Ты мне нравишься, Юнги-хён.

/вся история из записей в дневнике/. Jimin's pov. Когда начинаешь осознавать, каким же дураком ты оказался, раз умудрился влюбиться в лучшего друга, который является ярым гомофобом и геев не подпускает к себе даже на километр близко, все истории о бабочках в животе со счастливым концом начинают казаться глупой сказкой, выдуманной трехлетними детьми, чтобы верить во что-то лучшее, во что-то хорошее, которой, блять, никогда не было и не будет в нашем мире. Мир навсегда останется гнилой землей, кишащий голодными змеями, которые только и хотят, что высосать из тебя все живое, заставить окунутся в свою депрессию и не выходить из нее до конца своей дерьмовой жизни. В тот роковой день, когда я решил сделать то, о чем я сожалею до сих пор, к сведению прошло уже 3 года и все эти 3 года с ним я ни разу не общался ни по вайберу, как раньше, ни по фейс-тайму, все шло не так, как обычно. Еще с самого утра мне судьба подсказывала, говорила «чувак, не стоит, молчи и засунь свои чувства себе в жопу. Поверь, тебе же лучше будет». А все из-за чего? Из-за того, что я ночью на тот день думал о том, что обязательно признаюсь ему и буду с ним в дальнейшем обязательно счастлив, и плевать, что он — гомофоб и однажды мне по лицу зарядил кулаком за то, что я излишне по гейски пошутил. Серьезно, почему я был таким наивным? Хотя чего был то, я сейчас наивный и живу с розовыми очками, каждый час проверяя свой телефон на новое сообщение от него с просьбой встретится и поговорить, словно параноик какой-то или помешанный. Называйте мне так, как хотите. Мне совершенно плевать, честно говоря, на чужое мнение. Не плевать только на него. Так, со своими мыслями я вновь ушел от темы. В общем, как всегда и я опять собираюсь это делать, потому что в голову начали лезть мысли, которые очень хотелось бы озвучить. Но делать я это буду по ходу своей записи и плюсом ко всему добавлять еще много чего другого, чтобы попытаться разрядить обстановку и немножко привести мысли в порядок. 19.04.2020. Школа встретила меня закрытыми дверями. Конечно, стал бы кто меня дожидаться, тем более наш охранник, опоздавшего на полтора часа. А чего вы хотели? Я говорил, что этот день у меня не задался с самого утра: я проспал; не успел приготовить себе ланч, потому что не ем в столовой из-за огромного скопления народа по переменам; потом сломалась молния на моем повседневном рюкзаке и мне пришлось искать другой рюкзак, к слову, позапрошлогодний, который был где-то в дальнем углу балкона (если кто-то не складывает весь свой ненужный хлам из дома на балкон — я знать не хочу этого человека), с горем пополам я ее нашел, не представляете, каких усилий мне это стоило; потом сломался лифт и мне пришлось спускаться с 36 этажа вниз пешком, а потом еще и ждать, пока мне разблокирует дверь чувак с ресепшена (к слову, по какой-то необъяснимой причине его не было на рабочем месте); автобус задерживался и я простоял на остановке точно не знаю, сколько времени, но точно знаю, что ноги мои были ватными и дрожали от страха. Я совершенно не боюсь учителей, нет. Тут дело в другом. Родители. Я очень боюсь своих предков, не знаю, почему. Хотя нет, вру. Знаю. Я боюсь их разочаровать. Они — единственные люди, на чье мнение мне никогда не было плевать. С горем пополам, они приняли мою ориентацию (о да, я — гей), но после этого папа стал посматривать на меня странно. В основном он делал вид, что все как обычно. Мать была совершенно спокойной, она придерживалась правильного мнения, что ориентацию никто не выбирает и это естественный отбор. Вообще, школу я никогда не прогуливал, даже по уважительным причинам. Да что там говорить, я даже не опаздывал никогда. Потому первое опоздание в конце 11 класса, да еще и на такое длительно время, точно не заставит родителей гладить меня по голове и приговаривать ласково «какой ты молодец, сынок». Они мне никогда даже за хорошие баллы на экзаменах в конце каждого года такого не говорили. В конце концов, показав в дверном проеме свою недовольную рожу, охранник все же отварил мне дверь, грубо выпалив о том, что я опоздал и меня поведут к директору. Но на это мне было, честно, плевать. Главное, чтобы папа или мать не узнали, вот тогда я точно