all the first times

Прошение о переводе в Разведкорпус, списки рекрутеров, финансовые отчеты, сметы на поставку оружия, сметы на покупку провизии. Бумаги, бумаги, бумаги. У новоиспеченного командира Зое буквы расплываются прямо перед глазами и она протяжно вздыхает, отбрасывая от себя очередной документ в огромную стопку на краю стола. В висках пульсирует тупая боль от которой не избавиться: та преследует ее с момента возвращения внутрь стен, отзывается ударами молотка о наковальню каждый раз, стоит ей подойти близко к своему новому кабинету. Она бывала здесь тысячи раз на протяжении жизни. Сидела за этим самым широким дубовым столом, который по размерам больше подходил рослому мужчине. Лежала, изнемогая от боли, или переполненная хмельным весельем на длинном красном диване у окна. Занималась здесь разными вещами, от составления стратегий до игры в карты на деньги, но никогда раньше Ханджи не ощущала себя в этом помещении чужой. Теперь стены давят на нее со всех сторон, из каждого угла слышится неодобрительный шелест бумаг, будто призраки с того света дают женщине понять, что ей здесь вовсе не место. При первом взгляде сегодня утром на количество бумажной работы, в ней рождается непреодолимое желание разбежаться и приложиться головой об стену. Чтобы потерять сознание и очнуться в другом мире, где она снова лишь безумная ученая, а не та, кому предстоит все это разбирать. Ей нестерпимо хочется забыться и сбежать, но это означало бы проявить слабость. Она никогда не была слабой, а тем более теперь. Технически, Ханджи Зое является командиром разведкорпуса уже несколько недель. Вступает в эту должность, как только ее предшественник испускает последний дух, принимает на себя обязанности и ответственность за личный состав и ход операции, в которой Смит погибает. Уже стоя на стене возвращенной Шиганшины, Зое начинает делать то, что ей теперь положено — управлять. Она отдает приказы громким уверенным голосом, координирует действия немногочисленных выживших, посылает за подкреплением, разговаривает с офицерами гарнизона, пишет небольшой отчет о вылазке и принимает решение отправиться к морю без отлагательств. Новый командир примеряет на себя чужую личину слишком быстро, будто с рождения знает, что ей нужно делать. Ну или по крайней мере Ханджи выглядит так. Словно все держит под контролем. Но по настоящему она становится командующей только по возвращению, после церемонии присяги, где со всеми почестями женщина, наконец, вступает в должность. Официально. Будто это теперь имеет какое-то значение. Эрвин назначает ее преемницей задолго до смерти, а с учетом того, что в живых остается лишь два действующих офицера их корпуса, выбор очевиден. Лично Ханджи не требуется пышных приемов, медали в полгруди и этого удушающего символа командующих, чтобы знать, что она обречена. Она в капкане обязательств, не может отказаться и переложить ответственность на кого-то другого, потому что даже если бы и имела подходящие кандидатуры, от природы была слишком упряма, чтобы так просто сдаться. Она дала обещание старине Смиту, а теперь пожинает плоды своих опрометчивых поступков и поспешных решений. В день присяги в просторном зале королевского дворца душно от огромного количества собравшихся военных, придворных и знати, решившей оказать честь своим присутствием в этот жаркий день. Парадный мундир привычно душит Ханджи, перекрывает доступ к воздуху и ей хочется рвануть воротник, чтобы пуговицы с звоном разлетелись по мраморному полу, ослабляя хватку на ее шее. Ей до тошноты противно всё происходящее, весь этот фарс действует на нервы и она с трудом подавляет в себе желание сбежать. Вскочить на коня и унестись в штаб, прячась в уютной тьме лаборатории, изучая новые данные, полученные из подвала Йегеров. Ее вовсе не волнует политика, вся эта суета, кокетливые разговоры и заигрывания со знатью, тщательный подбор слов и действий, обдумывание каждого своего шага. Она не Эрвин Смит. Она так не может. На Зое Ханджи смотрят с остервенением, кажется, все собравшиеся. С осуждением, ненавистью