Извилистой тропой

— Напряжение между вами хоть ножом режь. Завладевший вниманием голос прозвучал откуда-то из-за деревьев. Из темноты леса виднелись одни только светлые глаза, в сумраке позднего вечера ставшие почти чёрными. Клэр несколько секунд глядела в упор, не мигая, привалившись плечом к гладкому стволу осины. Михаил прислушался к эманациям чужой души, осторожно, дабы вновь не нарушить границ. Нынче утром он сделал это не нарочно, отказаться от закоренелых привычек нелегко, в особенности от необходимости всё контролировать. Архангелам доступно и ведомо больше других, но злоупотреблять он более не хотел. Здесь у него нет врагов. Больше нет. Но хотя тонкие вибрации чужого разума не выдавали ни страха, ни открытой враждебности — по неведомой причине Клэр почти злилась на него, хотя они впервые пересеклись лишь этим утром и даже парой слов не обмолвились. Ведомо ли ей, что он сотворил? Наверняка да, однако мрачное хитросплетение эмоций определённо касалось чего-то иного. Она наконец выступила из природного укрытия, с непроницаемым лицом и без единого слова вытаскивая из-за пояса охотничье мачете. Опустилась на поваленный ствол и принялась педантично затачивать лезвие подобранным тут же булыжником. Михаил хранил молчание. Он знал, как принимать и отдавать приказы. Как распознать, когда от него искали какой-то выгоды или бросали вызов. До встречи с Адамом никто не обращался к нему просто так. Так и за сей день никто, помимо детей с их природным любопытством, не заострял на нём особое внимание, и лучше бы так оно и оставалось. Не будь для Адама так важно не только ощущать, но и видеть его, Михаил давно развоплотился и сокрылся в недрах общего сознания. Если откровенно, он бы предпочёл именно такой расклад, пока они не останутся наедине, однако та мягкость, что сияла в ясных глазах, тепло и нежность руки, что время от времени сплеталась с его рукой — оказались важнее желания исчезнуть. Адам во всём был одним большим исключением. Но как реагировать на инициативу кого-то ещё с ним заговорить, Михаил слабо представлял, и потому лишь замер в ожидании. — Наблюдала за вами днём, — наконец прервала затянувшуюся паузу Клэр, не отвлекаясь от своего медитативного занятия. — Вообще-то не моё это дело. Но тут даже присматриваться не обязательно. Не то чтобы Михаил удивился. И всё же спросил, чтобы хоть как-то разбавить собственное молчание: — Это настолько заметно? Клэр как-то странно, совсем не весело усмехнулась. — Мои глаза всё ещё при мне. Смутное, почти тревожное предчувствие о том, куда дул ветер, крепло с каждой секундой. Никто не заставит его отвечать. Можно уйти или вовсе исчезнуть. И всё же. Что-то удерживает. — Полагаю, они видят что-то ещё? Камень с оттяжкой шаркнул кромку лезвия от основания до кончика и завис неподвижно. Поворот головы на три четверти. Взгляд — острее металла в руке. — То, как ты смотришь на него. Будто он испарится в любую минуту. Что ж, вот это уже куда менее очевидно. Взор Михаила устремился к месту возле костра по центру поляны. Он оставлял Адама в компании лишь застенчивой девочки — теперь же тот стал магнитом для всего состава маленьких оборотней. И у каждого руки заняты венками из полевых цветов. Адам, который объяснял что-то одному из близнецов, будто почувствовав, обернулся. Долгий взгляд, ласковая улыбка — и вновь всё внимание обернулось к требующим того детям, когда Герти смущённо продемонстрировала ему свой аккуратный венок. Цветочное плетение осторожно перекочевало из его рук на светлую макушку девочки, и та вспыхнула маковым цветом. От его улыбки, тёплой и искренней, нестерпимо красивой в оранжевом свете пламени, невозможно было не оторваться. И странно щемило в бесплотной груди. Михаил смотрел, смотрел, смотрел. В том не было необходимости, ведь невзирая на раздельное сознание и пространственную дистанцию между их общим