Эффект соглашения

      Агата

      На ладони небольшая и глянцевая чёрная флешка. Вот они — современные технологии. Стоит выронить такую, например, в уборной, и всё, что хранится внутри, будет безбожно уничтожено, будто и не было. Звучит так, словно уже этим Джексон оставил мне свободу выбора. Специально или нет... Собственно, какая теперь разница?       В ногах ещё колет, пока слабеют мышцы, отчего путь до ноутбука превращается в отдельную бесконечность. Но по сравнению с целым месяцем, когда я и вовсе не решалась взять конверт в руки — это чистое баловство. Истекающая минута свободы, тот самый глоток воздуха.       Чего боишься на этот раз?       Горло сковывает чем-то жёстким, похожим на пластиковый комок. Сжимает плотным давлением.       Я не знаю. Правда, не знаю.       Сейчас это выглядит так, будто целый месяц я только и делала, что воротила нос от фактов, которые мне буквально совали в руки. Но я действительно не могла.       Ведь с тех самых пор, как Джексона не стало, проблема будто решилась сама собой. Пропажи девушек прекратились, дело Уилсона закрыли за недостатком улик, а гибель сестёр Ривьера и без того выглядела чересчур логичной, учитывая их деятельность в сфере запрещённых веществ.       Настоящий приз для прокурора — закрывай дело и прячь папку подальше. Никто не задаст вопросов.       Но этот его «прощальный» шаг, словно ежедневный утренний будильник. Я ещё ничего не видела, даже конверт не вскрыла, но уже чувствовала: отныне закрыть расследование под замок будет ещё сложнее. И после смерти этот человек заставляет играть по его правилам. Какая всё-таки наглость.       А самое поганое, что он был прав. Ещё тогда, когда свысока смотрел — был прав.       Я не пробилась на место прокурора настоящим талантом. Я просто оказалась в нужном месте, в нужное время. В отличие от Александра, который никогда не признавал правил и системы, я говорила то, что от меня хотят услышать, и делала то, что другие хотят видеть.       Честно говоря, между мной и Нильсеном всегда была пропасть.       Невольно и всего-лишь сиюминутно улыбаюсь, стоит задуматься: а не поэтому ли появление адвоката в городе так сильно разозлило меня? Теперь-то уж я могу сказать об этом честно. Только для себя, разумеется.       Я шла безопасной, проверенной тропой. Всегда. Пока Нильсен менял штаты и города, выискивал пространство для манёвра в том или ином деле и сам решал, как высоко ставить планку, рискуя в любой момент провалиться обратно на первую ступень, я лишь повторяла шаги и методы моего же предыдущего руководителя. Так в кресле прокурора штата сменился человек, но не сотрудник. Большая разница. Огромная.       Если бы я с самого начала пошла своим путём. Настоящим. Начала бы с маленького городка, а после, возможно, перебралась бы в Сиэтл для старта большой карьеры. К тридцати стала бы окружным прокурором и уже лет через пять-десять, не раньше — прокурором штата.       Вместо этого я рванула в Нью-Йорк, словно решила пройти полосу препятствий в руинах инков. Прыгала с камня на камень, едва уворачиваясь от огня, но упрямо шла вперёд. И пока шла, успела забыть действительно важную вещь — человека на моём месте не должна заботить собственная репутация. Лишь правда. Правда и ничего, кроме правды.       Пока я анализировала каждое дело, пока вспоминала, как поступил бы предыдущий прокурор — только и оставалось, что думать, насколько хорошо я справляюсь. Знаю, что хорошо. Очень хорошо для человека в моей ситуации.       Но проблема совершенно не в этом.       Проблема в том, что я и не должна была «справляться».       Падать и подниматься, набивать шишки, проигрывать по собственной глупости, возможно, неоднократно плакать или психовать и говорить, что я больше в эту чёртову сферу «ни ногой». Плавно набираться «насмотренности», учиться понимать человеческую сущность с одного лишь взгляда, а не после нескольких часов тщательного изучения дела. И вместе с тем жить.       Жить, не зарываясь в бесконечных бумагах. Ходить на свидания, как это делает Рэйчел, или искать компанию на вечер в бар. Чувствовать себя, чувствовать свои желания. Временами выглядеть карикатурно, да даже, может быть, пойти в магазин в шлёпанцах и худи. Жить по наитию, а не по выдуманному протоколу.       Сколько лет я упустила?       И тогда появляется Джексон. Появляется, заранее зная моё к нему предвзятое отношение. Зачем-то смотрит отцовским взглядом и говорит вещи, от которых кому-то там, кому-то очень глубоко внутри меня хочется плакать. Долго и навзрыд.       А затем вновь исчезает. Как нарочно.       — Что же ты за человек такой?       Ненавижу. Правда, ненавижу.       Всех, как он.       Почти злобно ударив пальцем по клавиатуре, открываю файл. Система любезно сообщает, что угроз не обнаружено. Одно лишь видео. Без названия.       Узнаю комнату — ту самую, бруклинскую. Слабая лампа освещает лишь половину лица мужчины. Теперь, когда видна одна нетронутая часть, кажется, будто второй, изуродованной, и не существовало никогда.       — Добрый день, мисс Харрис, — звучно прогремел его голос посреди пустой квартиры.       Человек на экране поднял красивую белую чашку и сделал длительный, но бесшумный глоток.       — Привычка, — не то оправдался, не то перед фактом поставил. — Мой врач вообще-то запрещает пить кофе, но ничего не могу с собой поделать. Должны же быть у человека слабости, разве нет?       Он закрывает глаза — конечно, я вижу лишь один из них, но максимально сомневаюсь, что Джексон удумал подмигивать — и вдыхает невидимый пар от напитка. Тихо посмеивается.       — Представляю, о чем вы думаете. Но раз уж между нами больше никаких секретов, скажу честно: мой врач лишился лицензии... Как давно было-то? Лет восемь назад. Он тогда ещё соседом по камере оказался. Ну значит, восемь лет, если так.       На самом деле, я компанию не требовал. Но видите, ему тоже сделку предложили. Я ведь не рассказывал, нет? Догадаетесь, что за сделка такая?       Знаю, что догадаетесь. Докторишку попросили выяснить, где остальные почившие закопаны. Не знаю точно, что ему предложили, но, думаю, выпустить лет на пять-шесть пораньше за махинации с просроченными препаратами.       Он, конечно, до последнего не признавался, что так и есть, но я-то сразу всё понял. А потом уже, когда меня самого за хорошее поведение с почётом проводили, я так и спросил его, дескать, правильно ли угадал. Ну он и признался со злости. Ну и ещё чтоб я за сыном его приглядел попросил.       