all the first times

Леви видит ее сквозь дымку. Не может сдержаться и бросает взгляд на небольшое окошко, чтобы уловить пылающую точку на удаляющемся горизонте. Она летит вдоль ноги колоссального титана на бешеной скорости и утопает в клубах дыма, сталкиваясь с земной твердью. Ему не хочется думать, как она горит заживо от жара, исходящего от гигантов, полыхает словно солнце, которому суждено потухнуть. Как она разбивается насмерть, кричит в предсмертной агонии, о чем она думает, жертвуя своей жизнью ради них? О том, что исполнила свой долг как командира? Или о том, что слишком устала, чтобы бороться дальше? Внутри Леви с бешеной скоростью разрастается дыра невообразимых масштабов, черная, поглощающая все голоса и шум вокруг. Он не слышит всхлипов и криков своих товарищей, окруживших его, не видит перед собой ничего, кроме ее прекрасной улыбки. Это картина, застывшая перед его внутренним взором — воспоминание об одном из тех дней, когда они были по настоящему счастливы в их выдуманном мирке, огражденные от гнусной реальности, где ее больше нет. Жестокое сознание услужливо подкидывает моменты прошлого, которые Леви никогда не хотелось бы забывать, но проживать их прямо сейчас — слишком больно. Настолько, что с трудом дышится. Настолько, что хочется перестать дышать. Ее больше нет. Эта та мысль, с которой невозможно свыкнуться. Которая когтями впивается в сознание, разрывая его на части. Такая нереальная, что Леви хочется зажмуриться, прикрыть уставшие веки, дать тьме, наконец, погладить его целиком. У него не остается сил бороться, не теперь, когда он вновь ощущает себя маленьким слабым ребенком на дне подземного города. Совсем одним в этой жизни, которой суждено так скоро оборваться. Ничего больше не освещает его путь, ничто не связывает его незримой красной нитью с этим насквозь прогнившим миром, катящимся в преисподнею. Ничто, кроме обещания, конечно. Долга, что он так и не отдал своему старому, давно погибшему товарищу. Только цель все еще держит Леви на ногах и только святая мать прародительница знает, каких трудов ему стоит оставаться в сознании. Не поддаваться этому сладкому желанию наконец уйти. Как много раз он хотел сдаться? И сколько раз он продолжал бороться до конца? Если его мертвые сослуживцы действительно смотрят за ними с того света, то он не имеет права не выполнить своего долга. Не может разочаровать еще и их. На его изуродованном лице не вздрагивает ни один мускул. Ни одна его черта не выдает той скорби и болезненной горечи, что срастаются с ним намертво, просачиваются в каждую клеточку его тела. Весь он застывает словно статуя, изуродованная, побитая жизнью, покрытая шрамами, травмированная настолько, что уже не подлежит восстановлению. Такой уж теперь славный капитан Аккерман — искалеченный, лишенный абсолютно всего, за что боролся. Леви теряет все в этом мире: свою семью, верных друзей, боевых товарищей, веру в человечество, силы бороться дальше. Он теряет ее, ту единственную, что была способна его выносить, что годами была его опорой во всем. Остается лишь его никчемная жизнь, которая в действительности для Леви ничего не значит. Пусть весь мир сгорит в чертовом огне, думается ему, возможно, он это заслуживает. Иногда, как сейчас, ему отчаянно хочется, наконец, сдаться. Дать очищающему все огню пройтись по земле, избавить ее скорби и страданий, напалмом выжечь всю несправедливость, что веками рождалась и крепла под этим прекрасным синим небом. Но это был бы не Леви и данный факт заставляет кулаки нервно сжаться до побеления костяшек. Эта философия спасения и самопожертвования никогда ведь в действительности не принадлежала ему. Выходцу из злачного места, где первостепенным являлось лишь собственное выживание, глобальные заботы о судьбе народов должны быть неинтересны. Но он перенимает взгляды Эрвина, поклявшись следовать за ним. Потом идет за Зое без оглядки, вверяя всего себя ей. Может быть, следуй он собственным путем, заботься он лишь о себе, ему удалось бы избежать всей той боли, которая преследовала его долгие годы после в вступления в Разведку? Может, не встреть он однажды ее, сердце никогда не разбилось бы на части, впиваясь острыми осколками в его нутро? Нет. Ханджи Зое его