Извилистой тропой

Минуя террасу, за панорамным окном Адам заметил Сэма, в одиночестве сидевшего за кухонным столом. Потоптавшись на месте с минуту, он всё-таки вошёл в дом, затормозив на пороге кухни. Сэм не заметил его сразу и оставался без движения, обхватив бутылку пива обеими руками и уткнувшись невидящим взглядом прямо перед собой, и лишь через несколько секунд отмер, поднял глаза и чуть улыбнулся: — Привет. Адам неуверенно переменулся с ноги на ногу. — Не помешаю? — Нет… — откликнулся Сэм как-то отрешённо, прочистил горло и добавил уже бодрее: — Нет, конечно, присоединяйся. Достать тебе тоже?.. — он указал на своё пиво, но тут же осёкся и добавил с чуть виноватой улыбкой: — Ах, да, извини. Толку нет, и на вкус всё странное, правда? Адам хмыкнул в ответ, делая шаг вперёд. — В этом есть и свои плюсы. У меня была сложная история с… — он неопредёленно махнул в сторону бутылки, и Сэм с пониманием кивнул, отодвигая её в сторону. Адам сел напротив, сцепив руки в замок. На минуту повисло молчание. Он не знал, с чего начать. Когда-то в далёком прошлом, целую вечность назад, им выпало не так много времени, чтобы познакомиться поближе. И сейчас для них с Сэмом существовала всего одна объединяющая тема, однако отсутствовало даже минимальное понятие, как к ней подступиться и стоит ли это делать вообще, тем более в такой день. В конце концов Сэм нарушил молчание первым: — Ты часто думаешь… о том, что было в Клетке? Адам закрыл глаза. Он этого ждал и боялся, хотел и не хотел одновременно. С другой стороны… с кем ещё им это обсудить, как не друг с другом? Кто, если не они, имели полное представление о том, на что похожа вечность в персональном архангельском Аду для человека? Они провели там долго, бесконечно долго… Адам смотрел в одну точку, но мозг не обрабатывал, что видит. Он не хотел проваливаться в свой главный ночной кошмар. Не хотел даже краем мысли касаться этой части прошлого, такого далёкого и всё же неотступно преследовавшего. Не хотел. Но безжалостная память уже неумолимо затягивала в леденящий кровь водоворот. …Давящая чернота обступает со всех сторон, дегтяной жижей облепляет тело, забивается в ноздри, глаза, уши, стекает по глотке мерзким привкусом железа и гари, затапливает лёгкие и проникает в каждую клеточку тела, подпитывая непрерывную борьбу с паническим и иррациональным страхом удушения. Это обмачивое ощущение, конечно. Если что-то он и знает наверняка, так это то, что здесь его тело не настоящее в полноценном смысле, ведь это место не предназначалось для людей из плоти и крови, и всё происходящее и испытываемое им — строго говоря лишь реалистичные галлюцинации, которыми это место истязает своих пленников. Здесь ему не умереть естественной смертью. Не угаснуть от старости, не заморить себя голодом, не повиснуть в петле. В этом суть Клетки. Для того она и создана. Мучить и постепенно сводить с ума от безысходности, бездействия и бессилия. Восприятие времени здесь не поддаётся никакому осмыслению. Сколько уже прошло там, в привычной реальности, путь к которой им навсегда закрыт? Год? Десять лет? А может, кратно больше? Жив ли вообще тот мир, который Адам запомнил? Что стало с людьми и местами, которые он знал? И что будет с ними четверыми, застрявшими здесь до скончания времён? Сольются ли они в конечном счёте с космической пылью или же это место настолько оторвано от остальной реальности, что само мироздание уже позабудет про их существование, когда ткань времени и пространства превратится в ничто? Он сидит, подобрав под себя ноги и зажав ладонями уши, хотя это не помогает, никогда не помогало, никогда не удавалось спрятаться от умалишённого хохота и истошных криков, доносившихся из темноты, но так хотя бы поддерживается иллюзия, что он что-нибудь делает, хоть что-то пытается проконтролировать. Михаила не видно уже долгое время. Такое чувство, будто он зачастую где-то неподалёку, наблюдает из темноты, иногда показывается на краткий миг, но ничего не говорит и большую часть времени не выдаёт своего присутствия. Наверное, не стоит этому удивляться. Ему сильно досталось, когда они упали. Едва Адам успел прийти в себя от шока после того, как их с Михаилом расщепило друг от друга, как тут же стал невольным свидетелем тому, что на многие месяцы лишило бы сна, если бы только здесь у него сохранилась эта благословенная способность. Казалось, будто ярость и ненависть застывших друг против друга архангелов в любую секунду раскромсают окружающее пространство и перемолят их с Сэмом в кровавую кашу. А потом братья сцепились. Михаил отбросил Адама куда-то далеко в темноту практически сразу, но и того немногого, что он успел застать, оказалось достаточно. Чудовищность этой бойни невозможно передать человеческим языком. Невозможно вытравить из памяти даже через тысячу лет. Сегодня Сэма опять пытают. Понятие о том, когда заканчивается один день, и наступает следующий, сформировать совершенно невозможно, и Адаму захотелось покончить с собой, когда он осознал, что определяет «сегодня» по истошным крикам, а «завтра» — по периодам кладбищенской тишины. Если бы он только мог. Если бы только существовал способ всё это прекратить. Не видеть, не слышать, не чувствовать. Но как, если тебе в полноценном смысле не нужен ни воздух, ни вода, ни пища? Прерывистый надрывный возглас врезается в уши, кромсая мозг на тончайшие ломтики. Он встаёт и медленно, пошатываясь и едва переставляя ноги, движется сквозь тьму по одному лишь наитию. Законы этого места до сих пор остаются для него тайной за семью печатями. Ещё ни разу оно не давало желаемое. Зато охотно подкидывает то, что видеть и слышать хотелось бы в самую последнюю очередь. Он идёт, быть может, минуту; может, целый час; а может, всё