Сын у него, кстати, славный, у врача этого. Хэнк зовут. Я ему дал задание потом вам запись передать. Ну это если... Он временами псих бывает, но на самом деле неплохой пацан. А психом не стал бы, если бы его этот самый докторишка в детстве к батарее не привязывал и палкой по ногам не дубасил. И то, психом становится, только как выпьет. А так, словно ребёнок. Я, знаете, этого Хэнка как-то пить на раз-два отучил, так он мне благодарен до сих пор.       Хотите знать, как? Я всё равно расскажу.       Я ему крысью лапу в бутылку запихал, а бутыль полностью в этикетку обернул. Смешной был момент. Как сейчас помню. Хэнк весь бледный, орёт, а потом ка-а-к на ковёр прям… Но с тех пор как отвернуло. Крыс, правда, тоже теперь почему-то ненавидит…       Джексон ещё раз поднял чашку и сделал вид, что касается ей экрана.       — Третья по счёту за последний час, между прочим. Я с каждой последующей всё чётче собственные извилины чувствую, не поверите. В том плане, что натурально, физически чувствую. Как слипшихся червяков.       Вы когда-нибудь думали, что извилины наши на червей похожи? Я тоже не думал, пока… не увидел… Я, знаете, думаю, это всё-таки такие насекомые у нас в голове. Как паразиты. Иначе как объяснить, что без них мы ничто? Сидит такой паразит, вообразите себе, управляет всем остальным телом. И все мы насекомые, все мы по сущности своей паразиты. Ходим важные по улице, а что из себя представляем?       Ничего. Одна дыра в черепной коробке, и паразит выползает, а потом дохнет без своего дома...       Мужчина резко остановился и застыл, смотря куда-то глубоко в пустоту. Послышался стук часовой стрелки. Вероятно, вымышленный.       Джексон пожевал нижнюю губу и продолжил:       — Ладно, ладно, забудьте. Вы тут уже весь стул, наверное, протёрли, явно не ради червей в извилинах? Услышали слово «тела», и хвост, верно, подняли?       А вот теперь действительно подмигнул. Не спутаешь.       — Хорошо, мисс Харрис, давайте мы с вами поиграем немного. Так сказать, дадим простор воображению. Вперёд, вперёд, расчехляйте остатки фантазии. Можете хоть глаза закрыть.       Представьте, что вы не та, кем являетесь. Не добропорядочная гражданка в красивом костюмчике. Представьте, что вы человек, уже всячески в этой справедливости разочаровавшийся.       Вы погрязли в прошлом и видите только его. Каждый день, безостановочно. Вы пьёте, как в последний день вашей жизни. Вы и надеетесь, что день будет последним.       Знаете, почему? Потому что всё это время носите в сердце странную, страшную, жуткую идею. И пьянствуете больше. Больше. Ещё больше. Чтобы потом о ней забыть до утра. Когда прогрессирует нещадная головная боль, агрессия будет лишь расти, а эта идея… Та самая, под сердцем. Идея вопьется в глотку голодным волком. И вы едва дышите, лишь бы дожить до вечера и вновь приложиться к бутылке.       И вот вы напиваетесь в очередной раз. До чёртиков. До блеяния. Где-нибудь… Где-нибудь в пригороде Балтимора или подобном ему. Маленьком таком городишке. Где все друг друга знают.       Так вот, вы понимаете, что выпивка ваша закончилась. Значит, надо в магазин. За руль не сядете. Не то состояние. И вот вы чешете полторы мили до Костко, а потом обратно с целым ящиком дешёвого виски — на большее зарплаты водителя не хватает.       И уже когда вы вернулись обратно, то понимаете, что совсем не помните, а запирали ли дверь? И уже неважно, запирали или нет. Она открыта. Не сильно. Скорее, кокетливо так, знаете? Слегка приоткрыта.       Только вот соль в том, что вы уже и сами осознаёте, что что-то не так. Вы предчувствуете…       Мисс Харрис, вы хорошая девушка. Опрятная, знаете? Как эти… Палачи, которые в перчатках врубали рубильник на электрическом стуле. Вы в грязь не сунетесь, не по статусу, да ведь?       Я это к тому, что вы наверняка не знаете этого запаха. Когда вы ещё в гостиную не зашли, а трупом за километр несёт. Живым трупом.       Я слышал, как смерть зазывает меня откуда-то с кухни. Увлекает своими костлявыми пальцами и шепчет: «Сюда, сюда, глупыш! Сюда, она здесь!».       И я следовал за ней. Заинтригованный. Загипнотизированный. Зачарованный.       Там, на полу была девчонка. Рыжая, в скаутских медалях. Царапала паркет сломанными ногтями и, как рыба, дёргалась в сторону потолка, пялясь в пол-лица открытыми глазами.       Не думаю, что она видела меня или что-то понимала в тот момент. Она как будто пыталась распахивать рот, который и без того никак не закрывался, и не чувствовала, что все её щеки в белой пузырчатой пене. На фоне этой пены было хорошо заметно, до чего сильно посинели её губы. А сами зрачки покрылись такой… плёнкой.       И где-то около ножки табурета валялся выкатившийся из её сумочки синий баллончик. Рядом с пачкой печенья. Возможно, первое время она ещё пыталась до него дотянуться. Пока могла.       Я смотрел на её терзания около минуты. Затем поднялся на второй этаж. Выдвинул ящик в прикроватной тумбочке. Достал из него потёртый револьвер. Спустился вниз. Сел рядом с корячившимся ребёнком. И приставил пистолет к её виску.       А потом она перестала трепыхаться.       И больше я в тот вечер не выпил ни капли, мисс Харрис.       Джексон слегка отклонился назад и размял шею. Заглянул в чашку, которую держал в руках, и разочарованно выдохнул.       — Позже я закопал её на заднем дворе. Но это… Это вы уже, наверное, и без меня знаете, вам ведь другое интересно, не так ли? Вам интересно, зачем.       Вам интересно: была ли она первой? Вы вот уже почти-почти заметили подвох и никак не понимаете, в чём его суть.       Джексон притих, выжидая такую паузу, словно действительно был уверен, что я вот-вот дам ему ответ. Он отвернулся в сторону, будто смотря в окно — которого, кстати, в его комнате не было — и неспешно допил остатки кофе, после чего поставил чашку на письменный стол.       — Подвоха не было, мисс Харрис. Я просто знал, что могу это сделать, вот и всё. Знал, что должен.       Что, по-вашему, самое главное и самое интересное в любом преступлении? Самое главное, это не как, а почему. Так ведь?       Вы, люди правопорядка, считаете, что имеете на это знание большее право, чем все остальные. Но я тоже хотел знать, почему. Я тоже хотел знать, за что.       В тот день сначала это была паника. Может, я испугался, что задняя дверь открыта или что кто-то из соседей вот-вот заглянет в окно и увидит, что у меня ребёнок на полу.       Я как-то быстро и ясно сообразил, что у меня с самого начала не было никакой альтернативы. Смотрел на раскачивающуюся дверь, ведущую на задний двор, и думал обо всём этом. Она так противно скрипела. Как недобитый козлёнок. Я даже представил его. Лежащего на земле, с повёрнутой головой и застрявшим между камней копытом. И с каждым жалобным взглядом этот крик. Скррииааа-скрриииааа… Знаете?       