Шут и король

Погода была прекрасная, солнце ярко светило, согревая прохожих. Уже совсем скоро скоро долгие летние каникулы, которые ждут почти все школьники. Но Фёдора всё это ни капли не радовало, ведь это означало приближение гордского турнира по шахматам и той самой грёбаной сценки, что отрепетировать с Мейко так и не получилось. В любом случае сейчас он был занят кое-чем другим. Достоевский стоял на автобусной остановке и ждал, когда придёт Дазай, который уже очень сильно задерживался. Они договорились с ним пойти погулять, хотя на самом деле Федору просто не хватало собеседника, что может помочь разобраться в... кое-чем очень важном. И, рассмотрев все возможные варианты вплоть от Николая до своих родителей, он понял, что Осаму будет лучшим вариантом из всех, что он знает. Когда вдалеке наконец то он увидел знакомую высокую фигуру, что была одета в свою любимую каштановую толстовку, идеально подходящую под цвет волос, его глаза на автомате закатились, а язык громко и недовольно цокнул. /Ну наконец-то/ Он пошел ему навстречу, уже готовясь дать тому хорошенький подзатыльник. — Придурок! Давай, я жду от тебя убедительную причину, которую ты придумал на ходу, в оправдание своему опазданию! — Сказал Фёдор, когда тот был уже совсем рядом. — Сорянчик, я забыл! — Шатен почесал затылок и виновато улыбнулся. — Ты даже не удосужился придумать уважительную причину? — Возмущённо спросил он. — Зачем, если ты и так знаешь, что я тебе навру? — Блять, ну для приличия хотя бы! — Громко сказал Достоевский, вновь разворачиваясь в сторону остановки. — Хм... Думаю, что приличие — это не про меня. — Сказал Осаму, следуя за своим другом. — Да, я заметил. — Фёдор вновь почувствовал, что бесится с чего-то, на что раньше ему было абсолютно всё равно. Осознание пришло в его голову и теперь он понял, что происходит то же, что и с Мейко. Нет, сегодня он не будет ссориться с последним своим другом. — Ох, ты очень внимательный, но кое-что ты всё же упустил. — Дазай вновь включил свою глупую лыбу. — Что? — Он вопросительно взглянул на того. — Мы только что пропустили наш автобус... — Блять... — Итак... — Начал Дазай, сосредоточив всё своё внимание на Фёдоре. Они наконец-то добрались до нужного кафе, в котором вроде как делают очень вкусные японские сладости. Достоевский не был любителем такого, но это был лучший предлог, чтобы встретиться с Осаму. — Что у тебя с Колей? — Продолжил шатен. — Что? — Достоевский чуть не подавился чаем, который пил. — С чего ты взял? — Да ну это же понятно, как дважды два! Вы заметно отстранились друг от друга... — Ты за нами следишь? — Достоевский неодобрительно взглянул на шатена. Тот лишь отвел взгляд и пожал плечами, что смутило Федора еще сильнее. — Тебе больше заняться нечем? — Я просто переживаю. Я же уже говорил тебе об этом. — Да-да, я помню, "решать чужие проблемы приятнее, чем свои". Но я и не просил тебя их решать. — Фёдор закатил глаза. — То, что я хотел спросить не относится к Коле. — Я весь во внимании. — Сказал Дазай, облокачиваясь руками на стол и подпирая свою голову. Ему вправду было очень интересно, ведь то, что Достоевский переборол свою гордость и решил попросить совет, уже говорит о том, что всё очень серьёзно. — Что обычно чувствует человек, когда влюбляется? — После такого вопроса, у Осаму глаза округлились. Он был поражён тем, что Фёдор решил спросить это именно у него. — Вау, ну и кто же это, если не тот блондинчик? — Он игриво подергал бровями, получив в ответ смачный удар в лицо одним лишь хмумрым взглядом. — Ладно, понял. Так.. Ну... — Он задумался. — Обычно щеки краснеют, сердцебиение учащается, а в животе пархают бабочки от каждой мысли о любимом человеке! — Он произнес это с таким выражением, сильно жестикулируя руками, будто пытался показать весь драматизм этих явлений. Но Достоевскему на его показуху было, честно говоря, абсолютно наплевать. — Это понятно. Я имею ввиду, что человек, ну... Может ощущать внутри, о чем думает обычно, когда ему кто-то нравится? — Я не совсем понимаю. — Не физические явления, которые заметны всем вокруг. — Наконец правильно сформулировал, произнес тёмноволосый. — Оу... Ну это у всех по-разному. Кто-то по ночам думает о сексе и тихонько надрачивает, кому-то вполне достаточно тепла, что исходит от этого человека. Такие люди обычно очень романтичны. — Он сделал небольшую паузу, чтобы обдумать и правильно донести мысль. — Тепла, я имею ввиду, например, когда ты обнимаешься с кем-то, то на душе очень хорошо становится. Ты чувствуешь себя уютно и зашищенно. Понимаешь? — Кхм... Объятия тоже могут что-то показать? — спросил Фёдор, стараясь максимально не подавать виду, что это вообще как-то его смутило. До этого момента он считал, что простые обнимашки совершенно ничего показать не могут. Но вспоминая поведение Коли, он и вправду