лишусь своей жизни. Когда я вошел в класс, учителя английского не было и это был единственный момент, где мне действительно повезло. Ее вообще с начала урока не было, потому я со спокойной душой мог пройти в класс и без страха быть спаленным родителям сидеть и валять дурака вместе со своим лучшим другом. Тем самым. Это ему я хотел признаться в чувствах. Я не боюсь. И не боялся тогда, ведь я жил с нацепленными розовыми очками, которые явно были больше меня всего. А сейчас я просто знаю, что не рассказывал бы об этом ему. Как легко я об этом говорю, сидя сейчас за своим столом в офисе и рассказывая события трехлетней давности. Он ржал с каких-то видосов из тик тока, которые ему показывали пацаны из задних парт. Когда я подсел на свое место, к нему, он обратил на меня свое внимание и стал эти видео показывать и мне. Но я особо не запомнил, что там было, потому что это не столь важное событие было, которому стоило уделить должное внимание. Совершенно нет. Я помню, что не смеялся с них, потому что не до этого было. — Эй, брат, чо с тобой? — Юнги ладонью ударил меня по плечу, таким образом пытаясь меня подбодрить, а меня всего передернуло. Я всю ночь придумывал то, как признаюсь ему в своих давних чувствах, как он мне улыбнется, поцелует и предложит мне встречаться. Вот скажите мне, только честно, я идиот? Конечно! Как можно было о таком не только думать и мечтать, но и ожидать с колотящимся сердцем и теплом, разливающимся по всему телу, в ожидании времени, когда мы как обычно после последнего урока выйдем на балкон и будем там курить, не желая так быстро возвращаться домой. Я всю ночь лежал и как придурок улыбался, слушая стук весеннего дождя о свой карниз. А он? «Брат». Да я блять брат для него! Але, Пак Чимин, чем ты дальше думать то вообще будешь? Уже после этого обращение у тебя в голове должен был загореться красный стоп-сигнал. Дальше ничего интересного не происходило. На вопрос я ничего не ответил, решил промолчать, немножко подав губы. А Юнги слишком хорошо меня знает для того, чтобы докапываться до меня дальше, потому сразу же поспешил отстать и решил заняться своими делами за учебниками по физике. Он обожал физику просто всей душой. Из нашего класса Юнги — единственный, кто шарит в физике лучше бога, серьезно говорю. А может, я его просто снова сейчас идеализирую. Мои чувства все еще не погасли. Это я так, для справки. К директору я так и не пошел, потому что всем было до фонаря на мое опоздание, кроме, естественно охранника, который целый учебный день косо на меня смотрел. С Юнги мы разошлись, снова договорившись встретится на крыше, перед его походом в столовую. Он всегда ел перед уходом домой, не желая у себя видится лишний раз с родителями и желая провести весь день в своей комнате. Его семью нельзя было назвать благополучной. Папа его вечно пьет, а мать не знает, что с этим делать, но и развестись с ним она никак не может. Юнги вечно меня пилил вопросами о том, какого хрена они никак не разведутся. А я ответить ничего на это не мог чисто из-за того, что…просто не знал, что ответить. Я ничего не поел тогда, потому что, как я написал выше, у меня не было с собой еды в контейнере, да и аппетита у меня особо не было. Мне казалось, что если я поем — решусь сделать ровным счетом ничего. Меня просто вывернет от переполняемых эмоций, которые были… ПОЛОЖИТЕЛЬНЫМИ. Я с довольно оптимистичным настроением вышел на крышу и, подойдя к самому краю, облокотился о перилла. Я любил это место. Здесь казалось, что весь этот район у тебя на ладони. Через пару минут с громким хлопком железной двери, в мое пространство вышел и Юнги, уже по пути закуривая кент. Что-то случилось. По его роже недовольной видно. Он не отвечал на мой вопрос «что случилось» ровно до того момента, пока окурки погасшего табака не перевалили число 4. Он просто брал одну, докуривал, выбрасывал и брал новую. И так много раз. Как его легкие все еще работали, вот это меня поражало. Из-за чего ему так снесло его башню? Интересный вопрос. И я до сих пор не знаю на него ответа, как бы странно не звучало. Он мне не сказал тогда причину этого своего поведения. Зато озвучил кое-что другое, пытаясь немного забыть то, что произошло недавно. Юнги начал рассказывать