Но никто не приходил. Не появлялось лицо ни в окне, ни за дверью. Но дверь… До этого задняя дверь была подперта снаружи. Там лопата стояла. Я знал. Точно знал. Удобное стечение обстоятельств.       А значит, кто-то её уже видел. И кто-то ей точно не помог. И этот кто-то ей явно не друг.       Заметила ли она его? Уверен, что заметила.       Но в такие моменты вы не гадаете, не ищете. Представляя по списку всех, кто это мог бы быть, я, конечно же, подумал именно о нём. Это как больной палец. На самом деле он не мешает вам жить, но с тех самых пор, как ударились ногой о тумбочку, больше ни о чём думать не можете.       Я мог вернуть девчонку к жизни. Был шанс, что ей ещё можно помочь.       И я этого не сделал.       Как вам кажется, почему? Вот если прямо сейчас себя на моё место поставите, что первое в голову придёт?       Если где-то там мелькнула мысль, что это был самый убедительный способ заставить её замолчать, то поздравляю, вы заслуженно можете наградить себя конфетой.       А теперь скажите, в чём на самом деле наша главная проблема, мисс Харрис? Я сказал «наша», заметьте. Главная проблема в том, что как бы мы ни старались, что бы ни делали — улик будет недостаточно. Но ведь вы и сами в курсе, не так ли? Такая уж у нас система правосудия. Пока присяжные в полном их составе самолично не сфотографируют убийцу с занесённым над жертвой ножом, его вину доказать никак нельзя.       Позже, у них было тело ребёнка, закопанное в моём дворе, пистолет, отпечатки и прочее. И даже в этом случае следователи обхаживали меня, словно школьницу на первом свидании до тех самых пор, пока не услышали чистосердечное признание. Жали руку моему бесплатному государственному адвокату и благодарили его за хорошо проделанную работу.       А потом я отказался признать вину в других убийствах.       И вся их любезность тотчас закончилась.       Потрясающая история, неужели нет? Им было не за что зацепиться. Ни тел, ни улик, ничего. Мне и самому уже начинало казаться, что тех детей никогда и не существовало. «Дети-призраки», как вам название для фильма?       Удивительно, но не особенно-то её — я хочу сказать, скаут-девочку — потом и искали, представляете? Как и остальных. Никому и никогда не было до них дела, мисс Харрис. Никому, кроме их родителей.       Один я понимал это. Я почти видел, как навещаю их... Навещаю родню этой девочки. Я знал, что обязан встать перед ними на колени и сделать с собой ровно то же, что сделал с ней. Выпустить мозги наружу. Я был готов.       Но лишь после того, как закончу дело. Закончу главное.       Вот здесь, здесь начинается то, что вам стоит знать, мисс Харрис.       С того момента, когда я всадил пулю в голову бедной девчонки, и до самого признания прошло немало времени. Без малого полгода, не меньше. А может и больше, я уже не помню.       Когда меня взяли под арест, он приходил. Тот пацанёнок. Едва-едва пятнадцать лет от роду. Глаза большие, тёмные. На голове бардак. Тощий до безобразия. И я знал, что он меня боится. О, как он меня боялся.       Тот факт, что он явился, был доказательством. Понимаете? Не оправдывал моей вины, но придал ей значение. Само его появление буквально говорило, что всё не зря. Что всё, что я сделал — не напрасно.       Знаете, почему?       Потому что я уже не мог до него добраться, а он всё ещё боялся. Боялся так, что сам пришел. Убедиться, что я в наручниках, что меня охраняют. Что ничего ему не сделаю.       Он сидел прямо напротив меня, а у самого нога тряслась. Как у кролика. Руки дрожали.       Дрожал и его голос, пока он что-то там мне говорил. Не помню, что именно, я не слушал. Сидел, будто оглушённый. В мыслях одно лишь осознание, насколько правильно я поступил, что там оказался. Был бы умнее, конечно, оказался бы по другой причине. Но уже без доказательства. А теперь оно было почти в моих руках. Истинное доказательство.       Не спешите морщить лоб. Сейчас я объясню.       Всё слишком далеко зашло, когда эти двое ворвались в мой дом. И в то же время, с этого всё началось.       Я уже сказал вам: если бы сам не открыл глаза полиции, сомневаюсь, что собаки бы перерыли мой двор. Но мёртвых уже искали. Пропавших, сбежавших… На деле мёртвых. Их искали.       Конечно, я каждый день клялся, что брошу пить, но так и не сделал этого. Вот почему, когда двое пацанов забрались в моё жилище, я всё ещё был пьян. Не был бы тогда пьян — мы бы с вами теперь не разговаривали. Всё закончилось бы куда раньше.       Так вот, я был пьян. А эти двое рылись в моём доме, как в собственном. Разумеется, начался переполох, который, конечно же, услышали все соседи. И все соседи видели карету скорой, которая увозила сиганувшего из окна мальчишку с простреленным плечом. Все начали задавать вопросы.       Я знал, что у них на меня нет ничего. Ни единого листка, ни слова, ни улики. Но я видел, как мальчишка победно сжимал бант в ладони. Какой-то красный, крупный бант. Он сжимал его и улыбался, смотря на меня, когда врачи закрывали двери скорой.       Я думал, что проиграю, если девчонка-скаут заговорит. Я ошибся. На самом деле, я проиграл уже тогда, когда она вообще оказалась на моей кухне.       Знаете, что самое забавное? Если бы я сам не признался, то, возможно, её тело так и не нашли бы. Потому что, и вот же смех, пацанятам, разумеется, никто не поверил. Того факта, что они добровольно заползли в чужой дом, хватило с головой, чтобы начать хорошенько трясти их за шкирку.       Да только в этом-то и был главный подвох. Я ведь говорил, что он будет.       Люди голодны до правды. Им нужен обвиняемый. И если против меня у системы официально ничего не было, понимаете ли вы, как далеко мог завести этого мальчишку его поступок?       Это был даже не её бант, другой... Другой девочки. Возможно, поэтому бурная реакция общественности совсем вышла из-под контроля. Никто не разбирался, откуда у пацана он взялся. Озлобленные, уставшие думать и копаться в ситуации жители набросились на тех, кто выглядел подозрительнее всех: влезших на чужую территорию подростков.       Любой на моём месте порадовался бы, что всё так удачно вышло. Сиди себе тихо и жди, пока недоноска выпотрошит кинутый им же когда-то давно бумеранг.       Но это совсем не то, чего я хотел. Не то, ради чего прождал, потратил столько лет!       Джексон мощно ударил по столу кулаком, да так, что и я сама подскочила на месте. Он тяжело сглотнул и глубоко отдышался, крепче сжимая пальцы на столешнице.       