и любопытством. Среди богатеньких жителей Митры принято всегда держать холодное любезное выражение лица, но в этот вечер она замечает, что люди не способны так уж хорошо исполнять свои роли. Настолько сильно обескуражены ей, что не скрывают эмоций, а командир лишь кривится в ответ, пытаясь выдавить из себя улыбку. Она знает, что о ней думают люди. Женщина на таком посту. Не то, чтобы представительницы женского пола были в армии редкостью, нет. В рядах всех трех подразделений милых дам было предостаточно, некоторые даже занимали высокие посты. Но нет ни одной женщины-генерала или командира. Эти звания не для них, как бы они не старались. Но вот она, Зое, ломающая все стереотипы. Выглядящая не больше женщиной, чем Верховный Главнокомандующий Закклай в платье. Она не стала развлекать честной народ: надела торжественную военную форму мужского кроя, высокие сапоги и белоснежную рубашку. Убрала волосы в пучок, спрятала все свои шрамы под черной повязкой на пол лица и несла свой новый крест уверенно и гордо с прямой спиной и ровными плечами. Весь ее облик убивал напрочь ее феминность, делая похожей чуть больше на мужчину, чем обычно. Под всеми одежками она держится жестко. Ничего не выдает всепоглощающей тоски, которая зияет дырой внутри ее груди. В том месте, где раньше билось сердце, теперь остается лишь выжженное Шиганшинской битвой пепелище. Там, где на лице была веселая улыбка, теперь холодная кривая усмешка, больше напоминающая оскал. Слабость никогда не была чертой ее характера, поэтому командир достойно держится, несмотря ни на что. Пытается спокойно отвечать на вопросы других командиров, не поддается на провокации, когда какой-то напыщенный генерал очень грубо спрашивает ее о дальнейших действиях за пределами острова. Ханджи Зое дает отпор каждому из них. Резко придумывает ответы на любые их реплики, не сдерживается в выражениях и быстро заканчивает беседу на достаточно жесткой ноте, если ей кажется это необходимым. Не позволяет никому из них ставить под сомнение ее мысли или легитимность ее новой должности. А в голове крутится лишь одна мысль: «Зачем ты меня выбрал, Эрвин?». Преклоняя в один ряд колени перед королевой, Ханджи с грустью смотрит на восемь своих подчиненных: все, что остается от Разведкорпуса после кровавой бойни, из которой им посчастливилось выбраться. Их нарекают «героями» и слово горечью оседает на кончике языка. Ей становится противно от мысли о том, что понадобилось отправить на смерть почти двести человек, чтобы о них отзывались лестным эпитетом, который по правде ничего и не значит. Сама Ханджи не видит торжественности в этом моменте. Ощущает лишь сжигающую изнутри вину за то, что две сотни должны были умереть, чтобы они в девятером сейчас склонили колени перед королевой Хисторией. Момент кажется до такой степени неуместным, что хочется кричать. Они должны стоять у огромного погребального костра, петь панихидную песню, отдавая честь павшим солдатам. Горевать о тех, кто ушел так рано, заплатив свою кровавую цену за их жизни. Вместо этого Зое сдержанно улыбается, прикладывая кулак к сердцу. Отдает честь всем собравшимся, склоняет голову перед монархом и начинает зачитывать давно уже выученный наизусть текст присяги. Слова льются из нее рекой, так естественно, будто женщина всю жизнь готовилась к этому моменту. Правда в том, что она действительно готовилась. Репетировала когда-то давно часами эту речь вместе с Эрвином, повторяя со своим другом перед зеркалом слова сотни раз. Он все никак не мог запомнить, путал строчки и предложения, запинался и краснел от негодования. Мик смеялся до слез над ними, сидя на командирском столе и салютуя открытой бутылкой вина, которую они тогда разделили. На утро Смит был серьезен и голос его не дрожал, когда он вступал в свою должность. С самой Ханджи никто текст не репетирует. Ей не требуется поддержки, она и так знает, что от нее ждут. Чеканит слова четко и отчетливо, громко, чтобы каждый в просторном зале услышал и запомнил: она отныне Четырнадцатый командир Разведывательного корпуса. На