1. Первые шаги.
«Однажды я, Чжуан Чжоу, увидел себя во сне бабочкой — счастливой бабочкой, которая порхала среди цветков в свое удовольствие и вовсе не знала, что она — Чжуан Чжоу. Внезапно я проснулся и увидел, что я — Чжуан Чжоу. И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он — бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она — Чжуан Чжоу. А ведь между Чжуан Чжоу и бабочкой, несомненно, есть различие.»
Из книги “Чжуан-цзы”, гл. 2 — "О том, как вещи друг друга уравновешивают"
Неизвестный, прибывший в больницу, скончался, не приходя в сознание в 05:35 утра. Не было ни родственников, ни друзей, что оплакали бы его безмолвный уход. Он так и остался неизвестным, пополнив собой статистику безымянной и совершенно обезличенной цифрой.
Всех привлекают таинственные истории, наполненные мистикой и самым настоящим волшебством. Да и как иначе? Людей испокон веков окружают всевозможные тайны и загадки, уходящие своими корнями в глубь самых древних и тёмных времён, когда ещё верилось, что в болотах живет водяной, а в лесах леший соседствует со страшной ведьмой. Сказки и мифы разных народов рассказывают нам о, казалось бы, невообразимых сверхъестественных событиях, многие из которых никак не соотносятся с реальными историческими и научными фактами. Не всегда стоит искать объяснение, либо смысл случившегося. Некоторые вещи лучше принимать, как данность, какими бы фантастическими они ни казались. Ведь искать так называемую «правду» себе дороже. Как известно, любопытство сгубило не одну кошку — так… к чему испытывать судьбу? Скажи Диме, чье имя рассыпалось пеплом в безвестии, кто-то еще до того, как его привезли в больницу, как именно сложится его жизнь дальше, юноша бы одарил этого глупого человека нечитаемым взглядом, а после для верности ещё бы пальцем у виска покрутил, может быть, даже разразился бы целой лекцией на тему невозможности подобного. Когда все это началось? Наверное, правильным ответом будет… «с того момента, когда его оглушил автомобильный гудок, а после был сильный удар и темнота». Но это не совсем так. Хотя тут, пожалуй, сам вопрос не совсем верен. Когда все пошло не так, неправильно? Да, так точнее. Ближе к сути. Казалось, что все началось гораздо раньше, чем это можно было заметить, от того юноша и не обратил внимание, и все пришло к тому, что происходило прямо сейчас, как к некому закономерному итогу той цепочки событий, которую толком даже не удавалось отследить, разобрать ту на звенья и все понять хотя бы для самого себя. Но обо всем по порядку…________________________________
Все случилось в Личунь. Когда весна только-только начинает отстаивать свои права, когда робко, дрожащим голосом заявляет о своих правах в неминуемой схватке с владыкой Дахань — в это время она ещё напоминает совершенно продрогшего ребёнка с влажным и холодным носом, который вот-вот чихнёт, а потом ещё и ещё, чувствуя себя чужим среди всего этого холода и снегов. Но не стоит недооценивать этого «младенца», ибо растёт он не по дням, а по часам, и победа его предопределена, как восход солнца после самой тёмной ночи. Да, это произошло в Личунь, когда зима, подобно старому, ворчливому монарху, медленно и неохотно уступала свой трон юной, дерзкой наследнице, осыпая её напоследок колкими снежинками и ледяным презрением. — Вы слышали? — Что? — Покушение! На юного князя Сяоцзина напали! Едва солнце успело оплакать вчерашний день, как весть, словно огненный смерч, пронеслась по окрестностям, пожирая тишину и покой. От мраморных чертогов, где придворные змеи плели свои интриги, до зловонных трущоб, где голодные вороны клевали обглоданные кости слухов — везде бурлило людское море, вздымая пену пересудов. «Люди всегда жаждали зрелищ, а трагедий — еще больше» — гласит старая мудрость, и в ней горькая истина. Ведь нет забавы слаще, чем упиваться чужими триумфами и поражениями, щедро приправляя их домыслами и злорадством. — Правда что-ли?! — Да враньё это все! Не может такого быть! И в этом неверии не было ничего странного. Семья Короля, словно монолит из звездной пыли, возвышалась над остальным людом, колоссом. Никто и помыслить не мог, чтобы хотя бы посмотреть в сторону старшего и младшего принцев, не то, что покуситься на их жизнь, хотя князя Сяоцзина и недолюбливали из-за высокомерного взгляда и скверного поведения. Но… Видимо, один безумец все же нашёлся. И лекари прямо сейчас, позабыв о семьях, не смыкая глаз и не жалея сил, отчаянно боролись за жизнь князя Сяоцзина, Ци Жуна. — Злые языки это все! Злые языки! Он всего несколько дней назад гулял по площади со своей служанкой! Откуда ж покушению было взяться? — Точно-точно! — Слушайте… а если несчастный случай, а? — Да нет же! Нет же! Говорю вам, это было покушение! Точно, покушение! — С чего ты взял-то? — У моего знакомого друг прислуживает во дворце. И там только о покушении и говорят! — И что там? Что? — Не томи! — Говорят… — устрашающая пауза. — Там был яд! — кто-то рядом охнул. — Ну, вот этого отравителя сейчас