историю однодневной давности о том, как видел двоих целующихся парней в парке у реки Хан. Что он делал в моем районе — вот что мне сейчас интересно, если он жил в другом конце Сеула. — Как этих педиков вообще земля носит? Всех перестрелять нахуй, индивиды, не имеющие право на свое жалкое существование. — фыркнул он тогда. А я, как всегда в общем-то, не обратил никакого внимания на очередные его фразочки, переполненные ненавистью к людям, что предпочитают свой пол, а не противоположный. Как мне вообще угораздило в него влюбиться? — Ты прекрасен, даже когда ненавидишь весь мир. — выпалил я тогда, совершенно не думая о том, что вообще несу. Да, это действительно прозвучало так, будто я наивная маленькая школьница, влюбившаяся в старшеклассника, у которого уже есть водительские права и крутая тачка, на которой он каждый божий день приезжает в школу вместе со своими друзьями. Ирония в том, что у Юнги этого всего не было, да и одногодки мы. Он старше меня всего на месяц, но мне это не мешало никак называть его хеном. Он криво усмехнулся, посмотрев на меня странным взглядом, в котором зарождалось некое новое чувство, которое тогда мне еще не было известно. — Так сказал, будто ты из голубых. Хотя чо, встретил бы я тебя в этом возрасте, так бы и подумал. Слишком смазливая у тебя рожа. Сказал бы он мне это сегодня прямо сейчас, я бы очень расстроился и разочаровался. Но тогда мне было плевать, потому что я зациклен был на другом. — Ты мне нравишься, Юнги-хен. Я сказал это и стал ожидать ответа. Мой инстинкт самосохранения я как-то умудрился тогда отключить, раз каким-то совсем не божеским образом я так просто и без особого труда выдал все, что во мне копилось годами. Просто 4 слова. Они передали тогда все. Все чувства эмоции и мысли. Но ответа от Юнги я не получил. По крайней мере такого, которого я ожидал и которого так мечтал получить в своих снах и дурацких мечтах. Все-таки мечта и реальность — две совершенно разные вещи, пусть хоть где-то и пересекающиеся. Но не у меня точно. Не пересекаются вообще. — Нихуя себе! — послышались голоса сзади. Как раз в этот момент решили на балкон выйти те самые пацаны, с которыми Юнги угорал перед моим приходом в школу. Что они тогда вообще там забыли? Понятия не имею. В душе не шатаю, чего они хотели. Возможно, того же, что и Юнги. Просто покурить и таким образом на время избавится от всех навалившихся личных проблем или липких неприятных чувств, переполняющих всю душу и все сердце. — Эй, Пак Чимин. Так ты у нас голубенький? — издевательским тоном провопил второй, сразу же подлетая ко мне и, хватая за воротник гладко выглаженной рубашки, разворачивая лицом к себе. Я смотрел на своего друга и все еще ожидал от него ответа или действий. Вообще я до сих пор не понимаю такого прикола: люди оскорбляют человека за его индивидуальность, за то, что он не похож на них и выделяется из общей серой массы. Да, пусть он голубой, да хоть блять розовый, вам какая чертова разница, стремные вы людишки? Вам есть дело до того, кого и как трахает человек? Лучше сами себе партнера найдите, а потом лезьте в чужую личную жизнь, в которой вас и так и так ждать никто не будет с распростертыми объятиями. Личная жизнь на то она и личная, чтобы в нее никто со своим никому нахрен не всратым мнением не лез. Когда уже люди поймут, что все будет не так, как хотят они, а как хотят сам человек, который лишь сам хозяин своей жизни. В то время, как я ожидал хоть какой-то защиты от Юнги, все, что сделал он — это оттолкнул Тэяна и сам встал на его место — передо мной, сильно сжимавшего злобно горловину моей рубашки. — Чо ты блять щас высрал? — я совершенно, как слепой котенок, не замечал его взгляда, горевший адским пламенем. Я был более, чем уверен, что он вот сейчас примет мои чувства и мы, как в самых слащавых сказках про любовь, останемся вместе. Думал я так ровно до тех пор, пока она не задал этот вопрос повторно и снова не услышал ответ. Я вполне влюбленным взглядом наивной дурочки смотрел на него. Он изо всех сил ударил меня кулаком по скуле. Я отлетел от него, падая с глухим грохотом на бетонный пол. Вот чего-чего, а этого я тогда совершенно не ожидал. Не успел я до конца прийти в себя от шока, как он вновь поднял меня