мгновение ей кажется, что она всего лишь маленькая девочка, которая выдает себя за большого важного человека, но Зое гонит эту мысль. Когда на ее шею ложится символ командующих, а за спиной раздаются аплодисменты, женщина вздрагивает. Заставляет себя развернуться к заинтересованным зрителям, скользя взглядом по своим товарищам, ставшим теперь ее подчиненными. Они аплодируют громче всех, Жан даже присвистывает от восторга, а Саша вскидывает руки с поднятыми большими пальцами. Королева очень одобрительно улыбается ей и невзначай сжимает ее раскрытую ладонь, прежде, чем командир опускается вниз к подчиненным. Хистория, в конце концов, всегда была близка с Разведкорпусом. Ханджи всеобщего восторга не разделяет, но и позволить себе уйти не может. Весь торжественный ужин и следующий за этим бал она сидит с каменным лицом, сжимая бокал вина в руке с такой силой, что он готов взорваться, разлетаясь тысячей осколков. Женщина думает, что, возможно, разбей она бокал, острые-острые стеклышки отрикошетят ей в лицо, лишая зрения и второго глаза. Может тогда, оставшись слепой, она перестанет видеть вереницу мертвых лиц перед собой, кровь, покрывающую ее с ног до головы и голубые глаза Моблита, отдающего свою жизнь за нее. Может, ей больше не придется притворяться командиром, а она сможет стать той, кем была раньше? Музыка действует на нервы, а от толпы кружащихся пар Ханджи начинает мутить. Она выпивает бокал за бокалом, теряя счет вину, поступающему в организм, пока кто-то не вырывает его из ее дрожащих рук. Она ожидает увидеть привычно хмурое лицо и готова разразиться гневной тирадой, но замечает лишь старого товарища, улыбающегося открыто и по-доброму. Дот Пиксис был близок с командиром Смитом. Ему можно было доверять, но отчего-то Зое все равно вся сжалась, занимая оборонительную позицию. То ли от того, что она не видит ни в ком из присутствующих друзей, то ли от алкоголя, гуляющего по крови. — Мои поздравления, госпожа Зое. Заслуженная преемница старины Смита. Кто еще мог бы принять этот пост, если не вы? Кто-нибудь мог бы. Ханджи лишь молчит в ответ. Командор Пиксис не тот человек, которому она могла бы излить душу, сетуя на свою судьбу и абсолютное нежелание вступать в эту должность. — Благодарю вас. Надеюсь, мы можем рассчитывать на продолжение сотрудничества и дружбы с вашим гарнизоном? — Конечно-конечно. У нас долгая история дружбы, не так ли? О, это уж точно. Один только военный переворот чего стоил. Ханджи читает скрытый подтекст в его словах, но не понимает, что тот хочет донести. Выпила слишком много, чтобы соображать здраво, но все еще держится на удивление неплохо. — Не злоупотребляйте, — говорит мужчина, размахивая бокалом у ее лица. Забавно, ведь он тот еще любитель Тростского вина. — Знаете, Ханджи. Могу я называть вас по имени? Эрвин всегда считал путь командования одинокой дорогой и отдал многое ради этой должности. Положил на алтарь своей собственной славы вещи, от которых не должен был отказываться. Он был великим человеком, несомненно. Но нет нужды следовать во всем его примеру. В конце-концов, никто из нас не он. Ханджи упирает взгляд в пол, не в силах взглянуть Пиксису в глаза. Она прекрасно понимает его намек, видит, как тот косится в сторону стоящего неподалеку Леви. Понимает, что он хочет ей сказать, но лишь качает головой в ответ. Зое, конечно, не Эрвин Смит. Но она понимает мотивацию многих его поступков. Думает об этом слишком часто в последнее время, чтобы не знать, как тяжело было ее предшественнику отказываться от некоторых вещей, с какой болью в сердце он жил, но все равно жертвовал всем во имя человечества. Ей тоже придется это сделать, если она не хочет угробить то скудное наследие, что досталось ей от тринадцатого командира. — Вам стоит потанцевать, я считаю. Все командующие и королева уже выходили хотя бы на один танец, лишь вы выбиваетесь, госпожа Зое, — взгляд Дота устремляется в сторону кружащихся пар. — Я могу составить вам компанию, моя жена не будет возражать. Или пригласите вашего капитана. Вы отлично двигаетесь вместе. Зое