А после резко успокоился. Поднял голову, словно ничего не было. И заговорил тихо, низко:       — Я ждал ответов. С того самого дня, как нас столкнула вновь судьба, я чувствовал, нет, знал, что с этим сопляком что-то не так. Вот почему я не мог позволить, чтобы его заставили дать признательные показания. А его бы заставили, в любом случае. Машину правосудия и без того сложно остановить. Долго ли в ней протянет пятнадцатилетка, да ещё и с дурной репутацией хулигана?       Но начнём с другого. С главного.       Знаете, мисс Харрис, это так... Интересно, что мне предложили работу именно в Балтиморе. Я ведь туда даже не собирался. Совершенно случайное стечение обстоятельств. Удивительное, я бы сказал.       Так вот, первый рабочий день. Я помню его довольно ярко. Ещё не успели высохнуть чернила на договоре, когда я вышел на улицу школьного двора со стороны чёрного входа.       Там было футбольное поле. Нарисованная мелом разметка и куча школьников, бьющих битами по мячу. Они кричали так громко, что поначалу я просто хотел убраться как можно быстрее, не более.       И я уже почти зашёл за угол, когда откуда ни возьмись на меня выскочил он. Я сразу узнал, что он.       Значительно подросший, но всё такой же худой и с теми же растрёпанными волосами. А главное — глаза. Большие и тёмные. Словно блестящие на солнце. И всё такие же холодные, как и несколько лет назад. Как тогда... В Оберне.       Несколько секунд мы стояли друг напротив друга без всякого движения. А потом произошло то, во что сам до сих пор не верю.       Этот пацан, этот ребёнок с огромными глазами, сделал шаг назад и ухмыльнулся.       И я сразу всё понял.       Вы просто не видели эту улыбку.       Вы не понимаете.       Это было он.       В тот день.       Это был он…       И дальше я уже не мог себя контролировать.       Не помню, как затащил его за стену. Не помню, сколько ударов нанёс, и визжал ли гадёныш вообще. Не помню, когда из его носа пошла кровь. Не так, как должна. Там был целый водопад... с крупными такими ошмётками. Но он стал задыхаться. И именно потому, что он задыхался... Только поэтому я остановился.       Мне хотелось умереть. До того было больно. Хотелось измозжить его голову и тут же умереть. Ничего больше. Сжать так, чтобы видеть, как он слепнет. Как хрипит. Как лицо его становится красным, а потом синим, а потом...       Пока я ясно представлял эту картину, он по-прежнему стоял на месте. Стоял и смотрел наполненным страхом взглядом. И он молчал. Больше остального раздражало, что он молчал.       Затем я спятил окончательно. Я упал перед ним на колени и плакал. Плакал так, что чувствовал жар до самой шеи. Словно последний в этом мире человек, я умолял его сказать, зачем он это сделал.       Зачем он убил моего ребёнка.       Опять прошло какое-то время. Перед глазами всё расплывалось, и я не знаю, сколько мы так простояли. Просто в один момент цвет его лица всё-таки стал очень серым. Или синим. Блеклым.       Лишь тогда я осознал, что мои руки на его костлявой шее. Я отскочил, будто ошпаренный, а пацан рухнул прямо на землю и наспех отполз, один в один, как ящерица.       Конечно, я испугался ещё больше. Я никогда не был таким человеком, мисс Харрис. Никогда! Я никогда не желал кому-то зла.       Я едва контролировал дрожь в руках и собственные мысли в голове. Где-то билась словно птица в клетке мысль, какой я мерзкий, отвратительный человек. Что я преступник. Что я понял всё абсолютно неправильно, сделал неверные выводы. Что мне следует лечиться, а не водить автобус.       И ровно в ту самую секунду, клянусь не вру, он оглянулся в мою сторону. Медленно провел кулаком по носу, размазывая по щеке кровь, а потом… Снова улыбнулся. Пыльной от песка ладонью коснулся шеи, убеждаясь, что она в порядке, и спокойно поднялся на обе ноги, не сводя с меня глаз.       А я, как обездвиженный, просто смотрел. Пялился, сжимая ладони и понимая, что прямо сейчас мы оба вынесли один и тот же урок. Вот только урок этот мне теперь дышать не даст, а ему позволит жить.       Правда была на поверхности: пока я не получу ответ, я просто не могу убить его. У меня не получится.       Теперь, когда прошло столько лет... Думаю, если что-то этот подонок и умеет, так это явно держать язык за зубами, не так ли?       Вы, наверное, сейчас в полном смятении, мисс Харрис. Я понимаю. Но… если бы вы знали, что сейчас творится... Сколько шансов я упустил. Сколько возможностей выдавить из него правду хотя бы через выбитые зубы.       Наверное, если бы я всего один раз избил бы его до полусмерти... Наверное, ничего бы этого не было.       Итак, вернёмся к моему пьянству. С того самого дня я пил постоянно. Едва ли не с утра до ночи. Трезвел лишь на короткий промежуток для работы. Я думал и думал. Я набирался смелости.       Джексон на экране не без усилия улыбнулся, оказавшись где-то глубоко в собственных мыслях.       — Наверняка, он тоже это чувствовал. Он часто оглядывался. Боялся слежки. А я действительно следил. Видел его семью, его друзей. В те редкие минуты, пока был в сознании, я следил за каждым его шагом. Я хотел, чтобы он опасался. Чтобы он дрожал от страха.       В один из таких дней я купил пистолет. Хранил его дома, где-то в комоде. Сначала подумывал пригрозить ему именно оружием. Считал, что в его возрасте всё будет просто: пацан обоссыт штаны и сразу выложит правду.       А потом я задумался... А что если нет? Что, если он и так не скажет? Не смогу же я в таком случае его отпустить. Нет, меня сразу схватят.       Значит, шанс был всего один, и это... Это чертовски бесило, конечно.       Я видел мальчонку каждый день, я мог сломать его о колено словно тростину. Но не подходил и близко. Сидел, словно голодный волк в западне.       А сейчас, сделав этот небольшой круг, мы вернулись в тот день, когда я обнаружил, как на полу моей кухни лежит и задыхается какая-то девчонка. И уж теперь-то, думаю, вы лучше понимаете, о чём я думал.       Я просто не мог позволить ей выжить. Я столько ждал, столько планировал. Совсем не ради того, чтобы привлечь внимание целого города сначала к себе, а потом к пацанёнку. Ведь.. Что, если это он её там оставил? Или просто видел, как она зашла? Кто поверит открытому пьянчуге, едва цепляющемуся за свое рабочее место, что ребёнок схватил приступ в моём доме просто так.       Повторюсь: в тот момент я сильно недооценил его.       И прежде чем окончательно убедился, что гадёныш ясно намерен захлопнуть крышку этой мышеловки, я уже падал. Стремился вниз в самую преисподнюю.       Дальше вы тоже в курсе событий. Мальчишки влезли в мой дом, тощий гадёныш схватил пулю и довольно укатил в медицинский центр, чтобы после сделать то, чего я так сильно старался избегать: навести шумиху.       