Дневник одного вампира

17 мая 20хх год «Как корабль назовешь, так он и поплывет», - любил поговаривать мой па каждый раз, как начинал очередной свой сопливый рассказ. Он садился за стол, открывал чистую тетрадь в линейку и застывал над ней на долгие минуты, а порой и часы. Полностью отдавал себя сомнительному процессу, забывая обо всем на свете: о кипящем чайнике, о стынущей в морозильнике крови и даже обо мне, своем маленьком и так позабытом всеми сыне. Только когда дуновение свыше озаряло его голову, па склонялся над тетрадью и записывал одно или несколько слов. После захлопывал тетрадь и наконец поворачивался ко мне. - Ну вот и все, - с улыбкой говорил он. - Начало положено, а остальное - лишь вопрос времени. Я робко улыбался и никогда ничего не говорил. Па не нравилось, когда кто-то комментировал его работу. Наверное, поэтому он так и не опубликовал ни один свой рассказ, хоть и написал их не меньше двух десятков. Была ли это трусость или же чрезмерная осмотрительность, я не сумел понять даже спустя годы. Помню только, как-то раз, когда па, жутко довольный, сидел на кухне после очередного своего сеанса и подогревал пакет с кровью на водяной бане, я подошел к нему и спросил: - Почему бы тебе не отправить их в издательство? Па поднял голову и вопросительно выгнул бровь. - Твои романы, - поспешно уточнил я, теряя уверенность с каждой секундой. Па смотрел на меня, как на идиота. Отодвинув в сторону таз с горячей водой, он вздохнул и сложил перед собой руки. - Мэтти, - начал он, и я понял, что разговор ничем хорошим не закончится. Мы с па редко упоминали имена друг друга. Я то само собой, а он называл меня по имени только, когда злился. Во все остальные случаи я был для него солнышком, котенком, радостью и прочим. Мне внезапно стало до одури страшно. Я уже тысячу раз успел пожалеть, что поднял этот вопрос. Ну пишет он в стол или нет, какая мне была разница. Я должен был быть счастлив лишь тем, что это странное занятие приносило ему удовольствие. У него в жизни было мало причин для удовольствия, об этом я лучше узнал, когда сам, к несчастию, стал взрослым. Однако садясь за стол, он становился другим. И этот другой па, хоть и вызывал у меня недоумение, все же нравился мне гораздо больше несчастного и избитого в кровь па. - Не всё бывает так просто, Мэтти, - продолжил он говорить так приторно мягко, что у меня закрутило живот. - Ты ведь знаешь, что мы с тобой особенные? - Да, - глухо ответил я. - А что нужно делать особенным среди кучи однообразного серого дерьма? - Притворяться таким же однообразным серым дерьмом. Я выдал это на одном дыхании, почти не задумываясь. Эта фраза была высечена у меня в мозгу чуть ли не с самого рождения. Па довольно улыбнулся, взял меня за щеки и притянул к себе, целуя в лоб. - Правильно, Мэтти. Ты у меня умный мальчик, - с улыбкой произнес он. У меня на глаза невольно навернулись слезы. Я с усилием их сморгнул, чувствуя, как они стекают по ведомым лишь им каналам прямо мне в нос. Если бы в тот момент я знал, что спустя три года буду стоять рядом с гробом па и вот так же давиться слезами, я дал бы им волю. Разрыдался бы во весь голос и обнял па. Попросил бы его остаться со мной навсегда, вместе со всеми своими гребаными книжками. Но он все равно бы ушел. Это я понял, когда прочитал эти самые книжки. Па всю свою жизнь мечтал о том, о чем таким, как мы, было запрещено мечтать. Он мечтал о любви. 26 июля 20хх год Ну вот, даже сейчас, сидя за столом над грязной потрепанной тетрадкой, я вспоминаю улыбку па и давлюсь слезами. Господи, такое ощущение, будто давиться слезами - это моя судьба. Хотя о чем я говорю… Это не только моя судьба, но и всех мне подобных. Па тоже частенько давился слезами. Он делал это, когда думал, что я сплю. Возвращался поздно ночью после работы, садился на мою кровать и беззвучно ревел. (У меня же от страха дыхание перехватывало). Иногда па легонько касался моих волос, поправлял одеяло, а сам надрывающимся шепотом повторял раз за разом: - Прости меня. Я не смог. Я не смог. Тогда я понятия не имел, что он не смог. Понял гораздо позднее. Буквально