и ищут! Причём, все! От мала до велика! Ясно вам?! — А сам молодой господин? Он жив? — Да кто ж его знает-то? К нему кроме лекарей и членов семьи никого не пускают… Но слухи все равно ходят, да! — И что говорят? — Говорят, что он при смерти. Шансов на то, что выживет, нет почти… Даже в сознание так и не пришёл до сих пор вроде! — Что же творится-то, а… — Дела-а-а… — Что же теперь будет?.. Как уже говорилось ранее, люди всегда любили почесать языками вне зависимости от своего статуса, положения и достатка. Конечно, это пытались пресечь, но молва все равно неслась от человека к человеку, подгоняемая длинными языками. Кто-то обязательно скажет, что это они все из-за беспокойства за молодого господина — да, если их поймать прямо за длинный язык, они так и скажут обязательно, будут доказывать это с пеной у рта, приплетая в свои клятвы об искреннем и незамутненном беспокойстве даже самих Небожителей, если придётся. Вот только обращать внимание не только на громкие разговоры и разные там причитания, можно было услышать и шёпот. Он звучал со всех сторон, будто бы преследовал. Тихим шорохом таился будто бы в самих тенях, подбираясь ближе, под ткань одежд и дальше, чтобы раздвоенным шепчущим языком лизнуть чуть солоноватую кожу. — А знаете… и хорошо, что его отравили! — Тихо ты! А вдруг кто услышит? — И что? Я уверен, каждый второй сам бы его траванул, если б возможность представилась! — Не знаю-не знаю… Он все-таки ребёнок, да ещё и князь… — Князь, ага… Вот старший достойный наследник своего отца, а этот… — А я слышала, что он одного ребёнка избил на днях. Просто так, представляете?! — Вот вы, как хотите, а я считаю, что и поделом, что его отравили. Это все карма! Так что, если и умрет, никто жалеть не станет. — Верно-верно, поделом ему! — Туда и ему и дорога![Центральная равнина, королевство Сяньлэ, Императорский дворец]
Жарко. Так невыносимо жарко. Воздух настолько горячий, как будто сам плавился от этого жара — казалось, если вдохнёшь, он безжалостно обожжет легкие. Семилетнего Ци Жуна била лихорадочная дрожь, словно его тело стало полем битвы, где холод и жар вели неумолимую войну. Сознание вспыхивало короткими, мучительными зарницами, но разум, затуманенный лихорадкой, едва ли мог отличить явь от призрачных видений. Он был словно корабль, потерявший якорь в бушующем море, брошенный на волю стихии, не способный понять, где реальность, а где лишь зыбкие тени воспалённого воображения. Лекари бились за жизнь юного князя уже несколько дней. Сейчас же… Сейчас все стало только хуже, словно бы назло, надежда на то, что после очередного отвара все пройдет и наладится, испарялась, как капли воды на разгоряченных камнях. Воздух стал каким-то странным: вязким, даже тягучим. Вздохнуть каждый раз становилось все тяжелее. Казалось, что легкие горят. Больно. Жарко. Невозможно дышать. Еще мгновение, и возникало такое ощущение, что тело его воспламенится не хуже бумаги, объятое пламенем. Голова разрывалась на части. Желудок скрутило. Хотелось крикнуть, но голос будто бы пропал, лишая Ци Жуна не только возможности орать от боли, но даже хрипеть не получалось. Раздался странный булькающий звук. На языке ярко ощущался привкус железа. Ци Жун судорожно пытался сглотнуть или хотя бы закашляться. Но сил не было ни на что. Жизнь покинула юного князя — пожалуй, он сам не успел этом толком осознать. Капельки крови закапали на белоснежную простыню, просачиваясь из каждой поры его тела. Мгновение. Капли крови взметнулись вверх и на короткое мгновение застыли в воздухе, словно замерев во времени. Каждая из них словно светилась изнутри, как стая маленьких алых светлячков. Тело мальчика неестественно выгнулось до хруста. Жуткое зрелище. Сейчас он больше напоминал опустевшую тряпичную куклу, которой управлял сумасшедший марионеточник. Мертвое тело продолжило двигаться. Голова откинулась, а длинные черные волосы просто повторили ее движение. Рот его был распахнут, словно бы в безмолвном душераздирающем крике. Но ни один звук так и не сорвался с его губ. Тишина. Кровь, которая без движения застыла в воздухе, резким потоком хлынула внутрь, наполняя тело Ци Жуна. Неподвижные зрачки обсидиановых с зелёными отсветами глаз закатились, являя белоснежные белки. Мгновение. И все прекратилось. Тело выпрямилось. В тишине раздался щелчок, словно бы позвоночник снова встал на место. Переломанные кости стали постепенно срастаться. Веки опустились. Грудная клетка приподнялась, обозначая первый вдох мертвого тела. Через несколько секунд дыхание стало спокойным и размеренным. В покоях все так же было тихо. Создавалось такое ощущение, что мальчишка просто крепко и спокойно спал, словно и не было того ужаса, что охватил это юное тело не так давно.________________________________
[Центральная равнина, королевство Сяньлэ, Императорский дворец]
Ци Жун помнил, как это было.«Приходил в себя Дима медленно, тягуче и совершенно без желания разлеплять глаза. Голова казалась невероятно тяжелой, практически неподъемной.