Конечно, поначалу адвокат ещё пытался извернуть моё положение. Он горячо убеждал, что мы ещё можем дать ответные показания против «глупых мальчишек». Мол, они сами влезли в мой дом, а я всего-то защищал имущество. Напомню, общество почти их возненавидело после того инцидента. Никто не верит детям, мисс Харрис. Даже если им пятнадцать. Тем более, если им пятнадцать.       И чем больше адвокат тараторил, тем больше сдавливало мою голову и тем чётче я понимал: пропасть куда больше, чем должна была быть.       Всё из-за этого красного банта. Они начали копаться в массовой пропаже других детей, а этого допустить никак было нельзя. Окончательно меня сломало, когда я услышал следующее: «Это серьёзное преступление. Если они не найдут тела, то надавят на присяжных, понимаешь ли ты это, Джордж? А это пожизненное. Неважно, что эти двое забыли в твоём доме, неважно, что было на самом деле. Сейчас наша с тобой задача обернуть дело в твою пользу, так ведь? Соплякам скоро по шестнадцать, а это серьёзно. Кто вообще поверит, что они действительно нашли эту улику? Это, конечно, очень плохо, что ты не мог отдавать отчёт своим действиям. Они, разумеется, могут аргументировать, что ты совершил все эти убийства в невменяемом состоянии... Но! Мы тоже можем ответить, что подбросить улику человеку в подобном состоянии, это...»       И он балаболил и балаболил. У меня голова разрывалась. Я слышал только это: «Пожизненное, пожизненное, пожизненное».       И вот тогда. Именно тогда я услышал, как щёлкает замок мышеловки. Он поймал меня. Нет. Я сам себя поймал.       Я не должен был проверять, будто могу убить кого-то. Не должен был надеяться и планировать. Я должен был просто убить его.       Но теперь уже было поздно.       Теперь уже я точно понимал: либо сейчас сяду я. Либо он. По крайней мере, так мне предлагал адвокат.       Прежде чем он закончил тараторить, я уже кричал «Я требую сделку со следствием!». Меня всего трясло от жара, мисс Харрис, я улыбался и царапал собственные руки. Я настолько сошёл с ума, что думал: «Тело во дворе. Как же хорошо, что у меня во дворе тело! Я могу договориться с ними. Да, сейчас я с ними договорюсь».       Я до того спятил, что совсем не понимал уже: я сам и довёл себя до этой ситуации. И я утопал, умирал в этом восторге. Я свихнулся. Уже там, в камере, я жил в этом безумии несколько лет.       Джексон гулко прокашлялся, словно нарочно позволяя воспользоваться паузой и всё обдумать. Затем мужчина размял плечи и продолжил:       — Тюрьма прочищает мозги, вот что я вам скажу. Мне потребовалось несколько лет, чтобы понять, насколько просто какой-то подросток загнал меня в угол. А знаете почему?       Потому что я пил и ничего не делал. Пил до такой степени, что мозг мой стал уже почти, как у младенца.       Пятнадцать-двадцать лет не такой уж и страшный срок, — вот о чём я думал все эти дни. О чём думал, когда добровольно предлагал себя в заключение. Потому что если бы забрали его, если бы его заставили говорить и признаться во всём, что им нужно, я бы уже никогда до него не добрался.       Зато теперь я мог быть уверен, что когда выйду, точно смогу это сделать. Я смогу его найти. Смогу снова посмотреть в наглые глаза и спросить ещё раз заклеймённое на моём языке: «За что?!».       Остальное, вы, вероятно уже и сами знаете.       Конечно, прошло столько лет... Кажется, будто он изменился. Будто изменился я. Да только всё это лишнее.       Думаю, на самом деле он надеется, что я не стану молчать. Что, как и в прошлый раз, я объявлюсь и буду прямо угрожать ему, позволяя принять положение жертвенного ягнёнка. Но фокус в том, что с годами мне это начинает нравиться. Мне нравится мучить его. Нравится смотреть, как он оглядывается и каждый день ждёт, что вот-вот и… Мне нравится знать, что он боится, будто следующий день будет последним.       Я и сейчас вам прямо не говорю. Нет, нет, нет. Не так просто.       Так что теперь это ваша забота будет… Да, ваша… Если я сегодня… Сегодня что-то случится, мисс Харрис. Я больше не могу ждать, я разваливаюсь, я почти поглощён этими червями.       Потому что кто-то убил мою дочь.       И либо сегодня он в этом признается, либо…       Я убью его, убью кого-то, кто ему дорог, я убью кого угодно, но я услышу эти чертовы слова. Он их скажет. В конце концов, он признается.       Пока Джексон берёт минуту, чтобы отдышаться, я почти оглядываюсь назад, потому что мне кажется, что прошло уже полчаса или целый час и Нильсен давно должен был вернуться. Но не решаюсь.       Время превращается в единый и тягучий поток, плотный и затягивающий. Топь. Настоящая. Почти живая. С запахом тины и шелестом крыльев насекомых.       Горло медленно, цепко, сдавливает холодная невидимая рука. Кровь неприятно ударяет чуть выше скул, а спина ощущается больше как чужеродная мраморная плита, тянущая вниз, дальше, в темноту, в глубину, в безвестность, в пространство без мира.       Потому что сейчас я действительно нарушаю все когда-то выученные правила стороны обвинения.       Я слишком хорошо понимаю боль этого человека.       Мне тоже не дано узнать, сколько стоила жизнь моего отца. Я уже не смогу подойти к тому человеку, тому подонку, который расправился с ними. С отцом и с Маргарет. Я не смогу спросить его… Не смогу задать вопрос: «Что такого ты получил, что должен был убить его?».       А ведь я была так близко. Я почти дотянулась. Я получила всё, что для этого необходимо: образование, должность, власть. У меня есть всё. Я ведь всё это заработала! Я заработала!       И что мне это дало?       Джексон сильно закашлялся, отрывая от размышлений. Вцепился одной ладонью в подлокотник и закрыл глаза, возвращая размеренное дыхание. Ему становилось всё хуже.       — Я жалею лишь об одном. Жалею, что уже не увижу свою малышку. Теперь уже мне не позволят. Я не смогу обнять её и рассказать, что отомстил. Что я наказал её обидчика. Джози… Моя Джози никогда не узнает, что её отец отправился ради неё в ад. Да простит меня Бог.       Видео коротко мигает и останавливается. Экран заполняет непробиваемая темнота.       А в голове пустота. Такая, что до звона в ушах.       Возможно, поэтому я инстинктивно дёрнулась, когда в оглушающей тишине раздался предельно спокойный голос Александра:       — Ну это просто праздник какой-то…