в прошлом месяце, сидя на общественном толчке в каком-то занюханном баре. Я размазывал сопли по щекам, глядя на гребаные полоски гребаного теста на беременность. В какое же дерьмо я влип. Я смыл тест в унитаз и рассмеялся. Смеялся долго и со вкусом, пока какой-то кретин не забарабанил в дверь. Тогда я поправил волосы и с каменным лицом вышел из кабинки, чувствуя, как где-то внутри меня клокочет подавленный смех. Я думал о па и его ночных рыданиях, и о словах, что он повторял вновь и вновь. «Я не смог. Прости меня». Не бойся, па, уже давно простил. Но все же, если бы ты смог, я был бы намного счастливее. Может быть, сейчас я был бы рядом с тобой на небесах. Хотя вряд ли такие, как мы, попадают на небеса. Мистер Бейкер (тот самый занудный священник, который отказался тебя хоронить) ведь говорил, что для нас уготован отдельный ад. Ну что ж… Надеюсь, тебе там весело. 2 октября 20хх Случайно наткнулся на эту тетрадь, пока собирал свои вещи. Прочитал две заметки, которые сделал и вдоволь нахохотался. Кто же так описывает свою жизнь? Еще и две жирные кляксы поставил на странице… Скорее всего, они от слез. Никогда не думал, что буду прямо как па рыдать над бумагой, но почему бы и нет. Будет неплохо оставить после себя хоть что-нибудь. Тем более, что до моего исчезновения осталось всего ничего. Я прочитал все романы па уже давно, сразу после его смерти. Мне хотелось узнать, о чем он думал и чем дышал. Ради чего вставал каждый день и уходил в мир, который его ненавидел, а после возвращался в дом, который ненавидел уже сам. Па писал красивые истории о любви, где главный герой наивен и прекрасен, а его предмет воздыхания бесконечно благороден и добр. В своей душе па верил в справедливость. Верил, что природа создала нас не только для страданий. Но только природа - злая сука, а люди и того хуже. Сукины дети. И мы, увы, одни из них. Я тоже мог бы написать красивую историю, но вместо этого я напишу историю о себе. Расскажу ее по порядку, а не разрозненными отрывками. Правда, понятия не имею, с чего нужно начать. Как там говорил па? «Как корабль назовешь, так он и поплывет»? Ну что же, тогда начнем с названия. С моего названия… А точнее, с имени. Приятно познакомиться, меня зовут Матиас Олсен, но можно просто Мэтти. Я омега, мне 23 года, и я учусь на последнем курсе магистратуры. Занимаюсь исследованием языков и истории древних кельтов, хотя мне от этих исследований вообще фиолетово. Я поступил на эту муть вместе со своим другом. Думал, его компания поможет мне выжить в жестоком мире, но получилось с точностью да наоборот… Стоп, я снова бегу вперед лошади. Обещал ведь, что расскажу все по порядку. Забыл упомянуть самое главное - то, что определило мою судьбу задолго до рождения. Попробую представиться еще раз. Приятно познакомиться. Меня зовут Матиас Олсен. Мне 23 года. И я вампир. Этим все сказано. Можно ставить точку. Наверное, те, кто не был знаком с вампирами в реальности, взвоют от восторга. Телевидение и массовая культура превратили нас в каких-то сверхъестественных существ, чертовски сильных и сексуальных, опасных и привлекательных. Я сам тысячу раз видел, как брутальный альфа с тонной пудры на лице и не меньшим количеством геля в укладке целует в шею трепещущего омежку, прежде чем вцепиться клыками тому в горло. Это было бы довольно реалистично, если бы создатели фильма учли один маленький в нюанс: в настоящей жизни все вампиры - омеги и совсем не обладают крутыми способностями. Любая жертва, будь то даже маленький омежка ( о здоровенных альфах я уж и не говорю), может с успехом набить кровопийце морду. Бессмертие нам тоже не свойственно: мы стареем и умираем так же, как и люди. И рождаемся точно так же: через девять месяцев, проходя через естественные родовые пути папы. Чем же мы тогда отличаемся от людей, наверняка спросите вы, изумленно почесывая свою репу. А вот чем, я сейчас поясню. Во-первых, мы однополы. Папа-омега вампира - всегда вампир, а альфа - человек. Последние редко участвуют в жизни детей, да и вообще желанная беременность в вампирской среде - огромная редкость. Чаще всего мы рождаемся