Извилистой тропой

Сияние новобрачных было не столько физически ярко, сколько эмоционально сильно. Мощь источаемой ими энергетики охватывала огромную территорию, неизбежно затрагивая всех свидетелей этого сокровенного и глубоко символического события. Они были так красивы в своей любви, что смотреть на них было почти нестерпимо, но не смотреть вовсе — попросту невозможно. Сквозь лёгкое помутнение сознания сродни наваждению пробилось чуть более ощутимое давление вокруг ладони, слегка приводя в чувство, и Адам вдруг осознал, что его всего мелко потряхивает. Потребовалось проморгаться, чтобы сфокусировать зрение. Михаил внимательно всмотрелся в него, оценивая и визуально и сущностно, и деликатно отвернулся, едва понял, что его состояние не связано с чем-то негативным. Давая возможность прожить эмоции без смущающего внимания. И Адам в молчаливой благодарности легонько погладил кончиками пальцев по внешней стороне его ладони. Все эмоциональные шлюзы не просто раскрылись — исчезли, как ненужное добавление, снимая блоки, обнажая чувства, избавляя от смущения из-за повлажневших глаз. Церемониальное шествие новобрачных завершилось за пределами анфилады, Дин и Кастиил остановились и развернулись, не расцепляя рук. Гости в нестройном, но единодушном порыве устремились к молодым, желая лично поздравить и выразить что-то от себя. Сэм заключил в объятия обоих сразу, и Дин уткнулся ему в плечо, пряча глаза. Кастиил отстранился первым, а братья не расставались ещё какое-то время, пока Сэм не шепнул что-то на ухо старшему, хлопнул по спине и отступил, позволяя расстоянию разъединить их руки, уступая место другим желающим. Неосязаемое, но стойкое ощущение важности происходящего, выходящей далеко за рамки условного ритуала, своей весомостью отнимало дар речи, ибо выразить в полной мере такой массив чувств человеческим языком не представлялось возможным. Эмоции хлестали наружу, не встречая препятствий. — Для ангелов это едва ли не самый серьёзный шаг, — тихо произнёс Михаил, не отрывая взор от новобрачных. Адам не смел пошевелиться. Михаил крайне редко делился мыслями по собственной инициативе, но похоже, нынешняя атмосфера повлияла и на него. Каждая возможность хоть одним глазком заглянуть в тайны его личности и прошлого была драгоценным подарком, и потому сейчас Адам безмолвно внимал, не желая спугнуть момент даже лишним вздохом. — Для нас это единожды и навсегда. Подобные связи… не были под запретом, но и не поощрялись. Вся наша любовь и все помыслы должны были принадлежать Ему и во имя Его. Немногие всё же решались. Но подобном не принято было говорить открыто. Адам завис в одну точку, осмысливая услышанное. Внутри царапнуло иррациональной обидой и более чем рациональной горечью несправедливости. Запрет на выражение чувств. Ограничение выбирать, кого тебе любить и любить ли в принципе. Человечество не раз наступало на эти грабли, и ни к чему хорошему это не привело. — А тебе… — Адам сморгнул оцепенение и замялся, почти сразу усомнившись в уместности пришедшего на ум вопроса, однако желание узнать больше оказалось сильнее. — Хотелось когда-нибудь? Ну, — лицо пристыженно загорелось, но необходимость получить ответ ощущалась необъяснимо важной. Очевидные термины в мыслях сменяли друг друга, как картинки калейдоскопа, и ни один не казался подходящим. Хотелось чего? Отношений? Партнёрства? Супружества? Всё не то. Люди сходились по разным причинам. Из-за взаимной симпатии. Из практических соображений. Ради статуса. От скуки. Чтобы заполнить пустоту. Просто чтобы не быть одинокими. И даже наиболее очевидная причина, та самая из шести букв, выглядела неубедительной, когда речь шла о сверхмогущественных бесплотных существах, живших миллиарды лет и видевших всё. Есть мнение, что любовь живёт три года. Дальше сильные эмоции поутихают, и при благоприятном раскладе остаётся симпатия, совместный опыт, доверие и взаимоуважение. Кто знает, насколько