Темно. Очень темно… Веки будто бы налились свинцом. Тело не слушалось.
Глубокий вдох. Выдох.
Казалось, в груди что-то оборвалось. Нет, все нормально. Только казалось. Еще одна неудачная попытка открыть глаза. Ничего не вышло.
Вдох. Выдох.
Дышать трудно. Воздух какой-то густой и вязкий. Тяжело. В груди опять что-то больно кольнуло. Кажется, вдох был слишком глубоким. Медленно, но получилось чуть приоткрыть глаза.
Вдох. Выдох.
Глаза болели. В легких что-то болезненно кололо. Кулаки сжались, тут же разжимаясь. Слабость. Тело слушалось неохотно.
Вдох. Выдох.
Снова безрассудная попытка открыть глаза. Резкая боль. Но веки все равно упрямо поднимались вверх. Тяжело. Больно.
Вдох. Выдох.
Глаза уже должны были привыкнуть к свету. Тело уже могло переносить боль. Дышать стало гораздо легче. Над головой незнакомый потолок. Где он?
Вдох. Выдох.
Силы постепенно начинали возвращаться. Тело слушалось лучше. Уже не больно. Не страшно. Жить можно.
Осторожный поворот головы в сторону. Перед глазами расплывчатые пятна. Предметы вокруг постепенно набирали четкость. Вокруг дорогая и старинная мебель, совершенно незнакомая — это точно не его комната.
Юноша попытался сесть и понял, что с его телом что-то не так. Оно было каким-то вялым и неповоротливым, а ещё стало словно бы меньше и легче. С трудом приняв сидячее положение, сначала растеряно, а потом с ужасом уставился на собственные руки. Точнее, не на свои, а определенно чьи-то чужие руки, которыми он почему-то мог шевелить, хоть и видел их впервые в жизни: кисти были узкие с длинными пальцами музыканта и, судя по размеру… детские.
Тело пробила дрожь — рождённая паникой и страхом.
Как он здесь оказался?
— С пробуждением, юный князь, — незнакомый голос заставил вздрогнуть. — Наконец-то вы очнулись!»
Да, голова тогда гудела. В глотке пересохло. Во рту было так погано, что не описать цензурными словами. В ушах стоял беспрерывный и раздражающий шум. В общем и целом, такое состояние обычно именуют достаточно емким на ощущения словом: «похмелье». И, судя по качеству и количеству испытываемого, юноша не просто напился накануне, но и заткнул за пояс всех алкоголиков своей охочей до выпивки страны. И как только жив остался после такого-то подвига? Непонятно. Конечно же, Дима не сразу понял, где оказался, кто этот напуганный старичок явно японской наружности, причём, с чётким монашеским флёром, и что вообще происходит. А когда стали появляться первые догадки, не поверил. Да и с чего бы ему верить? В конце концов, давно уже не был наивной школьником, да и в те годы, пусть и грезил о том, чтобы попасть в ту же любимую книгу, фильм, сериал или аниме, все равно понимал, что это невозможно — с годами подобная убеждённость не изменилась. Так что когда понимание только-только стало робко и неохотно подступать, первой мыслью стало то, что ему это все снится, что просто переутомился и все в таком духе — хотя бы правдоподобно. Понадобились определённые усилия — щипок, счёт собственных пальцев на руках дважды, иголка старичка, взявшего пару капель крови для каких-то своих изысканий — и время, правда, после вопросов: «где я?» и «что происходит?», старичок стал картинно заламывать руки, охать и неустанно твердить о какой-то своей ошибке, после которой все пошло не так, хотя «не так» — далеко не самое подходящее слово для описания сложившейся ситуации. Только потом пришли воспоминания о сигнальном гудке, слепящих фарах и болезненном ударе, от которого все померкло — но все слишком не четко, размыто. Именно после этого все пусть и с трудом, но сложилось, хотя верилось все равно слабо, ведь попаданчество, новая жизнь — слишком фантастично, чтобы поверить так просто, хотя в детстве вроде и фантазировал о чем-то подобном. И казалось бы… раз фантазии были, почему поверить так сложно? Просто юноша всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. Но была одна вещь, вера в которую у него сохранилась, несмотря