задумался над этим. — Да, конечно! — Осаму утвердительно кивнул головой. — С одним человеком ты обнимаешься и тебе просто приятно, но впрочем особых чувств не возникает. Все равно, что обнимаешься с родственником. А если влюблен, то это, конечно, будет чуть по-другому. Хотя точно не знаю... — Дазай немного призадумался. Честно, он и сам хотел бы задать кому-то такие же вопросы. Ему было знакомо чувство влюбленности, но он никогда не проявлял ее, да и вообще не уверен, реально ли любит или нет. Почти всё, что он сейчас говорил основывается лишь на опыте его знакомых и каких-то фильмов и книг, которые он читал. — У кого-то от обнимашек даже хуй встаёт. У меня так было пару раз. — После этих слов Федор чутка скривился из-за таких подробностей, а потом затем задумался, а было ли... — Ну если ты чувствуешь, что относишься к Гоголю не так, как ко всем остальным, то уже... — Что? — Громко сказал Федор и резко повернулся, будучи и разозленным и чутка смущенным. — Я же сказал, что это не относится к нему. — Ну а к кому же еще? — удивленно спросил шатен. — Я говорил про другого человека. С Колей просто небольшая ссора. — А про кого ещё кроме него, ты мог говорить? Ты вообще кого-то кроме него и меня знаешь? — Осаму не верил тому, что Достоевский сейчас может назвать какого-то другого человека. Но.. — Я не гей, я говорил про девушку. — Фёдор сам не понимал, соврал он или нет. Скорее, его самого интересовал вопрос гей он или нет, и реально ли он сейчас говорил не про Колю. В глубине души он понимал, что да, он говорил про того самого, но отрицал это настолько сильно, что не признавал даже для самого себя, из-за чего сильно сомневался и вобщем-то... Он уже очень сильно запутался в том, что и к кому чувствует. — Про девушку? — Дазай все ещё хотел услышать имя той самой, если это, конечно, было правдой. — Именно, да. — И кто же она, если не секрет? — У Осаму появилось огромное желание узнать правду. — У "нее" случайно нет гетерохромии? — Он вновь выдавил язвительную лыбу. — У меня появляется желание тебе въебать, хотя обычно я не прибегаю к физической силе. — После ещё одного явно сильно раздарженного взгляда Фёдора, Дазай замолчал и лишь тяжело вздохнул. Фёдор допил свой напиток и, воспльзовавшись наступившей тишиной, ненадолго погрузился в раздумья, смотря в одну точку около своей чашки, а шатен тем временем доедал свое пирожное. Фёдору было о чём подумать. Он точно помнил, как приятно было трогать Колю, говорить с Колей, просто находиться рядом с Колей. Только "Коля" сейчас и мелькало в голове, иногда заменяясь на ту самую "девушку", что он имел ввиду. До этого момента, до того, как ему пришлось об этом говорить, он даже не думал, что её можно рассматривать не как просто подругу, а как пару, с которой можно целоваться, держаться за руки, ходить на свидания и делать то, что обычно делают влюблённые. Больше примеров в своей голове Достоевский придумать не мог, а от темы секса с кем-то, тем более с ней, его начинало тошнить, и казалсь, будто весь чай, что он выпил, сейчас выльется обратно вместе с едой, что он съел. Сейчас в его голове было слишком много мыслей, но обдумать их в такой обстановке просто невозможно. На самом деле на такой диалог с типом, вроде Дазая, он решался долго, но ему это показалось лучшим из всевозможных вариантов. Все его нынешние друзья, кроме этого дурака, как раз и являлись его проблемой. И вроде как он помог, но в то же время заставил сомневаться и метаться ещё сильнее. Достоевский правда чувствовал себя сейчас таким жалким. Неужели так тяжело понять, что нужно тебе самому? * * * Со стороны его было не узнать. Чёрная толстовка прятала длинные волосы капюшоном, снизу такие же черные длинные штаны, на лице маска, что скрывала половину лица, и только разноцветные глаза и шрам выдавали, кто он. За спиной, держась за лямку через плечо, был чехол от гитары, в котором была она сама, а сам Николай направлялся куда подальше от места, где много его знакомых. И, пожалуй, ему было бы всё равно, если кто-то увидит его, но, если это будет Фёдор или Иоичи, то проблемы возникнут, и решить их будут очень трудно. Гоголь хорошо помнил слова отца, они засели у него в голове и вытащить их оттуда было также тяжело, как жвачку из волос. Он не хотел лишаться своей единственно радости в жизни, что всегда помогала ему и выручала, когда было тяжело. Ему не было бы так больно, если бы он и впрямь украл эти деньги, но эта несправедливость и клевета убивала его окончательно, из-за чего сил бороться просто не оставалась. Ему пришлось смириться со своей участью. Он долго думал по поводу того, где может было бы взять деньги. Первое, что пришел на ум — попросить у Сигмы, но, вспоминая все разы, когда тот ему помогал, совесть не позволила обратиться к нему вновь. Вторая идея — найти работу, но поисики заняли бы