это соответствует действительности. Адам с первой стадии так и не сдвинулся. Но сам себя он считал скорее аномальным исключением из правила. Михаил посмотрел на него как-то странно, долго. Лицо оставалось по-обыкновению непроницаемым, однако и благодать сохраняла какое-то почти противоестественное затишье. Адам почувствовал укол не то смущения, не то лёгкой паники. Он перешёл черту, влез туда, куда не стоило? Извинение и предложение закрыть тему уже вертелось на языке, но тут Михаил всё же заговорил, устремляя взор куда-то вдаль. Не только пространственную, но и временну́ю. — Я верил, что лишние эмоции тлетворны на нашей миссии. Что архангелы должны быть выше этого. Брат мой Рафаил свято чтил эту догму. Его преданность идеалам не знала себе равных, но ей не уступала и сдержанность, и даже для меня его мысли покрывала тайна. Гавриил же… что ж, он с самого начала легко относился к своему статусу. Безответственно, так я считал. Много позже мне стало ясно, сколь глубоко его ранил раскол в нашем братстве. Он единственный, видел нас превыше всего семьёй. И лишь затем — солдатами и соратниками, — Михаил замолчал. Взгляд окончательно ушёл в пустоту, ни один мускул на лице не дрогнул. Со стороны можно было принять за безразличие, но Адам знал, чувствовал, какова была цена этих откровений. Насколько Михаил в действительности дорожил своими братьями, каждым из них, даже тем, кто остался не названным. И как о них скорбел. Трудно даже вообразить, каково было ему, самому старшему, пережить всех своих младших. Родители не должны хоронить детей. Старшие не должны нести траур по младшим. Это неправильно. Неестественно. Несправедливо. Адам не позволил себе нарушить минуту молчания, лишь потянулся душой к сущности архангела, окружая мягким ненавязчивым теплом. И это без слов говорило: Я рядом. Не обязательно продолжать. Но если для тебя это важно, я всегда здесь. Сущность Михаила благодарно прильнула к нему в ответ, и архангел всё же продолжил: — Ещё на заре человечества Гавриил покинул Небеса и скрылся в вашем мире. Из нас четверых он дольше всего пробыл среди людей, научился понимать вас как никто. И… — взгляд Михаила застыл на конретной цели. Адам отследил направление — там был Сэм, молчаливо замерший чуть в стороне от молодожёнов. В голове промелькнула догадка, может, собственная, а может, просочившаяся в общее ментальное пространство. Слишком интимная. Слишком трагичная. Просто… слишком. И по взаимному немому согласию эта мысль своего развития не получила. Есть боль, которую лучше не тревожить. Ибо некоторые вещи уже никак не поправишь. Некоторое время они стояли в молчании, не расцепляя рук, наблюдая со стороны, как гости сменяли друг друга, выражая персональные поздравления благословенным новоиспечённым супругам. Яркие улыбки, блестящие от слёз глаза, несдержанные восторги и сердечные объятия — здесь все были свои, и скрывать эмоции никто не считал необходимым. Адам чувствовал, что тоже должен подойти и добавить пару слов от них с Михаилом, но пока не подобрал нужные. Вдобавок, от мыслей отвлекло почти физическое ощущение чьего-то взгляда — как ненавязчивое фантомное тепло мягкого солнечного света. Это Джек смотрел в их сторону, не приближаясь, но проявляя не праздное внимание. — Он хочет говорить с тобой, — откуда-то понял Адам, и Михаил молчаливо кивнул, не спеша отпустить его руку. Адам подвёл её к своим губам отпечатывая почти невесомый поцелуй на бледном запястье. — Я подожду. Юный Бог поприветствовал архангела ещё более широкой улыбкой. — Не против немножко пройтись? Михаил молча кивнул, и они неспешно выдвинулись к окраине леса, где было более уединённо. — Хочу поблагодарить тебя, — сказал Джек, как только они немного удалились от общего оживлённого гомона. Во взгляде Михаила мелькнуло искреннее удивление. Джек с мягкой улыбкой продолжил: — Не думай, что я не заметил, сколько всего классного ты сделал. Не знаю, какими