на всю ту острозаточенную «приземленность», что тот в себе любовно взрастил. Во что же он верил? Нет, не в попаданчество. В то, что человек рождался либо под счастливой звездой, либо нет, и это преследовало его до конца дней. Умирать — неприятно. Это вполне можно выдать за общеизвестный факт. Однако мало тех, кто прошел через подобное и смог вернуться, чтобы поделиться впечатлениями. Дима оказался в числе таких вот «счастливчиков» слишком неожиданно для самого себя. Как уже говорилось ранее, Дима всегда держался подальше от суеверий, глупых верований и прочего, предпочитая твёрдо и прочно стоять обеими ногами на земле. И даже то, что он оказался в чьей-то выдуманной истории, никак не пошатнуло его веру — только если слегка. Вот только… было одно «но». И это «но» заключалось в том, в чьём теле парень оказался. Как выяснилось, «высшие силы» — если это, конечно, они забросили его сюда — имели своё особое чувство юмора. В чьём теле он оказался? В Ци Жуне. Казалось бы, что в этом такого? Это все-таки не Безликий Бай. К тому же, Ци Жун был по-своему талантливым, раз умудрился в глазах других стать «Непревзойдённым», хотя на деле таковым не являлся. Что же тогда не устраивало? Практически все. О нем не так уж и много известно. О чем после этого вообще можно было говорить? Дима даже не знал, как именно тот умер в итоге. Хотя, наверное, не стоило сбрасывать со счетов то, что парень этот самый канон знал не до конца. И от этого невольно становилось страшно…«Казалось бы, чего бояться? Не Безликий же явился по его душу, а просто обеспокоенный состоянием «юного князя» старичок, который, судя по всему, восстановлением этого самого состояния и занимался, так что, имел полное право волноваться за результат своих трудов. Да и Дима, пусть и оказался в теле ребёнка, но при этом все ещё тридцатилетний мужик. Однако внутри от страха все пружинило и звенело. Что же его пугало? А то, что получил от Ци Жуна не так уж и много: тело, знание языка и… все, больше ничего — никаких воспоминаний… ни личных, ни общих, ни навыков, как использовать «ци» или что у него там. И в этих обстоятельствах его будущее виделось особенно плачевным. Почему? Хотя бы потому, что тут могли подумать, что тело дражайшего Сяоцзина заняла какая-то сущность — не так уж и далеко от правды. А если ему и удастся убедить местных, что это не так, то проблемы, увы, не решатся. В конце концов, иллюзий по поводу этого мира не имел, слабость и бесполезность здесь не то, что не жаловали, скорее уж, не прощали. Жить хотелось.
Наверное, стоило сказать хоть что-то, чтобы избавиться от этой вязкой, давящей тишины, пропитанной неловкостью парня, что затаился в теле ребёнка. Шестеренки в голове вращались с бешеной скоростью. С десяток самых разных вариантов, словесных конструкций промелькнуло в голове. Они теснились, толкались и разлетались на ошмётки, помеченные, как «забракованные». Что-то просто не подходило, что-то подняло бы уровень неловкости до прямо-таки недостижимой высоты, что-то звучало слишком глупо и не похоже на юного Сяоцзина — не подходило решительно ничего.
Молчаливая пауза тем временем затягивалась. Ситуация из статуса «просто странное» плавно переходила в «некомфортное, странное и подозрительное».
Где-то на периферии едва уловимо чувствовалось напряжение. И если тишина было эдаким пологом, своеобразным покрывалом, то постепенно и незаметно оно натягивалось — возможно, если прислушаться, то можно было услышать постепенно набирающий силу треск, ведь именно этот звук издавала ткань, когда ее натягивали слишком сильно.
— Молодой господин… как вы себя чувствуете? — вновь заговорил лекарь. — Вас что-то беспокоит? Боль? Головокружение? Тошнота? Жар? Слабость?
Парень бы отдал многое, чтобы его беспокоило все вышеперечисленное вместо всех тех проблем, что навалились неподъёмным грузом на плечи. Но если бы он эти свои мысли озвучил, то вряд ли бы нашёл понимание.
Амнезия!