телом и проекцией, они ощущали присутствие друг друга в любой момент. И всё равно не отвести глаз. Возможности всего лишь видеть его, спокойного, радостного, живого, казалось невероятно много — и в то же время мучительно мало. — Однажды я уже потерял его, — Михаил едва шевелил губами. Сознание парило где-то высоко, над реальностью. Абсолютная неподвижность снаружи, но ожесточённая битва внутри. Обострившаяся потребность беречь, защищать и сдувать пылинки перемежалась со сложным, неведомым томлением, что было не ново, но до ужаса стремительно набирало обороты, почуяв слабину. С того самого момента, как Адам переступил через всю пережитую боль и пожелал, чтобы Михаил остался. С той самой ночи, когда Адам, оглушённый кошмарным сновидением из прошлого, так безрассудно отдался в его руки, позволив ласкать себя. И как же легко, как непозволительно быстро Михаил воспользовался моментом. С какой готовностью оправдал свои действия практической необходимостью. Как дурманили тихие стоны, трепет расплавленного желанием тела, безоговорочная покорность… Воспоминания ещё так свежи, так волнительны, что по сокрытым в ином измерении крыльям прокатилась неконтролируемая дрожь, и Михаил по привычке поджал их. Нехорошо. Пагубно. Из-за постоянного перенапряжения фантомные боли от старых травм вновь напоминали о себе, сводя на нет все кропотливые усилия, с которыми Адам облегчал его состояние. Однако вина за это противоборствовала с тайным предвкушением тех минут — болезненных и одновременно сладких — когда тёплые бережные руки вновь погрузятся в невзрачное оперение, обнаруживая и разминая мучительные зажимы. — Не допущу, чтобы это повторилось. — И не придумал ничего лучше, чем от него закрыться? — резко. Почти обвиняюще. Тень изумления коснулась его разума, приземляя в реальность, в текущий момент. Михаил воззрился на девушку в упор. Один такой взгляд повергнет всякого демона в экзистенциальный ужас, любого ангела — в священный трепет, но Клэр не повела и бровью. — Я не читаю мысли, но общий настрой уловила, — она задумчиво повертела в руке изогнутый клинок, ловивший слабые отблески от далёкого пламени костра. — Раз уж ты увидел кое-что моё, то всё по-честному. Хотя и без этого вы оба как на ладони. Михаил выпрямился. То, что кто-то посторонний уловил его личное, пусть и ненароком, ему решительно не пришлось по нраву. — Моя задача — защищать его, — слова чеканились, как отрубленные куски дерева. — Я дам ему всё, в чём бы он ни нуждался. Но о большем просить никогда не себе не позволю. Она смотрела оценивающе, без капли пиетета, и с ответом не торопилась. Михаил давно отрезал спонтанно возникшую между ними ментальную нить, и теперь Клэр уже точно никак не могла прочесть то, что её не касалось — но всё равно проявляла сверхъестественную проницательность. И по неясным причинам была настроена чуть ли не агрессивно. — Но ведь он хочет этого, ты ему нравишься, — наконец выпалила она, и это был не вопрос, даже не предположение. — И он жив, — Клэр сжала рукоятку мачете с такой силой, что бледность пальцев на сгибах проявилась даже в полутьме. — Не всем так повезло. В памяти воскрес невольно засвидетельствованный этим утром слепок её воспоминаний и чувств. Образ смуглой черноволосой девушки и тлеющее пепелище на месте связи, что погибла, едва народившись. Оборвалась вместе с жизнью той, что выбрала разделить последние минуты своего приговорённого мира. Не существует никакого закона бытия, никакой судьбы, что предрешает одного человека другому. Но порой встречаются души, настолько сродственные и подходящие друг другу, что притягиваются стремительно, с непреодолимой силой. И тем мучительнее разрыв этой связи для того, кто остался. У всего происходящего есть последствия, и у этого будут свои. Бесстрастное время в конце концов сточит ранящие шипы скорби, обкатает, как морская волна — острый камень. Всякая система стремится к равновесию, и человеческая психика подчинена этому же закону. Но есть вещи, что оставляют отпечаток на всю жизнь. И даже сама того не осознавая, Клэр всегда будет искать в толпе до боли знакомое лицо. Джек сказал, что старается не вмешиваться в естественное развитие событий. Он возродил этот мир от момента погибели, вернул несправедливо стёртые жизни и отпустил в свободное плавание. Остальные миры сгинули безвозвратно, их уже не вернуть даже самому Творцу. И всё же — Михаил тоже здесь. Тот, кто совсем не был достоин воскрешения, тот, кто канул в Пустоту абсолютно заслуженно. И кто остался бы в забвении на веки вечные, если бы не воля одного-единственного человека. Всего одного, но истинно важного и нужного. Целый мир не воссоздать сызнова, как не сплести воедино разорванную паутину. Но воссоздать отдельное звено божественной силе всё же подвластно. — Джек мог бы… Девушка резко вскинула руку, не позволив ему закончить. По бледным скулам прокатились желваки. — Она сделала выбор. Я не поставлю его под сомнение, — сжатые на рукоятке оружия худые пальцы побелели, как у покойницы. — Знаешь, я бы всё отдала за возможность ещё раз её увидеть. Прикоснуться. Обнять. Но иногда всё, что ты можешь сделать, это смириться с чужим решением. Иногда любить — значит отпускать. Как бы ни было больно. Прозрение перенесло архангела на годы вперёд. Уже совсем взрослая Клэр и статная темноглазая женщина с высокими скулами поднимают за руки заливающегося звонким смехом веснушчатого мальчика. В этом варианте будущего Клэр обрела гармонию с собой и внутренний покой. Она наконец-то по-настоящему счастлива. Это лишь один возможный исход из бесконечности вероятностей, хотя наиболее отчётливый. Однако упомянуть об этом сейчас — значит растревожить открытую рану. И слова сочувствия здесь не помогут. А из его уст — они вовсе преступны. Поэтому Михаил сказал только лишь: — Некоторые раны залечить под силу лишь времени. — Твои залечило? — Клэр вздёрнула бровь, но на дне двух океанов не осталось ни толики дерзости, а бескровное лицо покрыла тень. Может, то лишь игра света, но сейчас она выглядела гораздо старше своих лет. Михаил отвернул невидящий взор к лесу, но не видел перед собой ни гущи деревьев, ни колышущихся трав. — Я не позволил этому случиться. Не сумел. Но ты сможешь. Ты сильнее меня. Он был уверен, что сможет. Что нестихающие молитвы однажды перестанут кромсать его сущность по живому. Что Адам смирится. Что переломанные крылья перестанут изводить фантомной, но такой чудовищной болью, что подчас хотелось вырвать их с корнем. Но в итоге все их мучения оказались напрасны. По его вине. И теперь точка невозврата пройдена бесповоротно. Не отпустил. Не сумел. А в итоге застрял где-то посередине, не смея даже думать о том, чтобы уйти, но и не позволяя себе приблизиться. Сам себя загнал в ловушку, из которой не существовало безболезненного выхода. И хуже всего — самого Адама поместил в это подвешенное состояние. Не да. Не нет. И не было даже проблеска выхода. Клэр какое-то время сидела неподвижно, невидяще уставившись на свои руки. Потом молча встала, отвернулась, собираясь уйти, но когда широкие стволы уже почти скрыли её из виду, она прервала шаг, чтобы произнести, не поворачивая головы: — Ради тебя выбрали жизнь. Только полный кретин не поймёт, насколько это ценно. Михаил проводил взглядом её спину, пока она совсем не исчезла из поля зрения. А когда обернулся в сторону костра, то Адама там уже не увидел. — Она права, Михаил, — тихий голос, мягкий тон. Архангел только теперь осознал его присутствие. Неизвестно, сколько времени Кастиил здесь находился, но по всей видимости услышал достаточно. Кастиил, не сводя с него задумчивый взгляд, медленно, почти с нежностью провёл кончиками пальцев по короне из нежных разномастных цветков, украшавших