как плод насилия. И я, к большому сожалению, не исключение. Мы с па никогда не говорили о моем отце. Ему это приносило боль, а мне, по большому счету, было по барабану. Мне всецело хватало па, и будь мы с ним одни на целой планете - я был бы безразмерно счастлив. Во-вторых, мы не считаемся людьми. И это то в стране, возомнившей себя двигателем демократии. У нас нет документов, страховки и прочей бумажной ерунды, которой те так любят щеголять. Наши жизни ничего не стоят. Все, что у нас есть - это серийный номер, под которым мы стоим на учете и получаем от государства подачку в виде донорской крови. О том, что она донорская я бы поспорил. На вкус она была как собачья ссанина (не спрашивайте, откуда я это знаю). Па говорил, что ее собирают из грязных ведер после вскрытий. Ну знаете там, в моргах и судебно-медицинских центрах. Не выливать же. (Хорошая чистая кровь сейчас на вес золота, а нас, дармоедов, слишком много). Кусать же людей строжайше запрещено, за этим строго следят, и наказание за проступок хуже, чем за массовый расстрел детей в школе. В-третьих, мы взаправду пьем кровь (удивительно, правда?). Природа наделила нас слабым желудком и отсутствием поджелудочной, от чего наш организм совсем не справляется с твердой пищей. Со всякими соками и молоком тоже, а потому единственный способ, каким мы можем получать питательные вещества - это потреблять уже готовые вместе с чужой кровью. К слову говоря, от обезвоживания мы тоже страдаем. И если кровь нам достаточно пить по стакану один раз за день, то с водой у нас так же, как у людей. И в туалет мы ходим так же. По-маленькому, разумеется. Более серьезные дела нам не свойственны. В-четвертых, у нас есть острые клыки и особый яд. Клыки выдвигаются произвольно только перед укусом. Терять контроль от жажды и косплеить пиранью ни один уважающий себя вампир не станет. Жажда для нас, как голод для человека. Неприятно, да, но от нее не сходят с ума и, уж тем более, не убивают. (Хотя я слышал историю, как человек убил другого за бифштекс, но о вампирах, слава богу, такого не слышал). Гораздо все сложнее обстоит с ядом. Он - одновременно наш дар и проклятие. Из-за него нас презирают, из-за него нас убивают, но он единственное, что может нас защитить. Странное психотропное вещество, которое дарит людям немыслимое наслаждение. Когда-то давно вампиры использовали его, чтобы привязать к себе жертву. Однажды испробовав его, человек не может остановиться. Становится зависимым и… совершенно безумным. Пятое и последнее, мы все чертовски красивы. Да, природа создала нас слабым полом, но дала в руки два смертоносных оружия: красоту и яд. Наверное, она думала, что они помогут нам выжить. По мне, так они скорее загонят нас в могилу. Ну, вроде как с описанием себе подобных я закончил. Теперь можно приступить непосредственно ко мне. Как я уже сказал, родился я вампиром. Мой па воспитывал меня в старенькой квартирке, которую ему выдали после приюта. Что стало с дедушкой, я никогда не спрашивал. Думал, па сам расскажет мне, когда придет время, но оно так и не пришло. Па унес этот секрет вместе с собой в могилу, а я, скорее всего, унесу с собой его секрет. В школу я никогда не ходил, меня бы там просто убили. Па сам занимался со мной, учил читать и писать. Он был очень умным, разбирался в математике и естественных науках. Читал книги тоннами и, наверное, мог бы стать хорошим ученым, но дорога в университет была ему закрыта. Дни он обычно проводил вместе со мной, а по ночам уходил в ночной клуб, где подрабатывал хостом. Подобные заведения очень ценили вампиров за эффектную внешность и дешевый труд. Конечно, ведь выбора у моих собратьев было немного: или ты зарабатываешь своей милой улыбкой, или другим местом, о котором в приличном обществе не принято говорить. И я был рад, что мой па хотя бы не входил в число последних. Признаюсь честно, каждый раз, глядя на закрывающуюся за па дверь, я до одури боялся. Боялся, что он уйдет на свою смену и не вернется. Я был уже большим мальчиком и слышал разные истории об убийствах вампиров. Видел сообщения, которые присылали па члены