Да, эта догадка стала сродни самому настоящему озарению. Дима даже на какой-то миг почувствовал себя Исааком Ньютоном. Нет, серьезно. Вероятно, он тогда испытывал схожие с ним чувства, ведь вместе с упавшим яблоком его пронзила идея, которая по итогу породила закон всемирного тяготения. На парня, конечно же, ничего не падало. С чего бы чему-то падать ему на голову в покоях Ци Жуна? Но озарение было столь сильным и внезапным, что казалось практически физически ощутимым.
Конечно, это был не идеальный выход. Но идеал, как известно, недостижим. А учитывая саму ситуацию и все обстоятельства, идея с амнезией казалась хотя бы приемлемой и могла бы многое объяснить окружающим… наверное. Да, были свои риски, но они хотя бы были приемлемыми. В противном случае, его могли заподозрить в одержимости и выселить — что произойдёт в этом случае, проверять не хотелось. Сделать вид, что Ци Жун такой же, какой и был? Нет, он знал, что тот был той ещё сволочью, но ведь и сволочи разные бывают. Вряд ли справится, учитывая, что мало о нем знает, а его память не сохранилась — натурально сыграть маленького князя из королевской древнекитайской семьи не сможет.
— Молодой господин?… Вы в порядке?
— Я… — вдох. — …ничего не помню… — выдох. — В памяти сохранились только имя и титул…»
Дима не знал, насколько убедительно звучал. Но лекарь поверил, пусть и ужаснулся, явно тоже до последнего надеясь, что у «молодого господина» головокружение и тошнота, а не почти полная потеря памяти. Да что поверил… Он даже нашёл объяснение. А именно: лекарь обнаружил нестабильные потоки «ци» в системе циркуляции, и хоть все восстановилось, но по его экспертному мнению «потеря памяти» — одно из возможных последствий, к сожалению, необратимых. И, по правде говоря, сложно было сказать, кто расстроился больше: парень или лекарь. Впрочем, это и не важно. Дима ожидал, что к нему сразу кто-то придёт. И внутренне звенел от напряженного ожидания, боясь, когда двери распахнуться. Но прошло десять дней, здешняя «неделя», а именно… один сюнь — за это время он не видел никого кроме лекаря. Дима не знал истинных причин. А что? Возможно, семья Ци Жуна попросту о нем не беспокоилась. Но гораздо приятнее было думать, что все это инициатива самого лекаря — эдакая забота о пациенте. В конце концов, он потерял память. Вряд ли было разумно к ребёнку после такого сразу вести родственников и обрушивать информацию. Так что, как бы там ни было на самом деле, а лекарю Дима был благодарен. Этот сюнь был отведен восстановлению Сяоцзина — как раз за это время получилось худо-бедно привыкнуть к мысли о том, что стал попаданцем, к новому имени. Маленький Ци Жун оказался предоставлен самому себе, если не считать ещё и лекаря, что часто заглядывал к нему, то ли беспокоясь, что ему станет хуже, то ли надеясь, что случится чудо и память вернётся… чуда не произошло. А так… этот сюнь мальчик провел крайне «продуктивно». Он то лежал в апатии, пялясь в потолок, размышляя о тленности бытия, то в каком-то отчаянии вспоминал события пресловутого канона, о которых знал, слышал от знакомых в прошлой жизни, то просто под действием любопытства изучал свои покои. Что сказать? Покои, как покои — огромные, какие, видимо, и полагалось иметь Сяоцзину: но все почему-то светлое и нежное, словно он был какой-то девчонкой, хотя… ему вряд ли стоило жаловаться, ведь в прошлом ни о чем таком ему даже мечтать не стоило. В эти самые покои, к слову, входило несколько комнат. Что-то вроде «гостиной» для гостей, а ещё такая же, но уже больше для личного пользования, с балконом. Имелась купальня. Небольшая комната для медитаций. Нечто вроде кабинета с книгами, свитками и прочими важными вещами — видимо, тут его обучали под руководством наставника. Ну и, конечно, спальня. Не покои, а хоромы. По правде говоря, когда нынешний Ци Жун стал изучать комнаты, в которых жил он прошлый, надеялся узнать побольше. Но… не преуспел. Эти хоромы оказались совершенно обезличенными. Единственное, что удалось найти — небольшая шкатулка в тайнике за занавеской. Казалось бы, вот оно! Наконец, узнает хоть что-то, но… это были просто вещи: окровавленный платок, гребень и многое другое — нет, для Ци Жуна все это было дорого, важно, ценно, но для нового владельца его тела без так необходимых воспоминаний все это было не больше, чем непонятным хламом. Нет, это определённо были подсказки, вот только без базовых знаний прошлого, разгадать их было невозможно. Все те знания канона, коих было пусть и мало, тоже не особо помогли, да и сам Ци Жун был не тем персонажем, о котором известно достаточно, чтобы свободно и комфортно существовать в его шкуре. Поэтому в те периоды, насквозь пропитанные апатией, в голову Ци Жуна невольно закрадывались несвойственные ему мысли. Может, его просто проклял кто? А что? Пусть сам он не особо