его голову, прежде чем добавить: — И где-то глубоко внутри ты это понимаешь. Потоки благодати Михаила пронизывало заземляющее, сковывающее, почти жгучее ощущение. Несмотря на все мрачные перипетии прошлого, они всё же не чужие друг другу. Вне всяких сомнений для Кастиила сегодня самый счастливый день за миллионы лет. Рядом дорогой сердцу спутник жизни. Общее дитя. Верные друзья и близкие. Сегодня Кастииил самый благословенный ангел во Вселенной — а Михаил отравляет его праздник уже одним своим присутствием. Не стоило сюда являться, напрасно он согласился. Следовало отдать Адаму полное владение телом и не выказывать своего присутствия. Михаил всё только портил. Принимал одно неверное решение за другим. Разум Кастиила явно полнился множеством разных мыслей, но тот не спешил их озвучить, будто бы взвешивал каждое слово. Кастиил, который был свидетелем его самого чёрного времени. Который пытался вразумить и был прав тогда — но заблуждался сейчас, полагая, будто история повторяется. — Благодарю за твоё участие, брат, — Михаил чуть склонил перед ним голову, разрывая зрительный контакт. — Ты прозрел истину гораздо раньше меня, и мне действительно стоило тогда к тебе прислушаться. Однако сейчас всё стало куда как сложнее, и мне… — Михаил закрыл глаза, прячась даже не от него, не от мира — от самого себя. С тихим, дрожащим, слишком человеческим выдохом. Как молитва. Как приговор самому себе: — Мне очень страшно. Кастиил всё ещё не торопился с ответом, но само это затянувшееся молчание выдавало сомнения, которые Михаил не готов был услышать. Архангел держал глаза закрытыми, мысленно укрепляя ментальные шлюзы. Постоянный контроль над разумом выматывал, всегда держал в напряжении, но он не позволит себе дать слабину. Не важно, чего хочет он сам и настолько сильно. Не нужно обременять Адама всеми этими… Ибо он такого не заслуживает. И поэтому — ему лучше не знать. Казалось, что на этом разговор закончен. Хотелось бы надеяться. Михаил уже трижды пожалел, что позволил ему состояться. Обнажил свои страхи, свои сомнения. Чего ради? Он не заслуживал ни понимания, ни утешения, ни сочувствия после всего, что натворил. Молчание затягивалось, и стоило только вспыхнуть робкой надежде, что Кастиил ушёл, не позволил омрачить свой праздник ещё сильнее, как вдруг ангел наконец-то подал голос: — На своём пути я тоже встречал множество сомнений. Михаил содрогнулся от неожиданности. С опаской поднял глаза — и встретил мягкое, сочувственное сияние в синеве. Кастиил ласково улыбнулся, удерживая его взгляд, и продолжил: — Без счёта ошибок. Без меры вины. Сам себе я бы ни за что не дал второго шанса. Но порой нам его всё же даруют, невзирая на соизмерение грехов и благодетелей. Ты можешь полагать себя недостойным. И всё же порой остаётся лишь принять то, как тебя видит кто-то другой. Ибо в конечном счёте не ты себе главный судья. *** — Оборачиваешь вокруг предыдущих. И прячешь хвостики внутрь, вот так, — Адам плотно закрутил ножку одуванчика спиралью поверх основного пучка, развернув свой на половину сделанный венок таким образом, чтобы близнецам было лучше видно. Идея с рукоделием пришла спонтанно, когда Герти, отчаянно краснея, протянула ему букетик полевых цветов, а вскоре и её братья, завидев, чем они заняты, захотели присоединиться. Адам был совсем не против такой компании. С детьми было проще и спокойнее, чем со взрослыми. На последовавшем за венчанием банкете, который иначе как пиром на весь мир не назвать, было шумно, оголтело и весело, по пять одновременных диалогов между гостями перемежались с чьим-нибудь спонтанным звоном вилки о стакан, который подхватывали остальные, и молодожёны во главе стола с энтузиазмом сливались в несчётных поцелуях под одобрительные возгласы. Адам едва прикоснулся к еде, вежливо уклоняясь от материнских порывов Бесс предложить добавки всем в