***

      Сэмюэль Макото протёр лицо обеими ладонями и закашлялся, разгоняя дым вокруг себя.       — Вы оба точно не ошиблись местом? — больше цинично, нежели любезно поинтересовался он. — Это полицейский участок, а не лаунж для курения.       — Эшли тоже себе не замок британского принца нашла, я же молчу, — ответ со стороны адвоката поступил незамедлительно. — Все мы иногда ошибаемся локацией, пушистик.       Едва удерживаюсь, чтобы тотчас не подняться с места и не наградить обоих справедливым подзатыльником. Аж рука зачесалась, честное слово.       — Сэм, я хочу знать, что ты думаешь, — указываю оставшейся частью сигареты в сторону экрана. Вместе с адвокатом мы просмотрели видеозапись уже не менее десяти раз, но Сэм — и в том главное преимущество — видит её впервые.       Мне нужен этот взгляд. Свежий, не отягощённый контекстом и якорем прошлого.       Даже не так.       Этот взгляд нужен нам.       Макото драматично кашлянул, при этом, почему-то вновь повернувшись в сторону Нильсена, критично свёл брови.       — Не понимаю, что ещё я могу тут сказать, — искренне заявил, — вы оба наверняка уже сделали какие-то собственные выводы и знаете всю эту ситуацию в разы лучше. Чего от меня хотите?       Александр вымучено закрыл глаза и приложил ко лбу запястье, продолжая удерживать остаток сигареты меж пальцев. Весь его вид в момент приобрёл максимально трагичный оттенок. Разве что надписи на лбу не хватает. Какой-нибудь в духе: «Боже, проси, что хочешь, но дай мне сил».       — Сэм, просто ты сейчас единственный, кто…       — Слушай, плюшевый, — Нильсен оттолкнулся от стены и подошёл чуть ближе, почти ударив сжатой ладонью по столу, — ты вообще когда-нибудь тактику «изоляции» использовал или тебя тут чисто для красоты поливают?       Сэм поджал губы.       — Использовал, моя ты пародия на Тони Старка, дальше что?       Александр, ещё недавно выглядевший чуть менее угрюмо, чем осужденный на казнь, слабо ухмыльнулся.       — Это тебя Эш образовывает?       Офицер густо покраснел не то от стыда, не то от ярости и вперился взглядом в адвоката с такой силой, будто действительно решил пробудить супергеройские способности.       — Ладно, поясню на твоём уровне, — лёгким движением Нильсен развернул стул спинкой вперёд, а затем неспешно сел, — представь, что ты «котик-детектив», и приходит к тебе «мышонок-кукушонок» с честными глазками. И кричит этот мышонок-кукушонок, что в лесу дескать змей опасный завёлся. Сейчас все гнёзда разорит, птенцов сожрёт и будет таков. Птички в панике: хватают вилы и ветки и давай за змеем бегать, пока не поймают, да в яму не кинут. И вот живёт себе мышонок-кукушонок лучшую жизнь. Довольный донельзя. Герой ведь. Лес спас и всё такое. А змей тем временем в яме валяется, едва двигается, ну все признаки, что либо сдох, либо исправился и поклялся больше за птенцами не охотиться. Почесали птички голову да отпустили зелёного. Ползал он, ползал, думал-думал да и явился к тебе. «Помоги мне», говорит, «котик-детектив, найти этого мышонка-кукушонка. Плохой это мышонок, вы его не слушайте. Я не ваших птиц есть хотел. А если и съел кого, ну так это случайно. Я мышонка съесть хотел. Потому что этот ваш мышонок-кукушонок на самом деле дом мой разорил и змеят моих погубил». И вот сидишь ты, котик-детектив, уши лапой чешешь и думаешь: мышонок-то герой вроде как. Первый прибежал и всех предупредил. Но если бы змей такой плохой был, то зачем он просто мышонка не слопал, а к тебе, котику то есть, пришёл. Что это значит, как думаешь?       Сэм долго и пристально смотрел в лицо адвокату. Почти не двигался, разве что пальцами по столу стучал. В глазах его чётко спешили, сменял друг друга мысли.       И, наконец, пожалуй, не раньше, чем через минуту, он неуверенно открыл рот:       — Ты идиот?              Александр закрыл глаза и разрешил себе длительный выдох.       Сэмюэль развернулся в мою сторону и всплеснул руками:       — Нет, я серьёзно. Я нифига не понял.       — А ведь это была моя последняя надежда, — скорбно выдал в воздух адвокат.       Дышим, Агата. Просто дышим.       Закрываю глаза и заранее контролирую голосовые связки, чтобы случайно не выдать настроение от происходящей здесь картины.       — Александр просто пытается сказать, что эти двое в какой-то момент начали тыкать друг в друга пальцами вполне обоюдно, — объясняю, но вижу, что Сэм всё ещё недоуменно хлопает глазами. — Ранее у полиции, да и у нас тоже, были показания одного Стивена. А теперь Джексон зачем-то заговорил о прошлом. И с одной стороны, он в совершенно невыгодном для этого положении, ведь те же четырнадцать-пятнадцать лет назад он молчал. А с другой, очевидно, что он не паясничества ради записал это видео. Он буквально умирал, и мы это видим.       — И что?       Мне всерьёз начинает казаться, что Макото уже немного прикалывается ради какой-нибудь мести адвокатцу. Потому что в следующий момент, когда Нильсен с громким стоном ударился головой о собственные сложенные на спинке стула запястья, я чётко видела, что в уголках губ офицера мелькает улыбка.       — А то, что один из них явно врёт, — практически процедил адвокат куда-то вниз.       Улыбка Сэма стала совсем очевидной. Причём настолько, что даже я почти испугалась.       Офицер заметил моё недоумение, но не поспешил его разбавлять. Он деловито поправил форму и зачем-то отряхнул невидимые пылинки с плеча, а затем, почти как торговец-бизнесмен, сложил на столе ладони, сжатые в замок, и с торжествующим видом прокашлялся.       — И теперь вы хотите, чтобы я поделился идеей, кто именно?       Адвокат моментально взметнул руки к потолку.       — Бинго!       В какой-то степени я его понимаю. Нильсену и так было непросто послушать меня и прийти с этой записью к Сэмюэлю. А теперь и тот ведёт себя так, будто всё уже давным-давно знает, просто говорить не хочет.       Если бы речь была о ком-то важном для меня, я бы тоже разозлилась.       Сэм же явно находился на пике самолюбования.       — Тогда раскрой глаза шире, друг мой, и ищи ответ в деталях, — важно отчеканил, возведя палец повыше.       Для Александра это явно стало последней каплей.       — Я не пойму, ты купил курсы буддисткой мудрости по уценке и резко решил похвастать новыми знаниями? — В глазах Нильсена я уже читала книгу «Двадцать способов тихого убийства».       Вместо прямого ответа, Макото глубоко вздохнул, опустил голову и взъерошил волосы. А после откинулся на спинку кресла и сложил руки.       — Когда Эшли впервые кое-что сказала, я тоже сначала не понял. А теперь смотрю на твою физиономию и сразу всё очень даже ясно.       Александр слишком добродушно улыбнулся и развёл руки в стороны. Только вот если бы в его ладони был настоящий нож, я бы с куда большей готовностью поверила в хорошее настроение.       — И что же она такого тебе сказала?       Сэм и на это поведение никак не отреагировал.       — На днях Эшли сказала, что было бы в разы проще, не будь Стивен её братом. Она сказала: «Не будь он моим братом, мне не пришлось бы на него обижаться. Ведь люди, которые рискуют собой настолько бездумно — реально полные идиоты. И куда хуже, они даже этого объяснить никак не могут. Молчат, пока сама ситуация не заставит признаться. Вот почему это злит: мне приходится самой придумывать причину, чтобы хоть как-то его оправдать».       Слегка пододвигаюсь к Александру ближе, чтобы в случае непредвиденной атаки с его стороны попробовать всё-таки его удержать. Потому что знаю его характер, философствовать офицеру осталось недолго.       — Сэм, мы были бы оба тебе безумно признательны, если бы ты выражался всё-таки немного яснее.       Но прежде чем Макото успел сказать хоть что-то, выступил сам Александр:       — Он хочет сказать, что не один врёт, как мы думали, а что оба что-то недоговаривают, — мрачно заключил, смотря лишь в точку перед собой. После поднял взгляд на офицера: — Не так ли?       Сэмюэль кивнул.       — С вероятностью до девяноста процентов, — пожал плечами.       Но для меня такого короткого ответа будет мало. Я хочу факты.       — И как же ты это понял?       Сэм напряжённо выдохнул и размял шею.       — Тяжело, — внезапно протяжно и жалобно выдал он, — вот бы кто кофе принёс. А то вы меня с самого утра выцепили…       Моментально оглядываюсь на адвоката и сверлю пристальным вниманием. Тот от подобной напористости чуть на стуле не подпрыгнул.       — Слушай, зятёк, — минуя мой взгляд, сразу обратился к Сэму, — а ты случайно не перебарщиваешь? Я тебе кто, кофейная фея?       Пинаю Нильсена под столом ногой и ловлю не самый довольный, но фактически смирившийся ответный взгляд.       Не найдя новых аргументов, Александр поднялся с места и, выкинув уже давно потухший окурок в пепельницу, довольно неторопливым шагом покинул комнату.       — Он держится лучше, чем мне казалось, — без предупреждения начал Сэм, не успела за адвокатом захлопнуться дверь.       — Что?       — Разве этот ваш Стивен не его лучший друг?       Поворачиваюсь обратно к двери и опускаю плечи, осознавая, что всё это время сидела в едва ли не болезненном напряжении.       Честно говоря, не без причины.       «— Ну это просто праздник какой-то…       Я не успела подскочить от неожиданности — как сердце уже готово было выпрыгнуть из груди. Ровно настолько же, насколько мне было нечего скрывать, я не хотела, чтобы Нильсен узнал об этой записи.       А теперь он стоял напротив меня и крепко сжимал ладони, пока на лице не было ни единой морщинки, выдающей хоть какой-то гнев. Спустя не меньше двух минут взаимного оцепенения он без слов развернулся и направился прочь из комнаты.       Почти не помню, как оказалась рядом. Помню только, как встала между ним и выходом, уверенная, что не выпущу, пока не буду на двести процентов уверена, что Александр не наделает глупостей.       Но я не знала, не понимала, что сказать. Мы лишь упрямо смотрели друг на друга. А затем мягкая мужская ладонь коснулась моей щеки.       — Мы немного поболтаем, прокурор, — отстранённо объяснил, — ничего серьёзного.       Мне чудилось, что я слышу его сердце. Поэтому медленно подняла руку и коснулась рубашки. Так ведь и есть. Билось, как ненормальное.       Вот почему я уткнулась в его грудь лбом. Обняла, что хватило сил.       — Завтра…       Он покачал головой. Я могла это чувствовать, потому что он опёрся подбородком на мою голову.       — Нет, — едва слышно, — завтра не получится.       — Почему?       Александр не ответил.       Я закрыла глаза. Его сердце всё еще билось. Никак не хотело успокоиться. Мне было больно лишь слышать эти удары. Не могла и представить, что значило — их чувствовать.       Время тянулось мучительно медленно, будто под кожу вонзались иглы — одна за другой.       — Не говори Эшли, — попросил он.       — Не буду.       А потом Александр почему-то улыбнулся.       И эта его улыбка заставила осознать кое-что ещё.       До этого дня я не понимала, что должен чувствовать человек, когда видит, как тот, кто для него — целая жизнь, падает в пропасть.       Теперь этим человеком была я».       На следующий день всё прошло, словно случившегося и не было. И когда я осторожно уточнила у Нильсена, не хочет ли он с кем-то поделиться записью, чтобы послушать свежее мнение, адвокат лишь поправил пиджак и шутливо заметил, что у нас не так много кандидатов, если только я не нашла в каком-нибудь зоопарке братьев «нашего пушистого друга, имя которого, госпожа прокурор, вы почему то не можете назвать».       А теперь он ему ещё и кофе принёс едва ли не по первому требованию. Удивительное потепление в отношениях этих двоих.       Правда, поставив три чашки с напитком на стол, Нильсен всё-таки не удержался от едкого замечания в сторону офицера:       — А теперь надейся, что в ней нет чужой ДНК.       Затем он приторно улыбнулся в ответ на такой же счастливый вид со стороны Макото и воодушевлённо плюхнулся обратно на стул.       И всё-таки мужчины как дети.       Сэмюэль показательно глотнул кофе, не то демонстрируя собственное безразличие к услышанному, не то, наоборот, доказывая, что Нильсен бы ни за что в жизни не поступил так гадко, чтобы плюнуть в чей-то напиток.       — Предлагаю не ходить вокруг да около, а начать с самого первого эпизода, — сказал он, — ещё с того города или что там было, где этот, называемый Джексон, оставался с дочерью.       — Оберн, — почти на автомате поправляю, чувствуя приятную горечь от кофе.       Сэм щёлкает пальцами.       — Да, спасибо. Что нам вообще известно о том инциденте? Что ребёнок, судя по всему, пошёл гулять ночью в лес, а на утро уже нашли… кхм, тело. Конечно, для отца это большой удар, так и свихнуться можно, обвиняя всех вокруг, но…       — Но?       Макото нахмурился, поглаживая чашку. Едва ли не театрально. Будто желая, чтобы мы сами угадали его мысли. Однако, когда этого не случилось, он поджал губы и критично цокнул.       — Сейчас он говорит, что почти уверен, будто винить в смерти ребёнка нужно Стивена Янга. Опустим мысль, как он дошёл до этого вывода, но раз он каким-то образом к ней пришёл, значит, и раньше сомневался, будто дочь животные загрызли — а Стивен, помнится говорил, что там были дикие звери, причём то было обоюдное у города мнение. Вот и первое расхождение в их версиях, разве не так?       — Допустим.       Пока не понимаю, к чему ведёт Сэм. Это мы и без того знали.       — Но если бы он с самого начала не верил и не принял несчастный случай, то… Почему он не настоял на расследовании дела ещё в Оберне? Я готов списать первый год на шоковое состояние, но дело можно открыть когда угодно при наличии должных обоснований. Почему он не сделал этого?       