верил во всю эту хрень, но, казалось, что еще чуть-чуть и проникнется каким-то особым мрачным мистицизмом. Первые дни внутри Ци Жуна был лишь страх. Но не тот, поверхностный, а более глубокий, животный, когда хотелось бежать без оглядки, сбивая в кровь ноги, и все лишь для того, чтобы найти укрытие, спрятаться, забиться и сжаться, подобно испуганному зверьку. Собственно, именно таким зверьком он себя и ощущал, находясь в покоях Ци Жуна, в его теле. Пожалуй, в этом не было ничего удивительного. Ведь в мире у людей множество разных фобий: насекомые, пауки, змеи, высота, глубина, множественные отверстия, огонь, темнота — этот список можно продолжать до бесконечности и ни разу не повториться при этом. Но существовал страх сильнее и древнее прочих. Какой же? Неизвестность — иначе говоря, агнософобия. Так уж исторически сложилось, что человеческий мозг считает, что неизвестность — это опасность, угроза. Когда мозг определит, где опасность, тогда ему легче контролировать весь процесс и защитить своего «обладателя». Психике лучше, когда все идет по плану, как все запланировано, когда есть последовательность и порядок. Мозгу тогда не нужно думать, что будет дальше, ведь тот уже знает, что у него все под контролем, что следует по уже известному сценарию. От того люди всегда стремятся к лучшему, к стабильности — хотят изменений, но в тоже время боятся перемен, потому что нужно будет от чего-то отказаться, от того, к чему привыкли. И вот тут невольно вспоминались слова Говарда Лавкрафта: «Самая старая и сильна эмоция человечества — это страх, а самый старый и самый сильный вид страха — страх перед неизвестностью.». Что тут скажешь? Старина Лавкрафт был прав. Его окружала густая, вязкая и невероятно концентрированная неизвестность, от чего и было страшно. Первой мыслью было сбежать в какую-нибудь глушь — именно это ему шептал его собственный инстинкт самосохранения. Впрочем, даже если бы ему удалось добраться до тихой и спокойной деревни вдали от каноничных событий, то… какие гарантии, что та не пострадает или он сам? В конце концов, ему было не известно, как именно погиб Ци Жун, как следствие, не знал, чего опасаться. Да и… вряд ли с его родословной и положением в обществе ему дадут далеко уйти, к тому же он слишком мал — семь лет… не тот возраст, когда можно выжить самостоятельно, тем более, в таком безумном мире. Пусть знание будущих событий и было у него на смехотворном уровне, но это хоть какое-то преимущество, а значит, полностью перекраивать канон или бежать от него к черту на рога точно не стоило. И чтобы хоть как-то отвлечься Ци Жун попытался даже разработать хотя какой-нибудь жалкий план — не вышло. Нет, четыре пункта там были, но такое планом не назвать. Что за пункты? 1. Постараться плыть по течению. 2. Научиться управлять «ци» и освоить здешнее фехтование. А значит, нужно было как-то напроситься на обучение в храм, где учится Се Лянь. Хотя бы потому, что это ощутимо повысит шансы на выживание. К тому же, фехтование ему ещё и в прошлой жизни нравилось — не случись тогда травмы, неизвестно, как бы ещё все сложилось, у Ци Жуна же травм не было. 3. Держаться подальше от Безликого. Правда, это вряд ли то, что можно было контролировать. 4. Попытаться выжить. Что тут скажешь? С таким подобием плана все равно что в русскую рулетку играть, честное слово. Однако именно составление этих дурацких четырёх пунктов помогло отвлечься, страх притупился. На самом деле, стоит сказать, что это не просто. Не так просто, как прописано во многочисленных фанфиках. Нет никакой инструкции или помощи от Высших Сил. Нет сверхъестественной удачи, неуязвимости. В душу просто впились стальными когтями, буквально выдирая из знакомого и родного мира, стирая память о самом себе, сохраняя лишь воспоминания, те ничтожные крохи, что были, о каноне мира, в который его решили отправить. А все ради чего? Для развлечения тех самых Высших Сил. Никто не спросил нужно ли это. Никто не озаботился тем, как долго «подопытный смертный» проживет в новых условиях и выживет ли. А ведь окажись все фанфиком, было бы легче. Там ведь как… 1. Девушка попадает в любимый для нее мир — чаще всего это якобы случается почему-то с девушками. Это ведь так здорово! Предел мечтаний. Но обычно опускаются детали, что в этом мире еще нужно жить. Здесь же пришлось привыкать к новым порядкам и реалиями, ко всему прочему. 2. Она, в редких случаях он, обладает невероятной, просто незабываемой красотой. Нет, тут придраться не к чему. Ци Жун был красавцем. Вот только конкретно в этом мире «красота» — не панацея от всех проблем и сама по себе особой погоды не сделает, ведь в этом мире ты просто «красавец-среди-других-красавцев». Но не суть… Что там дальше по списку? 