пределах досягаемости, с неожиданным любопытством вник в дискуссию Гарта и Бобби о специфике стоматологии для оборотней, охотничьи байки Джоди и Клэр и поражающие воображение, вызывающие смешанные чувства рассказы Ровены о реорганизации нижнего мира и переквалификации демонов по сути в офисных сотрудников. Королева Ада говорила о своих подчинённых, будто о несносных подростках, и Адам едва сдержал нервный смех, представив себе отмытых от сажи и приодетых по классике порождений тьмы, вышколенных вести себя прилично. Он мысленно передал этот образ Михаилу и при виде его округлившихся глаз чуть не захохотал во весь голос. К счастью, никто особо не упорствовал в попытках приобщить к бурным обсуждениям всех присутствующих без исключения, так что Адам чувствовал себя вполне расслаблено, прислоняясь бедром к бедру Михаила и нежась в ласкающем тепле его благодати. И всё же испытал немалое облегчение, когда появился предлог покинуть шумное застолье без лишнего внимания, и Михаил, уловив невысказанную просьбу, взял его за руку и увёл в сторону. Социальные навыки ощутимо заржавели, а вместе с ними, похоже, и способность чувствовать себя непринуждённо в большой компании. Занятие по душе здесь нашлось каждому, от активных игр на открытом воздухе и танцев под заводную музыку до возможности расслабиться в сени деревьев на шезлонгах или огромных мягких пуфиках, потягивая коктейль. К счастью, эта свадьба и впрямь больше походила на семейный пикник, без изматывающей суматохи, многословных тостов и странных конкурсов. С наступлением вечера сделалось и вовсе по-домашнему уютно. Музыку приглушили, зажгли разноцветные гирлянды, развешанные по стенам коттеджа и деревьям по периметру, а в центре поляны развели большой костёр. Возле него Адам и обосновался в ожидании куда-то отлучившегося Михаила, и не особо успел обдумать его желание уединиться, постольку собственное одиночество было прервано в считанные минуты. Маленький Кастиил, который вдумчиво наблюдал за его движениями, скрупулёзно трудился над своим венком. Гиперактивному Сэмми же, при всей заинтересованности, не хватало усидчивости для такой кропотливой работы. Волчонок нетерпеливо ёрзал, сосредоточенно высунув кончик языка, спешил не отставать от брата, из-за чего стебельки одуванчика упрямо топорщились, выбиваясь из плетения. Впрочем, мальчика это вовсе не огорчало, спортивный интерес явно пересиливал. — Почему нельзя просто их связать друг за другом? — пробурчал Сэмми. Адам улыбнулся. Очарование детской увлечённости не оставляло шансов сохранить ровное настроение, как и выражение лица. — Можно. Но по отдельности они хрупкие и легко рвутся, а если их переплести, связь будет прочнее, — объяснил он. В правом виске зародилось тёплое ощущение, что-то среднее между лёгким давлением и дуновением воздуха. Адам повернул голову, безошибочно находя взгляд Михаила, и послал ему улыбку — несколько иную, более интимную, о чём он сам даже не подозревал. Архангел наблюдал за ними издалека, стоя под сенью кубы деревьев. И от его пристального внимания повело. К щекам хлынуло тепло, по позвоночнику прокатилась волна мурашек. Казалось, пора бы уже привыкнуть, но нет. Реакция не притупилась со временем, а лишь усиливалась, особенно после той ночи… Адам не успел даже толком удивиться, заметив, что Михаил обзавёлся компанией — присутствие девушки выдали только лишь светлые волосы, блеснувшие в свете фонариков на деревьях — но тут Сэмми вновь завладел его вниманием. — Но я могу их порвать, — мальчик задумчиво потребил свой венок и распял за концы. — Потяну — и они вместе порвутся. Вязь была вкривь и вкось, кончики стеблей топорщились тут и там, но всё же — связь. Переплетение одного с другим. Надёжное, но дёрни посильнее — и уже не поправишь ни одно составляющее. — Вот, — тихонько произнесла Герти слева от него, возвращая из потока мыслей к