нервно сглатывает и благодарит Пиксиса, спеша уйти от его благородного предложения. Она лучше горло себе перережет, чем будет танцевать хоть с кем-то. Для любого мужчины это будет позор — встать в пару с женщиной в брюках, да еще и на две головы выше. Ей это тоже доставит мало удовольствия, так к чему устраивать этот фарс? Зое слишком погружается в свои размышления, не замечая, как чья-то крепкая рука тянет ее в тень широкой колонны. Леви протягивает ей стакан с водой, не сводя пристального взгляда с ее лица. Тело его напряжено до предела с того самого момента, как они оказываются в зале несколькими часами ранее. Он едва ли произносит пару слов, оставаясь каменным изваянием, сдержанно кивая на хвалебные оды, слышащиеся отовсюду, где бы он не проходил. Аккерман всеобщий любимчик, местная звезда, и Ханджи даже пару раз слышит, как кто-то говорит, что это ему следовало бы стать командиром сегодня вместо нее. — Ты в норме? — коротко спрашивает он. — Да. Его взгляд в мгновение становится более мягким, а уголки губ едва заметно подрагивают. — Ты должна станцевать, а затем сможешь удалиться. Тупые формальности требуют этого, но ты всегда можешь разорвать еще один шаблон и пойти против правил, так ведь? О да, она, конечно, может. Ей плевать на мнение окружающих, это заботит ее, пожалуй, меньше всего в жизни. Но сегодня что-то неуловимо меняется настолько, что головная боль становится нескончаемой агонией. Все, что думают обо мне теперь люди, относится ко всему Разведкорпусу. А мысли окружающих на ее счет всегда были однозначны и просты и не отличались лестными эпитетами в ее адрес. Не такой пример она должна подавать, не таким лицом она должна быть. Она уже заранее сожалеет о своем действии, но все равно подается вперед, оказываясь непозволительно близко к Леви. — Потанцуете со мной, капитан? — Зое протягивает ему руку. — Если это вас не оскорбит. Аккерман лишь закатывает глаза, подхватывая ее раскрытую ладонь и утаскивая в центр зала, туда, где как раз выстраиваются пары танцоров. Они выглядят настолько странно, что сотня пар глаз мгновенно приклеивается к их паре, с интересом наблюдая за ними. Зое ощущает себя цирковой артисткой, но натягивает на лицо дежурную пустую улыбку. Это не продлится долго и она сразу уйдет, попрощавшись с королевой. Эта мысль успокаивает, но стоит Леви коснуться ее талии и прижать ближе, как она вздрагивает, с болью возвращаясь к реальности. Они двигаются так синхронно и отточено, будто репетируют годами. Движения их неуловимо похожи, они копируют друг друга словно два зверя, слившихся не в танце, но в равной битве, где не будет победителей. Они оба проиграют. Это действие со стороны завораживает, потому что Зое, хоть и будучи одета как мужчина, двигается с нескрываемой и несвойственной ее темпераменту грацией, которая тут же выдает в ней женщину. А правда в том, что много лет Ханджи не танцует ни с кем, кроме Аккермана. Он ее постоянный партнер в любом танце на каждом столичном приеме. Это годами вызывает нежелательное внимание окружающих, но избавляет ее от надобности вертеться вокруг старых аристократов из-за нужд корпуса. Эрвин, на удивление, позволял им устраивать это маленькое представление, запрещая при этом всем остальным офицерам танцевать с кем-то, кроме гостей приема. Для Ханджи и Леви у него имелись особые преференции. — Командир и ее единственный офицер. Как комично, — тянет женщина, глядя на Аккермана так привычно: сверху вниз. — Как будто что-то изменилось. Ты все равно танцуешь только со мной или Эрвином. Танцевала, хочется ей поправить его. Потому что Смит мертв, а для них с Леви это последний танец. Сколько раз она повторяет это себе за прошедшие дни? Это наш последний разговор. Это наша последняя встреча. Этот поцелуй последний. Ханджи знает, что должна прервать это все. Знает, что ей следует прекратить эти отношения, но просто не знает, как. Не находит в себе сил сделать шаг назад. Ничьи слова не заставят ее передумать, она совершенно четко знает, что путь командующего Разведкой — это одинокая дорога. Узкая