были Небеса раньше, но сам бы я ни за что так круто не придумал! — глаза, как чистейшая родниковая вода, буквально светились от незамутнённого восторга. — Спасибо тебе огромное. Мне ещё многому предстоит научиться, и в одиночку я бы за сто лет не управился. Не то чтобы Михаил совсем не ожидал от Джека чего-то подобного, но получать столь бесхитростную похвалу оказалось почти дико. — Я лишь сделал то, что мне по силам. Это меньшее, что я мог, после того как… — взгляд ушёл в сторону. — После всего. Знаю, это не искупает моих прегрешений. И не рассчитываю на прощение, — Михаил чуть приклонил голову. — Я не заслуживал второго шанса, но всё равно глубоко признателен. Джек слегка пожал плечами. — Меня тебе благодарить не за что. С тех пор, как я получил силу твоего отца, я много размышлял над тем, как лучше ей распорядиться. И наверняка знаю только то, что не хочу идти по его стопам, не хочу помыкать чужими судьбами. Разумные создания сами принимают решения, а значит должны сами нести ответственность перед собой и другими, и справляться с последствиями своего выбора. Этому меня научила моя семья, а я всего лишь стараюсь это ценить и помнить. Джек изъяснялся просто и без капли высокомерия. Не важничал и не кичился, и всё же произносил вещи, в которых ощущалась подлинная глубина, осознанность и время ей уделённое. Михаил не знал, сколько в этом было от семьи и сколько — от самого Джека, но в любом случае теперь сформировал вполне ясное представление о родительской гордости Кастиила, Сэма и Дина, пусть даже сам не имел к ней никакого отношения. — Мы с Ровеной много всего обсуждали. Внизу теперь всё тоже по-другому. Никто не обречён на вечные страдания. Не в том смысле, как раньше. Никто не потерян, если способен когда-нибудь раскаяться в злонамеренном вреде другим. И тогда душа сможет упокоиться навсегда. Михаил бы с этим поспорил. Миллиарды лет, что он наблюдал за этим миром, за людьми и не только ими, сформировали совсем иное восприятие бытия. Джек ещё так молод, так невинен и свеж. Дитя, взращённое в любви, видит лишь свет, не разумея всей глубины тьмы, пусть и зная о ней. И даже всё божественное могущество и Знание не компенсируют опыт существования от начала сотворения. Но, быть может, оно и к лучшему. Быть может, именно прикосновение неискушённой юности и доброты направит этот мир в благое русло. Судить ещё рано. Но хотелось верить. — Отныне это касается всех разумных существ, — рассудительно продолжал Джек. — У вас есть полная свобода воли. Как и право на ошибку. И только вам решать своё будущее. За всем этим чувствовалась недосказанность. Джек задумчиво покусал нижнюю губу, явно собираясь что-то добавить, но испытывая сомнения. Михаил мгновенно уловил эту перемену настроя, но это не сильно помогло выдержать то, что Джек всё-таки сказал дальше: — Адам не видел своё будущее без тебя. И я… признаться, я до сих пор ещё учусь относиться ко всему беспристрастно, не вмешиваться в естественный ход событий. Я договорился с Тенью насчёт папы, вернул Бобби и просто не смог допустить, чтобы ещё один член нашей семьи... — юноша не договорил. В том и не было нужды. — Так что вторым шансом ты обязан вовсе не мне. Джек пристально посмотрел на него — уже абсолютно без следа прежней беззаботности. Он знал, наверное, ну конечно же знал, что Михаил едва не убил Адама своим решением — да к чёрту, именно этим, медленным мучительным убийством он и занимался два с лишним года, скрывая, что жив, и фактически угрозами запретив Кастиилу раскрывать правду. И при всём при этом, непостижимо и совершенно иррационально, Джек сейчас смотрел на него без капли осуждения. Впрочем, то было бы совершено излишне, ибо в самобичевании Михаил прекрасно справлялся без посторонней помощи. Окружающий мир скрылся за покровом век. Если бы перед ним встал суровый выбор: утратить воспоминания всём на свете, кроме чего-то одного, Михаил не задумываясь выбрал