настоящему моменту. Когда Адам повернул голову, девочка смущённо предъявила ему свой законченный венок из длиннопёрых полевых трав и нежных васильков. Адам осторожно взял его в руки, чтобы рассмотреть получше. — Замечательно, — несколько заторможенно, но искренне улыбнулся он и моргнул, усилием воли отгоняя смутные тревоги. Сосредоточился на кукольном личике девочки и милых веснушках на носу. — Ты выбрала очень красивые цветочки. Они подходят к твоим глазам. Герти тотчас зарделась, и всё же охотно согласилась примерить свою поделку, безуспешно пытаясь сдержать смущённую и польщённую улыбку. Адам аккуратно возложил ароматное плетение на её голову. — Я всё! — гордо воскликнул Сэмми и нахлобучил на себя кривоватый венок с торчащими отовсюду стебельками, явно довольный тем, что поспел раньше брата. Впрочем, маленького Кастиила это явно не задело, его внимание привлекло другое. — А этот для кого? — мальчик указал пальцем на готовый венок, лежавший возле скрещённых ног Адама. Адам отследил направление его взгляда и улыбнулся. Действительно, он, даже не задумываясь, сплёл два идентичных венка. Он задумчиво и осторожно провёл подушечками пальцев по нежным соцветиям. — А знаете… почему бы вам не подарить их нашим хозяевам праздника? — Адам замотал последний стебелёк во втором венке и закрепил аккуратным узелком для надёжности. — Думаю, им понравится. Сэмми с загоревшимися глазами моментально вскочил на ноги. — Пойдём, Герти! — он нетерпеливо схватил сестру за руку, поднимая на ноги с силой, которую не заподозришь в столь крохотном тельце. Адам вручил детям оба венка и проводил взглядом умчавшуюся стайку. Наблюдал издалека, как сияющий Кас присел на корточки, позволяя Герти надеть на себя венок, после чего принял от близнецов второй экземпляр и сам возложил на голову смеющемуся Дину. Ребятишки взялись за руки и пустились в хоровод вокруг новобрачных, вразнобой распевая какую-то бодрую песенку. Невозможно было наблюдать за всем этим без улыбки. Дин и Кас держались за руки, глядя друг на друга так, словно весь остальной мир не существовал. Они были так красивы от переполнявшего их счастья, гармонии и любви, что глаз не оторвать. Адам долго смотрел на них, и в душу украдкой поскреблась необъяснимая тоска. Мелькнула хвостом где-то на периферии сознания и стыдливо юркнула в небытие столь же быстро, как и возникла. По плечам, точно мягкой кошачьей лапкой, скользнуло уже знакомое, почти физическое тепло, и Адам ещё даже не обернулся, но уже понял, кто позади. — Даже немного им завидую, — признался Джек как-то смущённо, и в ответ на вопросительный взгляд пояснил: — У меня не было детства в обычном понимании. Я побыл ребёнком, ну, пару дней от силы. Адам поднялся на ноги, машинально отряхивая брюки от разномастных лепестков и кусочков стеблей. — Выпадающие зубы, драные коленки, десяток лет за школьной партой и варёные овощи на обед вместо конфет, — хмыкнул Адам, разминая плечи, и они с Джеком, не сговариваясь, неспешно побрели вокруг поляны. — И это лишь цветочки того, что тебя миновало, так что о преимуществах я бы поспорил. Джек мягко рассмеялся, по-детски очаровательно жмурясь. — Пожалуй. Ни на что бы не променял то, что имею, — лазурные глаза светились теплотой и тихим, но всепоглощающим счастьем, и Адам даже не сомневался, что речь вовсе не о космическом могуществе. — Кастиил, Сэм и Дин научили меня, что значит быть хорошим человеком, — и без того светлые глаза Джека ещё ярче светились теплотой и нескрываемой гордостью. — Как поступать по совести и брать ответственность за свои решения. Мы не кровная родня, и у нас были все шансы стать врагами, и кто знает, чем бы всё это закончилось. Но они приняли меня, стали моей настоящей семьёй, и только поэтому мы все сейчас здесь, — они переглянулись, и Адам не заметил в глазах Джека ни тени самодовольства — только лишь