нашей маленькой народности. Убийства, исчезновения, пытки… Фотографии людей, которых стоило опасаться, названия мест, куда не стоило ходить. Па тщательно скрывал их от меня, но вскоре плюнул и стал со мной открыто всем делиться. - Пора взрослеть, Мэтти, - говорил он. - Если долго держать правду под пробкой, она может внезапно выстрелить и выбить тебе глаз. Я принял это с большой неохотой. Мне было страшно нырять в этот новый старый мир, о котором я раньше старательно не думал. В одно время я даже злился на па. Ребенок во мне отчаянно хотел верить, будто тот всегда будет рядом со мной. Будет заботиться обо мне и оберегать. Вот только его вера слишком быстро разрушилась. В тот день па дал мне свое последнее наставление. Через месяц его не стало. А я ведь даже не сразу заметил, что было с ним не так. Он был слишком рассеян и мечтателен, но я списывал все на усталость. Па так много рассказывал мне о губительной силе любви. Я и подумать не мог, что однажды он станет ее жертвой. Спустя пару дней, как па не вернулся домой, в мою дверь постучали. Я был ужасно голоден и напуган, и, услышав этот звук, безрассудно бросился отворять замок. Мне хотелось верить, что там за дверью будет па. Он виновато посмотрит на меня, затем и расплачется и зацелует. И я расплачусь и зацелую его, а потом мы вместе пойдем на кухню и пообедаем кровавыми помоями. Вот только за дверью стоял не па, а два огромных полицейских. Они посмотрели на меня сверху вниз, со смесью жалости и отвращения. Один из них снял с головы фуражку. - Олсен? Я еле как кивнул. Горло у меня перехватило, язык примерз к нему. На мгновение мне показалось, что я герой второсортного детективного фильма, что вскоре дубль закончится и из-за спин других актеров выпрыгнет па, живой и невредимый, с целой охапкой пакетов с кровью. - Мне жаль, парень, - сказал первый полицейский, сминая в руках фуражку. Второй же закрыл глаза и вздохнул. Я отшатнулся от них. Схватился руками за край своей рубашки, сминая его и царапая острыми ногтями. - Как так? - мой собственный голос показался чужим. Он будто постарел лет на десять, не меньше. Как будто одна единственная фраза от чужого человека вытянула из меня половину жизни. - Его нашли вчера. У клуба, с разбитой головой. Мы подозреваем, что… - Вчера?! - я сдавленно вскрикнул. Вчера... Какого черта тогда они говорят мне об этом только сейчас?! Первый полицейский вопросительно глянул на второго, отряхнул фуражку и натянул ее себе на лоб. - Один человек захотел позаботиться о нем. Он передал это. Он протянул мне гладкую бумажку, и я трясущимися руками выхватил ее. Прежде, чем служители закона успели опомниться, я захлопнул перед их лицами дверь и на ватных ногах побежал в спальню. Краем уха я слышал, как они стучали, кричали что-то про помощь государства и приют, но мне было на них наплевать. Я заполз под кровать, как делал всякий раз, когда мне было страшно, и, оставив снаружи только бумажку, аккуратно ее развернул. На белой бумаге, пахнущей дорогой туалетной водой, красиво были выведены всего четыре слова: «Похороны завтра, восемь утра» Я рассмеялся. Закрыл лицо руками и захохотал во весь голос. Черт возьми, как же мне было смешно. Я хохотал, наверное, целую вечность, пока вдруг резко не затих. Оторвав руки от лица, я снова взглянул на бумажку, втянул носом исходящий от нее аромат. Терпкий запах шерсти и древней крови, от которого меня всего передернуло, будто от удара током. Определенно пахло альфой. Сильным, уверенным в себе альфой. Альфой, что притворялся человеком, но носил в себе частичку первородного зверя. Я с остервенением разорвал бумажку на части и, уронив голову на пол, наконец дал волю слезам. Я был уверен, что это тот самый альфа. Альфа, который обманул и убил моего па. Лежа на полу и захлебываясь слезами, я дал себе обещание убить его. Пусть даже он чудовище в обличье человека, да пусть хоть даже сам ненавистный мне бог! Я поклялся разодрать ему горло собственными зубами. Жаль только, что в тот момент я совсем ничего не знал. Ни одно обещание из тех, что я давал себе в жизни, мне так и не было суждено сдержать.