десятилетие. Темнота вдалеке понемногу расступается, как вдруг выворачивающие наизнанку вопли резко смолкают, как запись, поставленная на паузу, и наступает зловещая тишина. В нос ударяет острый металлический смрад. Правая ступня с хлюпом вмазывается во что-то липкое и вязкое, но Адам усилием воли подавляет машинальное побуждение посмотреть вниз и не позволяет себе свернуть назад. Нетрудно догадаться, какое зрелище его там ждёт. И всё равно он замирает, оступившись на ровном месте. Широкая спина, коротко стриженный русый затылок, красивый загорелый профиль в редких веснушках и крепкие руки охотника, сжимающие окровавленный зазубренный тесак. Дин стоит неподвижно, взирая нечитаемым взором на грязно-бордовое месиво, в котором лишь смутно угадывается Сэм. Дин медленно оборачивается, обжигая неоново-красным взглядом, и ровные белые зубы оголяются в лучезарной улыбке, моментально разбивающей абсурдное предположение. — Сэмми, ты глянь, кто пожаловал на вечеринку! — радушно раскидывает руки Люцифер, будто встречая самого долгожданного гостя. — Что же ты не предупредил, я бы захватил побольше выпивки и… эй, Сэмми? — архангел оглядывается на кровавую кашу с карикатурным удивлением. — Ах, да, — небрежный щелчок пальцами — и Сэм рывком садится, с хрипом глотая воздух, как несостоявшийся утопленник. Они с Адамом в шоке таращатся друг на друга, пока архангел вольготно приближается к своей жертве, глядя снизу вверх с какой-то извращённой нежностью, садится перед ним на корточки. — А мы тут выяснили кое-что уморительно интересное, да, Сэмми? Ну что, поделимся с братцем? Расскажем твой маленький грязный секретик? Адам в каком-то тупом оцепенении смотрит, как загорелая рука Дина медленно скользит подушечками пальцев по подбородку Сэма, пробираясь к губам, и как Сэм, сидевший в таком же ступоре, резко отдёгивается и замахивается стиснутым кулаком. Люцифер, лопаясь со смеху, играючи уворачивается и мгновенно оказывается у него за спиной, заламывая обе руки. Сэм тщетно пытается вырваться, а чудовищная пародия на Дина лишь посмеивается, зарываясь носом в его слипшиеся от крови волосы и вминая ладонь в рёбра до почти осязаемого хруста. После бесплодной неравной борьбы Сэм сдаётся и затихает. Поднимает измученный воспалённый взгляд из-под слипшейся чёлки и медленно, едва ворочая языком, просит: — Адам… уходи. Пожалуйста. В потускневших темно-зелёных глазах сквозит не только боль, смертельная усталость и беспомощная ненависть к своему мучителю, но и что-то ещё, отчаянно прячущееся, что Адам никак не может распознать. Заторможенное внимание вновь переключается на Люцифера. В красных глазах плещется насмешка и какой-то больной азарт, он явно доволен, что к его игрищам подключился свидетель, ещё одна игрушка, жалкая и бессильная ему помешать. Но Адам всё-таки попытается. Если Люцифер переключится на него, то, может, оставит Сэма в покое. Хотя бы на какое-то время. Он стоит на самом краю пропасти, уже ощущая смертоносную бездну пальцами ног. И, не давая себе опомниться, делает шаг вперёд. — Легко заставить всех вокруг тебя ненавидеть. Нет ничего проще. Вот почему ты никогда даже не пробовал по-другому. Но знаешь что? Не Михаил тебя сюда упёк и даже не твой отец, — ноги словно вросли в застывший бетон, невозможно пошевелить ни одним мускулом, но слова срываются с губ без малейших препятствий, будто зазубренная до автоматизма речь, Адам даже не запинается при виде того, как чужая личина оплывает, точно подтаявший воск, обнажая истинное лицо, покрытое жуткими язвами. Он в тихом ужасе от того, что говорит и на что себя обрекает, но не может остановиться. — У тебя была любовь и поддержка семьи, уважение, сила и власть. У тебя было всё, но ты своими же руками всё похерил, — Адам вызывающе вздёргивает подбородок. — Ты сам виноват, что оказался здесь, вот почему ты так бесишься. В первые секунды кажется, что не произойдёт ничего. Что они трое так и застынут навечно, как доисторические насекомые в окаменелой смоле. На миг даже мелькает сомнение: а произнёс ли он вообще хоть слово, или вся эта сцена — лишь плод воспалённого воображения? Люцифер даже не меняется в лице — но во мгновение ока воздух пронзают длинные нечеловеческие когти, молниеносно рассекая Сэму горло. — НЕТ! — резко отмерев, Адам бросается вперёд, точно ужаленный, с неизвестно откуда взявшейся энергией, но невидимая сила словно гигантской мухобойкой отшвыривает назад, и он с грохотом обрушивается на спину. От мощи удара вышибает дух, сумасшедшая боль вгрызается во всё тело от макушки до пальцев на ногах, и он успевает лишь сдавленно захрипеть, как в следующий миг обезображенное язвами лицо оказывается в дюйме от его глаз. Не успев отойти от убийственного падения, Адам с воплем выбрасывает застрявший в спазмированных лёгких воздух, когда острейшие когти моментально распарывают джинсу и бедро до кости. Люцифер не отрывает от него полыхающих глаз, с обожжённых губ не сходит благодушная улыбка, и Адам застывает под ним с обречённостью человека пред стихийным бедствием. Однако плещется в алых радужках что-то такое помимо насмешки напополам с неприкрытой угрозой страшных мучений. Что-то смутное, вертящееся на подкорке сознания. Нечто такое, что Адам явно не должен был заметить, но всё же заметил. Повинуясь какому-то слепому наитию и воспользовавшись вальяжной неторопливостью хищника, он вскидывает руки, впиваясь пальцами в чужие виски, Люцифер дёргается от неожиданности, едва не вырвавшись, но их взгляды пересекаются — и Адам чувствует, как уже стремительно уносится в коловорот чужой памяти. Напарываясь на осколки далёкого-далёкого прошлого, свидетелем которому не был ни один когда-либо живший человек. Люцифер — король лжецов. Потому что лжёт сам себе.