искренний, незамутнённый восторг. Джек широко улыбнулся. — Я хочу не просто правильно распоряжаться полученной силой, но и всегда помнить о том, чему родители меня научили. И стараюсь их не подвести. Непосредственная, чистая, по-детски открытая радость озаряла и без того ясный лик, и сейчас Джек производил впечатление, максимально соответствующее его юному облику. И тогда как в минуту их первой встречи Адам был заворожён, почти обескуражен присутствием носителя безграничной силы, в эту минуту, рассказывая о своей семье, Джек был именно тем, кем и выглядел: счастливым и любимым ребёнком. И Адам без тени иронии подумал, что эта Вселенная в надёжных руках. — Я благодарен за то, что ты спас этот мир. И за то, что вернул Михаила. Несмотря на то… — он не закончил мысль. Но в небесных глазах Джека и без того читалось понимание, не требующее особых пояснений. — Родные научили меня и тому, что каждый заслуживает право на ошибку, — мягкие губы юного Бога тронула светлая бесхитростная улыбка. — Как и право на искупление. В своё время такой шанс подарили мне самому. Кто я такой, чтобы лишать его других? Адам не мигая глядел перед собой. А смог бы он сам дать ещё один шанс тому, из-за кого едва не потерял самое дорогое навсегда? Смог бы простить и подпустить к своим близким? В глубочайших недрах памяти мелькнула чёрная тень с алыми глазами и хищным оскалом. Адам невольно мотнул головой, словно вытряхивая воду из уха. Нет. Всё не так, это совсем другое. Правда? Джек или не заметил перемену его настроения, или проявил тактичность. — Строго говоря, Михаил обязан жизнью не мне. Ты убедил меня, — глаза Джека лучились теплом и чем-то ещё, глубоким и сильным. — И до сих пор я не пожалел о своём решении. Адам отвёл взгляд, ощущая предательский ком в горле. Безотносительно эмоций он понимал, что великодушие Джека просто непомерно. С другой стороны… коробила сама мысль о том, что ценности и праву Михаила на существование требовалось какое-либо обоснование. Что Михаил остался бы в забвении, если бы некому оказалось за него просить. Это не укладывалось в голове. Попросту не поддавалось осмыслению человеческим разумом, равно как и концепция безграничности Вселенной. Михаил был незыблемой константой, тем, что существовало всегда, как Солнце, как Луна, как время и пространство, как всё то, что не могло и не должно исчезнуть, до тех пор пока существует само мироздание. Адам, сам того не осознавая, остановился, будто уткнувшись в невидимую преграду. — Ты спас нас обоих. Без него я чуть не… — Адам прервался, резко устыдившись собственной откровенности. Только её. — Глупо, наверное. Ища его взгляд, Джек склонил голову набок, в этой до боли знакомой ангельской манере. И его сердечная улыбка, казалось, источала неиллюзорный свет, разгонявший вечерний сумрак. Джек встал с ним лицом к лицу. Тёплые ладошки мягко легли Адаму на щёки. Взгляды встретились. — Вовсе не глупо. Это прекрасно. Я рад, что благодаря вам в мире стало больше любви. Адам в запоздалом изумлении приоткрыл рот и резко растерял все подходящие слова, по необъяснимым причинам ощущая себя уязвимым, беспомощным и нагим, как в день, когда мать произвела его на свет. Телом овладела необъяснимая слабость и вместе с тем — лёгкость, будто он вовсе ничего не весил. Джек улыбался по-мальчишески широко и беззаботно, но в ясных глазах проступала непостижимая глубина, первородное Знание обо всём и вся. У Михаила тоже это было, только Джек или не умел или не считал нужным таиться, тогда как Михаил — колоссальный талмуд, и Адам, подчас казалось, не сдвинулся дальше предисловия. Ибо все остальные страницы запечатаны на сотню железных затворов. И вопрос даже не в том, насколько крепка эта защита. К любому замку рано или поздно подберёшь ключ, если задашься целью. Было бы старание. Была бы уверенность, что по ту сторону ждут. У Адама — не было.