тропа, по которой ты можешь вести людей, но совершенно точно не можешь идти с кем-то плечом к плечу. Эрвин понимал это и передал это понимание по наследству. В какой-то из вечеров Ханджи показалось, что проще будет отказаться от своего командирского поста, чем от Леви, и эта мысль напугала ее до чертиков. До трясущихся рук и нервных вздохов, до бешено вздымающейся груди и предательских слез на глазах. И, хоть крепкая рука капитана на ее талии ощущается самой желанной поддержкой, она должна найти в себе силы отступить. Пока еще не поздно. — Оставайся до конца и следи за детишками, пока не закончится прием. Потом убедись, чтобы они все вернулись по своим комнатам. Эрен ведет себя слишком странно сегодня, за ним нужен глаз да глаз. — А ты? — Я вернусь в Трост. Леви бросает на нее недоверчивый взгляд, подхватывая ее за талию и приподнимая над землей, кружась. Он всегда делает это с такой грациозностью и скрытой силой, будто она ничего не весит, что дух захватывает и у нее, и у наблюдателей. — Одна? Это не очень хорошая идея. — Но так и будет. Она прикусывает язык, чтобы не сказать «это приказ», но фраза все равно звучит очень горько и остро. Не важно, какие именно слова она произносит, их смысл все равно остается таким же, и Леви это знает. Отпускает ее разочарованно, как только музыка смолкает. Дарит легкий поклон и удаляется, рассекая толпу, к Эрену и Микасе. Зое уносится в ночь одна, давая себе время подумать и раствориться в монотонной дороге и теплом ветре, треплющим её волосы. Тот день все еще отдается горечью во рту, но, сидя в своем новом кабинете, командир Зое понимает, что тогда все еще было неплохо. В тот день она еще не знала, что не сможет уснуть в своей кровати, даже измотанная долгой дорогой. Что будет кричать от кошмаров, не имея никого рядом, кто смог бы разбудить ее и успокоить. Что станет бродить по пустому штабу, натыкаясь на углы и спотыкаясь о собственные ноги, преследуемая призраками всех бойцов, погибших в Шиганшине, чтобы она осталась жива. Бумаги перед глазами расплываются, она едва ли видит собственные руки. Ее зрение стремительно падает после ранения и Ханджи не знает, не останется ли она действительно в конце-концов полностью слепой. В тайне надеется на это, но все же выполняет все предписания врача. Даже делает зарядку для глаз, когда не забывает об этом. — Засиделась, очкастая. Голос Леви вырывает ее из размышлений и заставляет поднять взгляд. На нем привычная форма старого образца, он все еще не готов отказаться от белых брюк и рубашек. На вид он еще более уставший, чем она сама, держится последние часы на собственном упрямстве и неисчерпаемых внутренних резервах, борясь с подступающим сном всеми возможными способами. Капитан не видится с Зое с самого ее отъезда с присяги, ищет ее в штабе по приезду, но, когда находит, оказывается выставленным за дверь. Внутри поселяется тревожное чувство того, что он в точности знает, что на самом деле происходит, просто не желает признаваться себе в этом. Поведение Ханджи закономерно, предсказуемо, читаемо и совершенно капитану понятно. Она пытается влезть в чужие сапоги. Примерить на себя личину почившего командира и пройтись по его следам, копируя каждый его чертов шаг. Начиная от той линии поведения, которую она выстраивает в день их награждения, заканчивая каждым ее словом. Продуманным и осмысленным. Она теряет былую спонтанность в угоду новой должности. Перестает сначала говорить, а затем думать, погружается слишком глубоко в себя, настолько, что иногда Леви кажется что она вот-вот утонет. Ему до рези в глазах и ломоты в костях хочется подойти к ней и хорошенько встряхнуть. Трясти с такой силой и до того момента, как Зое скинет ей не принадлежащую маску и улыбнется той очаровательной сумасшедшей улыбкой, которая так нравится Аккерману. Ему необходимо привести ее в чувство, но он заранее знает, что ничего не выйдет. Слишком поздно уже что-то предпринимать, становится поздно в тот момент, когда он принимает решение не в пользу Эрвина. Леви смотрит на своего командира и каждую секунду, с