Согласна. Я и раньше прогоняла эту мысль в голове, но никогда не задерживалась на ней слишком долго. Казалось, будто я уже притягиваю за уши несущественное.       Но теперь так думаю не только я.       А значит… Значит, не настолько она и глупая.       — Верно, — киваю, — как минимум до их случайной либо совсем неслучайной встречи в Балтиморе Джексон не был одержим местью конкретно в сторону Стива. Он словно копил долгие годы в себе эту ярость, но не знал, куда её выплеснуть. Так почему не запросил расследование?       Слышу, как довольно Александр щёлкнул пальцами.       — И я согласен, — скоро выпаливает он. — Что ж, настоящий лжец найден, можем расходи…       — Нильсен!       Уже почти поднявшись на месте, Александр послушно падает обратно.       — Ладно, — поднимает повыше ладони, — я всё ещё хочу зайти к Янгу и по-дружески сделать ему ручную ринопластику, но раз вы собираетесь мусолить эту тему до бесконечности, сначала дослушаю.       — К слову об этом, — вмешался Сэмюэль, — я ведь верно понимаю, что Стивен никогда не говорил об инциденте в Оберне? В том плане, что он и Джексон вообще знали друг друга до приезда последнего в Балтимор?       На лице Нильсена можно было буквально читать фразу «Наконец-то до тебя дошло».       — Ладно, — не получив ответа, но довольствуясь этим самым лицом, продолжил Сэм. — Тогда что он вообще говорил о своем детстве?       — Ничего? — издевательски протянул Александр и развёл руками.       Офицер скривился.       — Вы точно друзья?       В ответ адвокат запустил ладонь в волосы, яростно вытолкнув воздух из лёгких.       — А ты, когда в двенадцать лет с кем-то знакомился, тоже краткое резюме выпрашивал? — поднял он брови. — Напоминаю для несведущих, но очень желающих записаться в родственники к этому, кстати, человеку: Стива усыновили лет… в девять? Познакомились мы уже намного позже. Не то чтобы у нас был охренеть какой повод говорить когда-нибудь на эту тему.       И тут Макото хитро улыбнулся:       — Даже когда Джексон в Балтиморе объявился?       На больное ведь давит.       Было бы полным издевательством считать, что сам Нильсен сейчас не обременён теми же мыслями.       — Слушай, если бы меня в четырнадцать-пятнадцать лет поймали за школьным углом и чуть до смерти не задушили, я бы тоже не спешила распространяться, — роняю в их разборку зерно здравой мысли. — Это ещё ничего не доказывает.       Нильсен, буквально подтверждая, что ему тяжело сидится на одном и том же месте, поднялся и, как-то особо демонстративно откинув полы пиджака, прислонился к краю стола.       — Ладно, прокурор, — он ненадолго закрыл глаза, а после прокашлялся, — какие твои предложения? Потому что если наш пушистый офицер продолжит читать мои мысли с тем же упорством, я всё-таки одолжу у него Глок в качестве будущего аргумента для небольшой дискуссии с другом детства.       Провожу пальцами по поверхности стола, пытаясь отловить ускользающие мысли. Идея уже давно вертится в голове, но я всё никак не решусь её озвучить.       — Агата?       Подмечаю замерший взгляд Сэма и задерживаю ладони на месте.       — Меня тоже это смущает, — более уверенно, чем планировала, выпаливаю в тот же момент. — Сэмюэль абсолютно прав. Странно, что мы не догадались до этого и раньше.       — Что прости?       — Есть вещь, которая меня действительно интересует, — идея приходит до того внезапно, что я поднимаюсь с места и начинаю расхаживать по комнате.       — Да, это мы уже услышали, — с невиданным для него спокойствием и терпением замечает адвокат. — А подробности будут?       Останавливаюсь. Вспоминаю, прокручиваю в голове недавнее признание Стивена. Словно кальку накладываю на речь Джексона из видео. Ищу пробелы.       — В истории обоих вообще ни черта не сходится, разве нет? Нильсен, ты же сам говорил что эта девочка, Лиззи Рой, зашла в дом Джексона добровольно. Что он пригласил её или как там...       Адвокат тут же махнул рукой.       — Не совсем. Если откровенно, я не видел... Короче, дверь открылась, и всё. Дальше она зашла. Кто конкретно эту дверь открыл — я понятия не имею. Мне казалось, что Джексон. Неудивительно, почему Янг активно поддержал догадки.       Ладно. Тоже неплохо.       — Неважно. В любом случае мы точно знаем, что ещё в самом начале Джексон не запросил расследования, не обвинял никого из жителей Оберна, в том числе отца Стива или его самого. Он сам сказал, что идея обвинить Янга пришла к нему в голову, и тут я подчеркну: только после того как он уже увидел его в Балтиморе. Причём, если я не ошибаюсь, Стив нам вообще другую версию их первой встречи пересказал. Сейчас неважно, какая из них верная — кто-то точно врёт, а правды мы уже не узнаем. Но здесь меня напрягает в первую очередь то, что Джексон говорит нам чётко и ясно: он стал одержим идеей мести Янгу лишь после того, как встретил его подростком. Почему? И почему ему настолько сильно требовалось, чтобы Стивен именно признался? Если Джексон и без того был уверен в своей правоте — а он был уверен, мать вашу — почему просто не избавился от Стива? К чему это всё? Зачем ещё и признание?       Нильсен скривился и выдохнул. Теперь он тоже встал, но вместо того чтобы, как я, ходить по комнате, сложил руки и зачем-то постучал носком ботинка по стулу.       — Я понимаю твои мысли, прокурор, но всё-таки не слишком ли это оправдывает нестыковки в рассказе самого братца Янга?       — Может быть, — неосознанно хватаю Александра за руку, — но мне это всё ужасно покоя не даёт. Должна же быть причина, почему он не начал это расследование?       Нильсен покачал головой.       — Он мог просто … — Уже почти придумав оправдание тому, кого ещё недавно сам обвинял, адвокат осёкся на полуслове, едва заметил мой взгляд. — Ладно, сдаюсь. Я не знаю. Я бы точно так просто это всё не оставил, согласен.       Сэмюэль, наблюдавший наше маловнятное препирательство, утомлённо сполз по столу и взъерошил волосы.       — Вы, двое, — вымучено протянул он, — можете говорить понятно для всех присутствующих, пожалуйста? Что не так с этим самым признанием?       — А то, — вижу, что в глазах адвоката всё ещё светит большое такое сомнение, поэтому поворачиваюсь в сторону Макото, — что у Джексона могла быть реальная причина, почему он столь сильно хотел заполучить именно добровольное подтверждение вины от кого-то другого.       Сжимаю под пальцами ладонь Нильсена, чтобы набраться уверенности в том, что собираюсь сейчас сказать.       — Уж не собственную ли совесть он таким образом пытался обелить?