единственное светлое воспоминание в жизни. Все приятное, что с ним когда-либо происходило, в его голове неразрывно связано с ее образом. И дружба с другими офицерами, и теплые вечера в командирском кабинете, праздники в огромной столовой корпуса — везде мелькает она. Без нее Леви так и остался бы пустым сосудом, наполненным горечью, не знающим в жизни ничего, кроме бесконечной вереницы убийств. Идеальным инструментов в руках тех, кто знает, как им управлять. Ханджи всегда привносила в его существование радость. Восторг от каждого прожитого дня, детскую непосредственность на лице взрослой женщины, тягу к новым открытиям и свершениям. Она научила его простым вещам: наслаждаться звездами на ночном небе и распознавать их; искать удивительное в простых вещах; она даже научила его плавать. Всё то, кем сейчас является — плод ее воздействия. Когда-то он считал это ядом, в эту самую секунду он понимает — это наследие командира Зое. Леви так отчаянно хочется сдаться, но он отчего-то знает, преисполнен уверенностью, что Ханджи ждет его на той стороне. И он не сможет взглянуть ей в глаза, не убив перед этим Звероподобного титана. Или не умерев, пытаясь. Когда голоса стихают, Леви ловит на себе взгляды, полные сочувствия и слез. Никто не стесняется и даже не боится его: глядят открыто, будто стараясь без слов утешить человека, который никогда не примет помощи ни от одной живой души. А Аккермана это лишь добивает: он ненавидит ощущать себя таким никчемным. Это Ханджи должна сидеть и ловить горестные взоры подчиненных, она должна рыдать над его смертью, оплакивать его, вспоминая о былом времени, проведенном с ним. Это она достойна выжить. Глубокая морщина залегает меж его бровей, капитан морщится от боли, пронизывающей его тело от кончиков пальцев до самого сердца. Мука физическая так искусно сплетается с душевными страданиями, вызывая агонию. Подобно пытке, из которой не сбежать и не выбраться. Он смотрит на свои ослабевшие руки, на которых не хватает пальцев, и не понимает, как сможет идти дальше, зная что остается совершенно один на этой земле. Как может нести бремя, понимая, что некому его поддержать? Леви перехватывает взгляд Жана, пустой, отсутствующий. Замечает влажные следы на щеках, сопляк рыдал навзрыд всего пару минут назад, а теперь нервно дышит, пытаясь привести самого себя в чувство. — Ои, Кирштайн, — зовет капитан голосом тихим, больше подходящим на шепот, будто физически не может говорить громче. — У тебя ведь все еще есть та дрянь? Парень понимает его без слов. Молча достает из нагрудного кармана обветшалую потрепанную пачку, которая чудом пережила последние несколько дней. Он заражается этой дурной привычкой от командира Зое уже давно. У них была вроде как традиция прятаться как два нашкодивших кадета по углам от Леви, выкуривая по одной перед отбоем. Теперь блондин протягивает своему капитану сигарету и спички в надежде, что они еще не отсырели настолько, чтобы не зажечься. Тонкие пальцы едва успевают сигарету подцепить: все-таки Аккерман уже не так ловок, как ему хотелось бы. Он подносит ее к губам, чиркает спичкой и затягивается так глубоко, что, будь Леви чуть слабее духом, обязательно бы закашлялся. Но он лишь впускает в легкие едкий дым с таким знакомым горьким привкусом. Такой имели ее губы, когда она целовала его перед сном, прежде чем положить голову ему на грудь и прижаться всем телом. Так пахли ее волосы, ее одежда, ее бесконечные бумажки, ее кабинет, вся она. И капитан будто частичку Ханджи пускает в организм, так ему ощущается каждая затяжка. В Подземном городе он курил дрянь гораздо хуже этой, но то было десяток лет назад. Эта сигарета словно очищает, напоминает ему о том, почему он все-таки должен продолжать жить. Почему не может сдаться. Взлетим ли мы на воздух, если я неаккуратно уроню окурок? Мысли мечутся по голове, но Леви может лишь сосредоточиться на тлеющем кончике сигареты, на огоньке, потухающем с каждым его глубоким вдохом. Он тушит окурок прямо о железную скамью, на которой сидит и бросает взгляд на небольшое окошко. Там — лишь бесконечная синяя гладь океана, чистое небо и солнце, уходящее за горизонт. Его солнце сгорело в бешеном самопожертвенном огне. И скоро он последует за ней.