каждым новым вдохом в нем поселяется сомнение такой силы, что сдавливает все внутренности, вызывает неконтролируемую тошноту и нескончаемую головную боль, агонию, распространяющуюся по телу. Подарив другу долгожданный покой, он обрекает на продолжение его мучений одну очень особенную женщину и Леви не понимает, правильно ли он поступил. Имел ли он вообще право делать этот выбор. Конечно, имел. Так уж сложилось, что никто не оспаривает его решения, даже в верховном совете. Зачитывая свой сухой, лишенный деталей доклад, Леви не встречается с упреками, лишь с молчаливым принятием того факта, что сильнейший боец человечества выбирает солдата-подростка вместо прославленного закаленного бойца. В конце концов, не он носит титул «умнейший», так что какой с него спрос? А вот на Ханджи зыркают неодобрительно. Несмотря на то, что это план Эрвина приводит их к таким колоссальным потерям, отвечать за это только лишь ей. Ханджи — выцветшая картина. Догорающий на его глазах огарок свечи, который вот-вот потухнет, не имея больше ресурса освещать пространство вокруг себя. Причиняет ли это боль капитану? Безусловно. Он не может сомкнуть глаз ночью, потому что слышит оглушительный крик из-за стены каждый раз, когда Зое просыпается от очередного кошмара. Оказавшись выставленным за дверь пару раз в попытке утешить ее, Леви принимает решение больше никак не реагировать. Лишь терзается сам долгие ночные часы, не в силах уснуть, зная, какой поток слез проливается в паре метров от него. Ее тоска и меланхолия ядовиты и заразительны, такие же, как когда-то ее смех и озорство. Ими пропитываешься целиком, перенимаешь ее горечь, которая ядом распространяется по всему организму. Ему невыносимо все происходящее, а ощущение того, что пропасть между ними расширяется и углубляется с каждым часом, гложет Леви изнутри. Причиняет страдания невообразимой доселе силы. Раньше ему казалось, что физическая боль сильнее всего, что он когда-либо испытывал. Затем он столкнулся с потерей близких, почти ежедневными смертями, жестокостью, человеческим насилием и многими другими неприятными вещами. Все они оставляли раны на его измученной душе. Но то, что делает Зое изо дня в день — совершенно иной уровень страданий. Капитан и не знал, что его сердце способно так распадаться на части. Словно с каждым заходом солнца от него отваливается кусок, еще чуть-чуть и ничего не останется. Лишь дыра в груди на месте беспокойного органа. — Ханджи? Его тон выдает слишком много чувств и женщина вскидывает голову, обращая, наконец, на него свое внимание. Ее глаза ничего не выражают, а плечи подрагивают от многочасовой однообразной позы. — Ты что-то хотел, Леви? — Тебе пора спать. Она отвечает приподнятой бровью и совершенно чуждым ей жестом: Зое аккуратно поправляет свои новые тонкие очки на горбатом носу. Слишком элегантно для кого-то вроде нее. Так могли бы делать придворные дамы, жеманно заигрывая с кавалерами. Но за действиями командира нет кокетства, лишь удивление и что-то ядовитое на дне карих глаз. — Не припомню в списке твоих обязанностей «следить за сном командира». — Хватит, — Леви преодолевает разделяющее их пространство в несколько шагов. — Прекрати это, Зое. Уходи от меня, капитан. Беги! Разве ты не видишь, что я делаю? Ей хочется закричать так громко, чтобы из ушей кровь полилась. Ей хочется, чтобы Леви сам ушел от нее. Оскорбился каким-нибудь ее действием, понял, что устал возиться с ней и сам сделал шаг назад. Ханджи груба, язвительна и немногословна лишь по одной причине: ей нужно, чтобы капитан сам отстранился от нее. Потому что Ханджи не находит сил сделать это самостоятельно. То, насколько он снова близко к ней, сводит с ума. Сносит все предохранители и вмиг становится невозможным побороть нечеловеческой силы притяжение между ними. Его тут же хочется коснуться, ощутить под пальцами жар кожи, зарыться руками в идеально уложенные волосы и прижать к себе так крепко, чтобы врасти в него раз и навсегда. Не позволять ему больше никогда уходить дальше, чем на расстояние вытянутой руки. Но того желает та, слабая часть Зое. Та, что все еще является просто женщиной, не видящей своей проклятой жизни без мужчины, которого она любит. Эту часть души нужно убить, похоронить под пеплом Шиганшины, оставить ее там на пляже перед бесконечным синим морем. Здесь, внутри стен, нет места сомнениям. И сантиментам.  