Ты мне нравишься, Юнги-хён.

      the pov of Park Jimin.       23.06.2023.       Знаете, вот нихрена это уже, блять, не смешно. Знаете, с какими словами он заявился ко мне домой спустя три года молчания?       — Ты сам виноват.       Но давайте обо всем по порядку.       Начнём с того, что все это произошло буквально вчера и мой мозг до сих пор отказывается должным образом воспринимать всю получившую информацию. Я готов уши заткнуть чем угодно, лишь бы не слышать тех слов, что мне наговорил Юнги вчера. Но они эхом отдаются в моем сознании, и я ничего не могу с этим сделать. Он пришёл, раскромсал уже затянувшиеся раны, сделал новые и просто ушёл, громко хлопнув дверью.       Родителей не было дома, они на тот момент были на работе, а я взял свой первый выходной за две недели беспрерывной работы и делал себе бабл ти, чтобы вместе с ним расслабиться и посмотреть «Гнев человеческий» со Стэтхемом в главной роли. Обожаю этого актёра всей душой своей, но сейчас не об этом. Перемешивая в миске уже густющие топиокки, я услышал звонок в дверь. До прихода родителей оставалось три часа, но звонку я не удивился все равно, ведь в это время должен был прийти курьер и принести мне заказанный салат «Цезарь». Я пошёл открывать в фартуке, измазанный в зелёной жидкости для чая и сиропом, оставив миску с топиокки на столешнице на кухне. В принципе, правильно сделал, если бы я придержался правил: не останавливаясь помешивать до полного загущения, — как только я открыл дверь, я бы выронил их и о бабл ти можно было бы смело забыть.       — Привет. Я зайду?       Вид его был ужасно потрепанный, глаза грустные, плечи опущенные, а одет он был не дорого, но и не богато. Меня поразил его приход, тронул, честно говоря, до глубины души, я не мог оторвать от него удивлённого взгляда и так бы и простоял на месте, наверное, очень долго, не смея произнести и слова от страха, что он сейчас исправится, пока из прострации меня не вывел пришедший курьер.       — Извините, а кто из вас Пак Чимин?       Званый гость стоял за незваным и покорно ждал ответа, не зная, кому протянуть бумаги для подписи с ручкой и пакет с заказом.       — Я.       Я сам ужаснулся от своего охрипшего от волнения голоса и дрожащими руками сделал все, что следовало, пока Юнги стоял на месте и следил внимательно за каждым моим движением, будто пытаясь уловить что-то для себя.       — Проходи, — немного отступив в сторону, я все же его пустил в свой дом, прикрывая за ним дверь и идя примиком на кухню. Он пошёл за мной, разувшись и сняв с себя куртку.       Юнги упрямо молчал, в упор смотря все это время на меня. Я спиной своей чувствовал его пристальный взгляд, и не мог поверить, что он сейчас сидит на моей кухне и чего-то ждёт от меня. Мои руки дрожали, я не мог ничего спокойно сделать, даже банально перемешивать шарики в миске для бабл ти. В моей голове проигрывались все события трёхлетней давности, где я признаюсь Юнги в симпатии, а он в ответ на это начинает меня жестоко избивать со своими дружками с задних парт. Тело снова заболело, как будто синяки и не проходили никогда, и только тогда я понял, как же сильно я его боюсь. Боюсь его разозлить, боюсь снова нарваться на избиения. Я это понял только тогда, когда уже пустил его в свою квартиру, когда позволил ему пройти в свое личное пространство, когда позволил засесть на кухне и следить за моими передвижениями.       — Прости меня, — вырвалось из моей груди, как только я устал терпеть эту молчаливость. Мне становилось так неприятно, так страшно в этой гробовой тишине, и я ничего не мог с собой поделать. Моё сердцебиение зашкаливало, явно превышало норму, и Юнги, наверняка, тоже чётко её слышал, ведь сердце стучало слишком громко, а в комнате было слишком тихо.       Я осознаю сейчас, что просить у него прощения было самым глупым моим поступком. Извинятся должен был только он, и никто более. Он испортил мою жизнь, он оставил кучу синяков и ссадин на моем теле. Именно с его синяками на лице я шёл сдавать экзамены. Из-за них на меня странно косились все, с кем я встречался на пути. Из-за них надзиратель в аудитории не сводил с меня своих глаз, благодаря чему сосредоточиться на своих заданиях было намного-намного труднее. Он испортил мне весь тот период в жизни любого человека, называемый студенчнским, который должен был быть самым лучшим, самым весёлым и самым незабываемым. Хотя бы с последним пунктом я соглашусь. Эти моменты действительно стали незабываемыми. В то время, как остальные ребята весело проводили время: влюблялись, встречались, гуляли, тусили, не сидели ни минуты на месте, вечно были на встречах с одногруппниками и бывшими одноклассниками, — я сидел дома, обрабатывал синяки, раны и кровавые подтеки, бегал по психологам и боролся с депрессией, а в свободное от этого время учился на заочке и приходил лишь сдавать сессии и курсовые, а потом, в последний год, и на защиту диплома, где впервые встретил своих, ошеломленных моим приходом, одногруппников.       — За что?       Знал бы я сам ответ на этот вопрос, Юнги. Истинный ответ адекватного и здравомыслящего человека, а не такого побитого жизнью и испуганного, как я, я бы с радостью дал тебе ответ, но пока что я готов одарить тебя лишь своим молчанием. Но вчера на этот вопрос я ответил совершенно другое:       — За то, что оказался не тем, за кого ты меня принимал.       — Я не просил тебя в меня влюбляться, хотя, признаюсь честно, то, что я с тобой сделал было ужасно с моей стороны. Я пришёл лишь сказать, что мне очень жаль за себя, за прошлого себя. Ты был этого не достоин, — вздохнул Юнги и стал ковырять ногтем ткань своих джинсов.       У меня вздрогнуло все тело от его слов. Меня, будто, парализовало. Частично, я все ещё не мог тогда поверить в его неожиданный приход. Да что тогда, я даже сейчас не особо уверен, что все это было наяву.       Я поджал свои губы и развернулся лицом к Юнги, оставляя всю посуду на столешнице, чтобы лишний раз не маячила перед глазами и не выводила из себя.       — Скажи мне, — тихо выдал я, — от того, что ты узнал о моей ориентации, я стал плохим человеком? Я стал кем-то другим? Из-за того, что ты узнал, что я чёртов гей, я стал тем, над кем могут вершить правосудие, кого могут посадить на пожизненное?       — Ты знаешь моё мнение на этот счёт, и я его не поменяю, — грубо перебил меня Юнги. Это было не все, что я тогда хотел сказать, но успел произнести вышесказанное, и на том спасибо.       Юнги мало задумался о смысле произнесенного мной, если задумался вообще. Он — гомофоб, и от себя таких, как я, держит на расстоянии, чтобы не калечить лишний раз.       — Я просто не люблю пи… — встрепенулся Мин, — геев, — но быстро исправился.       Моя голова опустилась вниз от непередаваемых болезненных эмоций, чувств и ощущений где-то там внутри. Буквально недавно я был совершенно уверен в том, что если я все-таки встречусь с Юнги лицом к лицу и стану с ним вести диалог, я смогу это пережить с холодным разумом и без особых шатких последствий, но вчера я понял, что этому не бывать. Место боли, как я думал, уже не осталось, слезы высохли, но, как оказалось, нет. Осталось и еще очень много, как еще не пережитой второй волны боли, так и слез.       Что я такого сделал постыдного в прошлой жизни, если в этой мне суждено вечно страдать? Я что, был ведьмой и меня сожгли на костре?       — Ты пришел сюда, чтобы мне нотации читать, обвинять во всех смертных грехах и снова делать больно? Юнги, пошел вон отсюда, если это действительно так, а если нет — говори, что хотел и все равно уходи. Не хочу, чтобы ты валялся в коме, ведь совсем скоро папа придет домой, — серьезно отчеканил я, взяв себя в руки и со всей строгостью посмотрев на своего собеседника. Сказал я тогда правду лишь частично. Папа прийти должен был еще очень не скоро, а вот в случае, что Юнги будет валяться в коме — я сказал правду. Я просто хотел, чтобы он ушел и не делал мне больно, я уже так ее натерпелся, что хватит на три следующих жизни, не считая эту.       — Я пришел извиниться за то, что избил тебя, а потом не позвонил. Поверь, Пак, меня слишком измучило чувство вины за все эти три года, что мы с тобой не общались, но, как я понял сейчас, я пришел зря, — фыркнул Юнги, вставая со своего места, перед этим демонстративно громко хлопнув ладонями по своим коленям, от чего я вздрогнул, а потом зажмурился, понимая, что рушу свой образ недоступного разгильдяя, которому на все при все фиолетово.       Я взял в свои легкие как можно больше воздуха, а потом громко выдохнул. Он пытался мной манипулировать? Этот вопрос, как и многие другие, все еще остаются без ответов.       — Если ты пытаешься всю вину перекинуть на меня — у тебя получается очень и очень плохо. Я уже извинился перед тобой, хотя и того не должен был делать.       Юнги сжал свою правую ладонь в кулак. Неужели снова ударит?       — Запомни, Пак. Ты сам во всем виноват, — фыркнул Юнги, а я впал в очередную за этот вечер прострацию. Но как только я из нее вышел… Нет, неверно. Я вышел из нее благодаря громкого хлопка входной двери.       Юнги ушел.       Разговор не состоялся. Состоялся, но, видимо, не совсем так, как он хотел того изначально.       Я поджал свои губы и, подняв свою голову к потолку, стал промаргивать слезы, которые так и просились наружу, а когда немного успокоился, привел себя, свои мысли и дыхание в порядок, мой взгляд упал на стол: там лежал небольшой синий блокнот от брауберг, на котором я недавно писал историю о том, как признавался Юнги в симпатии. Словно не зная всего этого, я стал пролистывать небольшие странички, вчитываясь в свой корявый почерк и снова освежая ту полку памяти, которая запылилась, покрылась паутинкой или которая затерялась в обширной карте памяти.       Как же все глупо получилось. А вчерашняя ситуация оказалась еще глупее. Не стоило мне впускать его. Снова таранить свое сердце, раны на которой стали снова кровоточить, снова открылись. Не стоило мне изначально пускать его так близко в свою душу, давать ему ключ от своего сердца, которое он беспощадно выкинул в горящий котел беспощадной своей гомофобии.       Конечно, в каких-то моментах можно понять и его. Но далеко не во всех.       Ну что ж, завтра начнется новая жизнь. Я себе это обещаю. И в ней уже не будет место моим старым переживаниям, там не будет место такой боли, которую я испытывал ранее, там не будет такого количества слез, а самое главное — там не будет Юнги. Уж это я себе обещаю. Я смогу быть счастлив и без него. В принципе, прелести жизни заключаются не только в поиске жизненного партнера.       И ты, мой дорогой читатель, если нашел этот дневник, поверь… Жизнь не заканчивается на одном придурке. Долбоебов много, а твоя нервная система одна и ее на всех не хватит.