3. Случайная встреча и любовь с первого взгляда. Да, очень смешно. Любовь с первого взгляда — такое точно стоит оставить для сопливого школьного романа. К тому же, учитывая его нынешний возраст и кто он, кем станет по канону — последнее, на что стоило рассчитывать. Дальше пункты в фанфиках варьируются и прочее. Лично, Ци Жун был больше озабочен, как жить дальше, ведь пока даже ещё не успел даже встретиться со своей здешней роднёй. И единственной мыслью, что загнанно билась в голове, было то, что ему не хотелось глупо умереть, он вообще не стремился умирать. Многие готовы были продать душу, чтобы стать попаданкой, ну, или попаданцем. Ци Жун тоже когда-то хотел оказаться в каком-нибудь любимом сериале. Вот только… реальность оказалась жестокой и неприглядной. Теперь, было желание отдать все, что у него есть и еще будет, лишь бы переместиться обратно. Но… обратно ничего отыграть было нельзя. Так и прошла десятидневная неделя. Только когда она завершилась, пришла женщина. Честно? Таких, как она, Ци Жун и вовсе лишь в кино и видел, и то… далеко не каждую актрису можно было с ней сравнить. Женщина возвышалась, словно античная статуя, увенчанная каштановой короной сложной прически. Кожа ее светилась нежной алебастровой белизной, словно сотканная из лунного света. В янтарных омутах глаз плескались солнечные зайчики, озаряя все вокруг лучезарным сиянием. Овал лица, безупречный, будто бы выточенный рукой гения, нес на себе печать утонченной красоты и гармонии. Стройная фигура, совершенная в каждом изгибе, могла бы пленить и обольстить, если бы не царственная осанка, словно сошедшая со страниц истории. В мире, оставшемся позади, ее облик точно бы вдохновлял поэтов на бессмертные строки, а мужчины, сраженные ее красотой, бросали бы к ее ногам не только титулы и богатства, но и само сердце, как поверженный флаг. По обращению к ней лекаря, что поведал о состоянии Ци Жуна и потере памяти, становилось ясно, что она королева, а значит, не его матушка, а Се Ляня — если верить тем немногим знаниям о каноне, то у Ци Жуна мать точно королевой не являлась, к тому же, сходство этой женщины с тем Се Лянем, которого он рисовал, сложно было проигнорировать. Вот только никакой другой женщины не появилось. Из этого невольно можно было сделать сразу несколько выводов: либо она его любила больше, чем родная мать, либо просто хотела это показать, а на деле ей было все равно — выбрать из вариантов что-то одно не представлялось возможным, слишком мало информации. А потом…«Двери распахнулись вновь, впуская внутрь новое лицо, более знакомое. Но стыдно признаться, в первые мгновения знаком тот или нет… это волновало меньше всего — Ци Жун сам весь буквально застыл, стоило ему только увидеть своего гостя, ибо настолько красивых людей в своей прошлой жизни ему встречать не приходилось… опять же, только если в кино, когда показывали каких-то эльфов из того же «Властелина колец», но все равно несравнимо: невероятно красивый парень, выглядевший так, словно только что сбежал со съёмок исторического сериала и не успел не то, что переодеться, но даже грим смыть. Исключительно правильные черты и пропорции тела. Прямой нос, четко очерченные скулы и губы. Кожа отдавала аристократичной белизной. Глаза, как у матери, цвета горящего янтаря. А прямые волосы густой каштановой волной доходили чуть ниже лопаток. А ещё он был высоким, грациозным, элегантным с налетом иллюзорной хрупкости. И ведь Ци Жун множество раз рисовал его, были и рейтинговые арты, да и Се Лянь был ещё ребёнком сейчас, но ни то, ни другое остроту впечатлений не притупляло.
Не то, чтобы Ци Жун засматривался на детей, нет, тем более, сам был ребёнком. Но он был художником и, как следствие, любил красоту во всех её проявлениях, чего никогда не стыдился. Завидовал ли ему Ци Жун? Может, оригинальный и завидовал, но нынешний — нет. В конце концов, благодаря зеркалу, узнал, что в красоте ему не уступал. Утонченные и тонкие черты, как и прямые черные, словно безлунная ночь, достающие своими концами чуть ниже лопаток, волосы. Широкие точеные скулы, две безукоризненно четкие линии бровей, чуть раскосые обсидиановые с изумрудными отсветами глаза в обрамлении чёрных густых и длинных ресниц, маленький, немного вздернутый аккуратный носик, не слишком пухлые, но, вместе с тем, не слишком узкие губы, и по-аристократически бледная кожа. Они с Се Лянем и правда были похожи. Так и не скажешь, что были не родными, а двоюродными. Хотя разница все же была, просто в мелких деталях. Например, волосы у Ци Жуна чёрные, в то время как у Се Ляня тепло-каштановые. А ещё хоть у них обоих тонкие черты лица, но у старшего они будто бы мягче, а у младшего тоньше, острее. Да и у будущего Небожителя губы чуть пухлее. И, конечно, цвет глаз: у одного медово-янтарный, у другого обсидиановый с изумрудным отблеском. Да и сам Ци Жун словно бы мрачнее, впрочем, чего и следовало ожидать от антагониста.
