белое лето

я рано уехал жить от родителей. раньше, чем это могло бы быть, у меня в целом ещё было время пожить в родительском доме, но я уехал. хотелось приучить и себя и их жить по отдельности. не то что бы у нас плохие отношения, хотя хорошими их тоже не назовёшь. тема родителей и семьи всегда была болезненной для меня. на людях у нас конечно все хорошо, но дома мы словно соседи или приятели. это исказило мои представления о семье и любви как таковой, я не понимал как проявлять любовь и до сих пор не понимаю. если я в чем-то провинился, то со мной не разговаривали от нескольких дней до недели, а иногда и даже больше. с тех пор я воспитывал в себе умение молча скрывать все что думаю и чувствую, так чтобы все думали что я подавлен или расстроен. чтобы я не выглядел как мой младший брат когда его ругали. он плакал и расстраивался только первые несколько часов, а потом словно забывал что провинился. я так не умел, хотя мне очень хотелось. я наверное в принципе больше всех думал. каждую ссору я прокручивал в голове по меньшей мере раз пятьдесят с интервалом в полчаса. ночью я с трудом засыпал, а утром нехотя просыпался. каким-то образом меня довели до такого состояния, что я сам желал своей смерти за любой незначительный проступок. это неправильно, но мне никогда не хотелось винить в этом своих родителей. я всегда винил только себя, а на них мог позволить себе только обидеться. и то молча, тихо, в подушку поздно ночью, чтобы никто ни в коем случае об этом не узнал. все обиды я всегда хранил в себе и никому не их не показывал — так было проще. я чувствовал вину за любую негативную эмоцию и тщательно закапывал это в глубины собственной души. я вынашивал с себе эти страдания, отдававшиеся тоскливой нежностью под рёбрами. обида, боль и невысказанные чувства переливались через край. я давал им свободу только тогда, когда закрывался в своей комнате и часами сидел на холодном полу, схватившись за голову в попытках успокоиться. я редко плакал, но лучше бы я делал это почаще. то, чем я действительно горжусь, так это тем, что к шестнадцати годам я научился плакать абсолютно бесшумно, быстро, почти не краснея лицом, а после выходить как ни в чем не бывало с привычно понурым выражением. я придерживался того взгляда, что должен появляться перед людьми спокойным или улыбчивым и веселым, а все остальное прятать, потому что это было для меня чем-то постыдным. мне сложно судить о том, насколько это правильно, я ведь до сих пор не разобрался в себе. для себя я выявил, что время лечит, пусть и очень долго и нудно, но лечит. со временем я все ещё чувствовал вину за все свои слова и поступки, но вспоминал об этом уже не так часто. и все эти воспоминания становились все более туманными и размытыми, чему я на самом деле рад, потому что выбрасывать их из головы на совсем я не умел.