перепутала?.. Агата? Агата, ты тут?       Не перепутала.       Точно не перепутала.       Я их не перепутала!       Я их не перепутала, потому что на упаковке у Келли была доза сто пятьдесят миллиграмм. А на моей пятьдесят. Жалкие пятьдесят.       Ноги становятся ватными. Лишь потому что вовремя успела удержаться за столешницу тумбы, получается спастись от моментального падения.       — Я перезвоню.       Не дожидаясь ответа, выключаю связь и откидываю телефон, будто это он прокажённый. Опираюсь о столешницу уже двумя руками. Вдох. Вдох. Третий выдох. Снова вход.       Память любезно подкидывает все эпизоды, когда мне было действительно дурно от этого ненавистного препарата, но я никак не могла осознать, почему.       Ну и? Как теперь тебе с этим знанием? Легче?       Все эти странные побочные эффекты. Жёсткий эффект отмены. Померещившееся лицо Джексона в такси, хотя на тот момент таблеток я уже не пила. Вспышки агрессии.       «Бедолагу постепенно должно было расшатать едва ли не до психушки».       Но как? Как он это сделал? Таблетки всегда были со мной, лежали в сумке. Я ведь не доставала их на людях ни разу, кроме единственного раза, когда Нильсену показывала. Как он это сделал? Как умудрился их подменить?       А может... Стоит спросить... Кто это сделал?       Будет ли в нём ответ? В этом почтовом конверте, слегка выпуклом, потёртом, с бежевой наклейкой, где ровным почерком указан адрес моего офиса.       Без подписи, от кого и откуда.       Но я никогда не сомневалась, от кого именно получила его.       Не сомневалась, потому что внизу чёрной ручкой оставлена подсказка:       «Откройте, когда вернёте на полку родительские туфли, мисс Харрис».       Больше месяца я смотрела на него. Больше месяца никак не решалась. Отчего-то это выглядело действительно важным. Послушать идиотское наставление и выждать момент.       Тот самый момент.       И лишь теперь я действительно понимаю.       Теперь я готова выслушать его.