бы помнить человека, которому обязан жизнью. Кто днями и ночами, годами рвал себя на куски, отказываясь предать забвению память о нём. И чьих молитв оказалось достаточно, чтобы правитель Пустоты стерпел ещё одно вторжение в свои покои. Михаил открыл глаза. Веки казались тяжёлыми, хотя и близко не в пример тому неподъёмному грузу, что давил на плечи, пригибая незримые крылья к земле. У него не было морального права прятаться. Не было права закрываться от своих ошибок. — Перед ним мне никогда не искупиться. Говорят, что озвучивание тяжёлой истины облегчает её вес. Неправда. Только не в этом случае. Джек склонил голову набок. Ясные глаза источали искреннее сочувствие напополам с возражением. — Разве он подпустил бы тебя к себе, будь это так? Закалённая сдержанность позволила не подать виду, но внутри всё подобралось, и взор застыл в одной точке. Потому что Джек — случайно или нет — попал аккурат в то, что не давало покоя сильнее, чем что-либо ещё. Потому что Михаил сам размышлял об этом куда как больше, чем готов был признать. В особенности из-за того, куда невольно заходили эти мысли в минуты глубинной саморефлексии, в моменты условного уединения, когда Адам покоился в колыбели сна рядом с его сердцем, и Михаил мог не опасаться, что в общее ментальное пространство выскользнет что-то, чему не следует быть обнаруженным. Адам слишком великодушен, слишком добр, слишком сердечен, он не должен был прощать Михаила после всего, чего из-за него натерпелся. Но вот они здесь, снова вместе, как ни в чём не бывало. И видит Вселенная, насколько же велико было искушение сделать всё, чтобы Адам никогда не осознал своей ошибки, не подпустить даже близко к этому жестокому прозрению. Как он жаждал. До беспокойных судорог в незримых крыльях. До эфемерного покалывания в кончиках пальцев. До неведомых, неоформленных, но мощнейших и оттого подчас пугающих импульсов, рвущихся с цепей подобно бешеным псам. И лишь довлеющее надо всем этим чувство вины сдерживало неминуемый прорыв. Михаил ничего ответил. А Джек ничего больше не сказал, лишь коротко сжал его предплечье напоследок. Архангел шёл обратной дорогой, скользя бессмысленным взглядом по шелковистой зелёной молоди под ногами. Миллиарды лет, до совсем недавнего времени его мысли ещё никогда не были настолько направлены внутрь самого себя. Не было никакого "Я". На первом и единственном месте всегда стояло Дело. Предназначение. Избранность и великая миссия. Ценилось лишь то, на что он способен и чем может быть полезен. Правильный и верный сын. Исполнительный солдат. Сильный и бесстрашный командир. Защита. Угроза. Орудие. Всё прочее не имело значения. Он сам — не имел значения без той пользы, которую мог принести. Михаил не выбирал свой статус, но нёс его с честью, неустанно подтверждая на протяжение вечности. Невзирая на боль и гнев из-за Люцифера, что предал их идеалы и вынудил изгнать его. Невзирая на горечь и разочарование в Гаврииле, что покинул Небеса и возжелал жить по-своему, поправши все наставления Отца. Лишь Рафаил соблюдал уставы неукоснительно, как и сам Михаил, принимая сложные, противоречивые, подчас жестокие решения Отца за непреложную истину и неисповедимую справедливость. Однако между ними отчего-то всегда лежала непреодолимая пропасть — долгое время необъяснимая, ведь Рафаил ни единожды не был уличён ни в зависти, ни в обиде, ни в недовольстве своим положением второго. А затем появился Адам. И все прежние ценности, представлявшиеся нерушимым монолитом, обернулись песочным замком во время прилива. И осколки разбитой вдребезги картины сложились в нечто совершенно новое. Из-за одного-единственного человека, что смотрел на Михаила так, как никто и никогда. Сквозь все регалии и чудовищные ошибки. Спустя столько времени уже нельзя списать всё на то, что смертный разум просто слишком впечатлился, узрев его в истинной форме. Конечно, Михаил оберегал его в Клетке, но то была лишь