на ноги, держа за рубашку, которая держалась на моем теле из последних сил из-за давления его рук. — Ты мне нравишься, Юнги-хен. — я повторил это уже более неуверенным и дрожащим голосом. Именно в этот момент до меня начала доходить сущность всего происходящего. Взаимности мне не видать и это очень сильно разбивало мне сердце. Его злобный взгляд, который с каждой секундой переполнялся ненавистью ко мне и осуждением таких, как я. Это было хуже любой пытки, смотреть и осознавать, как предмет твоего дикого обожания начинает тебя осуждать за то, кто ты есть. — Блять, нахуя ты это сказал опять?! Ты не мог соврать блять, Чимин?! — Юнги начал изо всех сил трясти меня за все, что только можно, будто пытаясь привести меня в чувства. Ясное дело, ему тоже было больно. Больно от того, что я всегда был не тем, кем казался на первый взгляд. Видите? Я его сейчас оправдываю и идеализирую. Снова. Он всеми своими действиями и словами будто себя в первую очередь переубедить, что все это обманка. Все это неправда. Но, к огромному сожалению, все более чем реально. И осознание этого терзало сердце не только мне. Он ударил меня снова. Потом опять. Потом еще. И так ровно до того момента, пока он почти не выбил из меня все живое. А я продолжал его любить и продолжаю до сих пор, несмотря на то, что после того случая на крыше он так и не перезвонил мне ни разу. А сам я позвонить ему никак не могу решиться. Юнги вместе с теми парнями изо всех сил колотили меня руками, ногами. Били по груди, животу, по лицу. На следующий день синяки у меня были везде и я просто не пошел в школу. Не захотел. Родители долго выпытывали у меня все произошедшее, все происхождение каждого синяка на моем теле, а папа метался по моей комнате и кричал, что каждого сотрет в порошок, кто посмел ко мне прикоснуться в тот злополучный день. На крыше. На лицо мое, которое Юнги назвал смазливым, смотреть было невозможно. Все было в ранах, кровавых подтеках и больших синяках. Я из дома не выходил вообще. Не было ни сил, ни желания. Перешел постепенно на домашнее обучение, занимался 24 на 7 и сдал экзамены в резервные дни, лишь бы не видится с ним и не видеть осуждающий взгляд на себе, полный ненависти. Сдал все на отлично, ни единой ошибки, что удивило меня очень сильно. И тогда родители впервые похвалили меня. Я не помню, как я справлялся со всем этим грузом, что оставил после себя Юнги, но помню, что слез пролил я достаточно. Я не знаю, как я дошел до того, что сейчас я просто сижу за своим рабочим столом в своем теплом кабинете и просто пишу все свои мысли, совершенно их не стесняясь и даже слезинки не роняя. Этот метод мне порекомендовал психолог. Сказала, что поможет от тяжелых мыслей, которые привели меня к депрессии, поможет постепенно открыться и другим. Это мало вероятно, конечно. Не люблю открываться людям. Не заслужили они этого. С Юнги мы так больше ни разу и не пересекались. the end of Jimin's pov. Циферблат часов тихонько приблизился к шести вечера, что обозначало конец этого рабочего дня. Чимин выключил компьютер, перед этим сохранив напечатанный документ с каким-то очередным отчетом, закрыл свой блокнот, только что заполненный. Он был маленький и на эту запись лишь одноразовой. У входа в здание высокого офиса он остановился рядом с мусоркой. Пак думал, стоит ли ему выбросить это. И удастся ли вместе с этим выбросить в эту гребаную мусорку все чувства, все эмоции и все переживания за любимого человека, которого, как ему кажется, он стал по-немногу отпускать. Парень искренне надеется, что удастся. Именно поэтому, недолго думая, он все же выбросил маленький синий блокнот от брауберг и пошел прочь с этого места, держа путь домой, мечтая сейчас только о горячем шоколаде и вечере за просмотром фильма в объятиях мамы и ворчащего папы, который будет готовить им попкорн. Чимин совершенно не задумывался над тем, что за ним может кто-то следить на данный момент. Не думал, что когда он уйдет, с мусорки достанут его блокнот и станут читать. Станет читать тот человек, который виновник всего произошедшего. Станет читать человек, которому так совестно за свои поступки и слова. За каждый свой удар. За каждый синяк на теле некогда лучшего друга. Его слишком измучило чувство вины.