— Меня известили, что брат очнулся, — голос его звенел, как натянутая струна, мальчишеский задор боролся в нем с дрожью, таящейся внутри, тревоги, — Я хотел прийти раньше… — прошёл глубже в покои, замирая у изножья кровати. — …но меня не пустили.
Ци Жун не психолог, и близко им не являлся. Однако дураком он не был, да и невнимательным его не назвать.
И вот сейчас, смотря на своего новоявленного брата, он видел беспокойство, но сильным его не назвать. Та же королева и то была взволнованна сильнее. Нет, это не Се Лянь добавил в еду яд — не такой человек, к тому же, ещё и ребёнок. Но почему-то казалось, что тот не расстроился, если бы брат не очнулся, впрочем, обрадоваться он тоже не должен. Безразличие. Да, Ци Жун чувствовал исходящее от него безразличие. И даже если это оправданно и обоснованно… Честно? Обидно было.
— Напоминаю, что молодой господин потерял память, — мягко, но настойчиво прозвучал голос лекаря. — Его разум сейчас — чистый лист, полотно, ожидающее первого прикосновения кисти. Лучше было бы ему дать ещё сунь отдыха чтобы окончательно встать на ноги. Но, видя ваше неутолимое беспокойство, я допустил эту встречу раньше срока. Заклинаю вас, оберегайте его от волнений! Каждое тревожное слово, каждая горькая мысль может стать трещиной в хрупком стекле его сознания, — от королевы после этих слов донёсся судорожный вдох.
— Потерял память? — кажется, Се Лянь выглядел удивлённым, а потом посмотрел на брата. — Правда, ничего не помнишь? Неужели и меня тоже?
Почему-то этот вопрос покоробил. Хотя… не только он. Сам разговор при нем, как будто его тут не было. Вопрос же стал просто «вишенкой-на-торте». Объективно ничего против Се Ляня не имел. Да что там? Чисто внешне он ему даже нравился — удовлетворял его чувство прекрасного одним своим присутствием. Однако представлял Ци Жун немного другим: более сопереживающим, чувствительным. А на деле выходило, словно Ци Жун мог и своё имя забыть, но забывать Се Ляня не имел никакого права — это-то и раздражало.
Ци Жун отвечать не спешил. Не потому, что хотел растянуть эту молчаливую паузу, просто подбирал ответ в своей голове, а также верную в его случае и с учётом всех обстоятельств линию поведения.
— Извини, я… — Ци Жун старался звучать максимально пристыжено и растерянно, как и положено, наверное, говорить ребёнку, что оказался окружён незнакомцами, утверждающими, что они не только знакомы, но даже являются одной семьей, вот только все равно не знал, что ещё сказать после прозвучавшего «извини, я…», закушенной губы и опущенного взгляда.
— Жунь-эр, прошу тебя, не позволяй тревоге завладеть тобой. Поверь, память твоя обязательно вернется! — прошептала королева, словно боясь спугнуть робкую надежду, а после присела на самый краешек кровати, накрыв его руку своей ладонью, и прикосновение ее было подобно перышку, едва касающемуся кожи, нежное и теплое. — Солнышко моё, все обязательно будет хорошо. Я рядом… мы рядом…»
Так и закончилась первая встреча с роднёй. Они после этого и правда не задержались, ведь, по словам лекаря Ци Жуну категорически нельзя было волноваться и переутомляться — из-за этого волей-неволей почувствуешь себя хрустальным. Но да… встреча последней не была. Королева приходила каждый день. Сначала говорила только она, а Ци Жун просто слушал. Однако в какой-то момент разговор перестал быть односторонним, что сделало женщину действительно счастливой. Се Лянь приходил реже. Чувствовалось, что навещал он его не по собственному желанию или из беспокойства, а по той причине, что это просто правильно. Из-за этого обоим на подобных встречах было некомфортно. Однако говорить Се Ляню не приходить, Ци Жун не стал — это могло создать лишние проблемы. Не стоило волновать королеву, как, собственно, и ссориться с главным героем в самом начале: в конце концов, они были детьми, все ещё могло измениться. А время все шло…