его справедливая обязанность, которую он сам себе и назначил, и это в любом случае не объясняло всего. В особенности теперь, когда его растерзанная сущность соштопана из лоскутов и грубо топорщится по швам. Когда чудовищность собственных ошибок опорочила и изуродовала его даже сильнее, чем схватки с Люцифером не на жизнь, а насмерть. Когда его искалеченные крылья уже не восстановят былую красоту. Адам не мог этого не видеть. Не мог не замечать, что Михаил уже далеко не тот, кого он узрел когда-то. И всё же… Шаги медленно, но верно сокращали разделявшее их расстояние. Адам не двигался с места, но всё в нём говорило о том, как он ждал его возвращения, мягко улыбался и смотрел так… Михаил едва не оступился на ровном месте. Под ребро вонзилась фантомная игла и прошла сквозь центр ненастоящей груди, отдавая почему-то под левое крыло, сокрытое в ином измерении. Не достоин. Не достоин быть с ним, не достоин даже смотреть на него, не достоин-… — Михаил, — гнетущий водоворот сознания разбился об осторожное касание кончиков пальцев к щеке. Адам наклонил голову, взволнованно ловя его взгляд. — Что такое? Михаил разомкнул губы и… вся фатальная решимость улетучилась без следа. Кто он такой против этого обезоруживающего взгляда? — Если бы я только мог сказать. — Ты можешь, — Адам робко улыбнулся, едва справляясь с подтачивающей тревогой. В сокрытии эмоций Михаилу не было равных. Даже от соседствующей в одном теле души. Благодать хранила абсолютное, неестественное затишье, но Адам слишком хорошо знал это обманчивое, наркозное спокойствие. Страшнее самого яростного крика. — Можешь рассказать всё, что угодно. И всегда мне довериться. Михаил покачал головой, но накрыл его руку, не давая убрать от своего лица. — Я бы доверил тебе свою жизнь. Но… …Но тебе не нужно знать. Не нужна эта ноша. Я уже слишком глубоко тебя ранил. Это не повторится. — Ты не готов, — трактовал его молчание Адам, на что Михаил лишь закрыл глаза, сжимая руку чуть сильнее. — Ничего. Я понимаю. И не собираюсь тебя к чему-то принуждать. Ты больше не солдат. Не чужая игрушка. И не должен ни под кого прогибаться. Ты заслуживаешь счастья как никто другой, и я сделаю всё, чтобы ты его нашёл. Дрожь изумления — и глаза в глаза. Обезоруженный взор архангела. Потрясённый. Беспомощный. Мало кто за миллиарды лет мог похвастаться тем, что пошатнул монолитную непоколебимость Архистратига Михаила. Но Адам делал это регулярно, без каких-либо усилий, и даже не придавал этому значения. Благодать пела, стонала, кричала надрывно, рвала железные оковы. Ментальные стены трещали по швам, дрожали и крошились. Пусти. Ты не сможешь сдерживаться до бесконечности, дай коснуться его, дай сказать ему, что-... Адам ласково улыбнулся, и от уголков глаз разбежались красивые морщинки, совершенство которых не смогла бы передать кисть даже самого искусного художника. Михаил смотрел, смотрел, смотрел, осознавая, что всей вечности будет мало. Адам подвёл ко рту их слитые руки, касаясь поцелуем костяшек его пальцев, погладил напряжённое запястье, отчего Михаил, опомнившись, расслабил хватку. Адам коротко сжал его ладонь напоследок, без слов сообщая: "Я ненадолго", — развернулся и отошёл к другим гостям, замыкая уже истаявшую очередь из желающих выразить поздравления. Пальцы неловко улыбающегося Адама оказались в ладонях сияющего Кастиила, плечо — в дружелюбной хватке Дина. Адам вполголоса что-то говорил, переводя взгляд с одного на другого, не подозревая, что всё внимание Михаила приковано к нему — в этот момент, равно как и в любой другой. Определённо не догадываясь, что Михаил давно нашёл. Что первый самостоятельный и основополагающий выбор сделал давным давно, ещё в тот момент, когда непреодолимая сила безжалостно вырвала душу Адама из их общего тела и стёрла в ничто. А возможно, гораздо раньше. Не подозревая, что может получить всё, чего только пожелает. Весь мир к своим ногам по первому слову.