достаточно много времени, да и наврядли кому-то нужен 16-тилетний школьник, что не умеет абсолютно ничего, кроме того, как неплохо брынчать на своей "балалайке". Гоголь думал, что будь он таким, как Достоевский, у него точно было бы гораздо больше шансов. Смирившись с тем, что нормально подработать где-то у него не получится, он подумал, что причина проблемы может стать и её решением. Поэтому сейчас он уже ехал на метро до одной из достаточно людных станций, в которой заработать на своей игре можно было бы неплохо. Возможно одет он не очень заметно, но наврядли люди пройдут мимо его, ведь увидеть в Японии уличного музыканта — редкость. Он сильно переживал по поводу того, что его музыка может просто никому не понравится и люди будут проходить мимо, а в худшем случае начнут смеяться над ним, и он опозорится. Но пока он не попробует он этого не узнает, а морально уже подготовил себя к любому возможному исходу. Всё же, лучше быть посмешищем, чем избытым. И вот он уже добрался до нужного места. Выйдя из вагона поезда он быстрым шагом, направился к выходу. Но сейчас его конечной был вовсе не он, а подземный переход, что к нему ведёт. Все люди куда-то спешили, куда-то шли, один лишь Гоголь остановился посредине пути. Оглянувшись он увидел, как много людей вокруг. Он начал немного паниковать, но, он уже приехал и отступать назад не хотелось. Он будто уже видел, как люди подозрительно пялятся на него, словно у него в чехле не гитара, а дробовик. Или ему просто казалось, что на него смотрят. В любом случае он волновался, но, тяжело вздохнув, он все же принялся делать то, что запланировал. Блондин достал виновницу торжества и сел, положив рядом с собой раскрытый чехол от гитары. Он поправил свою маску, склонив голову так, что из-под копюшона он не видел ничего, кроме своей гитары. Он и не хотел сейчас видеть все странные взгляды людей и вообще все около него. Он провел слегка дрожащий от волнения рукой по струнам и вздохнул, пытаясь успокоиться. Прохожие шумели, кто-то вовсе не обращал на него внимания, а кто-то уже остановился посмотреть, что он будет делать. Первый аккорд и Николай начал играть одну достаточно популярную японскую песню, что так долго вчера учил. Николай играл хорошо, просто замечательно, но сам свою игру никогда не любил и не понимал, как она вообще может кому-то нравится. Пальцы ловко скакали по инструменту, а людей около себя он так и не собирался видеть, хотя становилось явно гораздо шумнее, будто небольшая толпа уже собралась. Гоголь правда очень старался и играл, вкладывая всю душу в каждый звук, и, похоже, другим это вправду пришлось по душе, хоть он всё ещё и не поднимал головы. С каждым более уверенным движением блондина становилось всё тише и тише и, казалось, будто люди расходятся, но нет, они просто притихли, внимательно слушая музыку. Беспокойство начало постепенно утихать, заменяясь радостью,что по крайней мере его уже не пинают ногами за шум в людном месте. По окончании первой песни, он наконец поднял голову и увидел достаточное количество людей, что стояли около и наблюдали, а некоторые даже снимали на камеру. Первая купюра упала в чёрный чехол из рук какой-то молодой девушки, что мило улыбнулась ему, и Коля точно увидел, как бумажка медленно падала. Это дало ему небольшую искру надежды на то, что его план сработал. Он почувствовал такой прилив сил, который не чувствовал, наверное, ещё никогда. Вторая заученная мелодия зазвучала из его рук, а остальные все также продолжали на него смотреть. Он слышал, как люди говрят о его прекрасной игре, и это заставляло его продолжать. Сейчас он впервые ощущал, что реально кому-то нравится, ведь сейчас это точно говорили искренне. И вот он уже расслабился, полностью отдавая себя музыке, наблюдая за тем, как понемногу растет количество собранных денег, а чужие взгляды он воспринимал уже вовсе не как осуждение, а как похвалу. Многие люди поняли, ради чего он тут сидел, и тоже начинали подходить и бросать деньги. Их уже немного прибавилось, и блондин правда был счастлив. Он просидел там до самого вечера, пройдя через большое количество зрителей и слушателей. Некоторые говорили, что сидеть в переходе вот так и подрабатывать "уличным музыкантом" — это дикость, но по сравнению с большиством, что подходили к нему и просили сыграть какую-то песню или просто делали комплимент, это были лишь небольшие помехи, что не мешали жить. Ему правда было хорошо сегодня, он правда стал думать, что он не так уж и плох. Возможно, он заработал не так много, но зато всё это было его честным "богатсвом". Людям нравилась его игра, а ему нравилось чувствать себя любимым. И как же давно он не испытывал это чувство так сильно... Он твёрдо решил, что обязательно вновь придёт сюда, а пока, он лишь весь уставший поехал домой, мечтая о вкусной еде и горячей ванне.