Как одной из пяти самых высокопоставленных людей в стране, Ханджи не позволено испытывать такой силы привязанностей, которые ослепляют тебя, затуманивают рассудок, заставляют принимать глупые нелогичные решения. Каждый ее поступок теперь имеет последствия, каждый вздох может стоить кому-то жизни. А она не способна пачками приносить на алтарь смерти людей, как это делал Эрвин. В ней живет потребность защитить всех. Включая Леви. Если он останется далеко от нее, то не сможет умереть, бросаясь за ней в пекло. Ему не придется нести на своих плечах бремя командирской ответственности вместе с ней, это было бы чересчур жестоко по отношению к нему. Иронично, что Леви нашел в себе силы обречь на командование Ханджи, сама она не может так с ним поступить. Зое тонет, ощущает дыхание смерти на загривке, чувствует, как её холодные костлявые руки смыкаются вокруг лодыжек и тянут в бездну. Ей остается недолго, и, во имя стен, она не позволит Леви последовать за ней. Никогда. — Уходи, Леви. Я умоляю тебя, — просит она бесцветно, потупив взор. Она опускается до того, что умоляет. Это настолько обескураживает, что вынуждает капитана застыть на пару мгновений в полном исступлении. Внутри что-то недобро вскипает от осознания того, что не отозваться на ее мольбу он не способен. Как человек, который не может ослушаться приказа, может пойти против подобных слов? Аккерман понимает, что каждый день с момента освобождения Шиганшины вел его именно к этому: к потере Ханджи. — Нет, — твердо отзывается он. — Ханджи, взгляни на меня. Обходя ее рабочий стол и присаживаясь на корточки рядом с ее креслом, Леви подцепляет ее подбородок пальцами и заставляет поднять взгляд. Ее лицо не выражает ничего, кроме боли, которая точно копирует каждое чувство, отзывающееся в его собственном сердце. — Не заставляй меня, пожалуйста, нарушать мое слово. Тебе нужно оставить меня в покое. Прошу, ты же все понимаешь. Да, с горечью думает Леви. Он все понимает. — Раз Эрвин совершил акт насилия над своим собственным сердцем, отказавшись от Марии, ты теперь тоже должна поступить также, так? Она мгновенно застывает в немом удивлении. Капитан прекрасно осведомлен о прошлом Смита и о всем том, чем он пожертвовал. Это имело смысл в его случае: отношения и подобной глубины привязанности с гражданскими были и есть деструктивны. Это все равно, что обрекать партнера на нескончаемую агонию и ожидание смерти, уходя в экспедиции с высоким шансом не вернуться назад. Поэтому браки — редкость среди разведчиков. Ничего не значащие одноразовые связи всегда были надежнее. Но ведь это не их случай. Они идут рука об руку и если им суждено пасть на поле боя, то только вместе. — Это не имеет ничего общего с Эрвином. Это мое решение. Тонкие пальцы касаются его лица, очерчивая нежно линию скулы и Леви точно знает, что это ее последнее касание. Ощущает на уровне инстинктов, как Ханджи отсекает себя от него в одном лишь ведомом ей порыве жестокости, направленной на них обоих. Ей не менее тяжело, чем ему, это читается в каждом движении и слезах, готовых хлынуть из глаз. Леви делает над собой усилие, чтобы встать и отойти от женщины, ощущая с каждым шагом, как рушатся мосты за его спиной. Как что-то трепетное и нежное сгорает в огне принятого ей решения. — Не думай, что я отвернусь от тебя так просто, Ханджи. Не допускай даже мысли, что твой идиотский порыв может заставить меня уйти, — он делает паузу, глядя через плечо на нее. — В конце концов, я могу вспомнить, что такое быть преступником и нарушать приказы. Потому что ты все, что у меня осталось. Конец фразы так и остается в его мыслях и погибает в звуке захлопнувшейся двери. — Я тоже люблю тебя, Леви, — шепчет Зое в темноту, внезапно поглощающую ее. — Но так будет лучше.