…Маленький новосотворённый серафим с прекрасными золотистыми крыльями ярче солнечного света и ясным свежим ликом, как безоблачное небо ранним утром после дождливой ночи, внимал красоте необъятной, непостижимой, бесконечно прекрасной Вселенной во все широко распахнутые кристальные очи. Совсем ещё юный, энергичный и полный светлых надежд, способный удивляться и восторгаться каждой песчинкой, каждым дуновением ветра, каждым лучом рассвета. Безмерно талантливый, амбициозный, красивый, преисполненный самой беззаветной любовью ко всему сущему, он приковывал восхищённые взоры всех своих братьев, даже старшего — особенно старшего. Брат Михаил смотрел на него с теплотой и безграничной нежностью, ничуть не огорчаясь собственной блеклости на его фоне. Михаил был старше, крупнее и сильнее, он ведал более остальных, но совсем не кичился этим. Он охотно делился с Люцифером всем, что знал и умел сам, терпеливо наставляя и всегда с готовностью приходя на помощь. Он самый лучший старший брат, и Люцифер любил его почти столь же горячо, как Отца, и мечтал стать таким же старшим для новосотворённых Рафаила и Гавриила.

«Дети мои», — Отец широко распростёр длани, точно желая объять всех четверых. — «Я призвал вас из Небытия ради замысла, важнее коего не помыслить. Вы моя главная опора и гордость», — он задержал взгляд на вдохновенном лике Люцифера, и благодать того затрепетала от нестерпимого восторга. — «Наставьте же ваших малых собратьев-ангелов на путь истинный, и пусть они праведно несут Слово моё по всему, чего касается денный свет».

И трудились они, не покладая рук, лелея и пестуя идеальный, прекрасный во всех проявлениях, изобилующий жизнью поднебесный мир. Мир, в котором не было места несовершенству, пороку и Тьме.

«Сестра моя не разумеет величия и праведности нашего великого дела», — Отец не обращал к ним свой лик, словно не желая омрачить дух сыновей тяготившей его скорбью. — «Вам до́лжно оградить её, дабы не погубила злокозненность всё благое, что мы сотворили».

И содеяли они, что до́лжно. Заточили коварную Тьму на веки вечные. И доверил Бог возлюбленному сыну своему Люциферу важнейший наказ: охранять мятежницу, дабы та не помыслила вырваться и опорочить сию хрупкую и прекрасную колыбель жизни своими недобрыми помыслами.

«Он лжёт», — вкрадчиво нашёптывала Тьма из своего вечного узилища. — «Вы все для него лишь забава. Использует и выбросит, как меня. Вот увидишь».

Люцифер не слушал. Отец предостерегал, что Тьма во что бы то ни стало возжелает смутить его разум и отвратить от истины. Он не слушал. Нет.

Берите, что угодно. Ступайте, куда хотите, и делайте, что вздумается. Непреложно лишь одно-единственное условие: не докасаться плодов Древа Познания. И этот единственный запрет на бесконечность разрешений человеческая женщина преступила. Люцифер не желал ей дурного. Им двигало лишь любопытство: а достойны ли эти создания той свободы и особенного отношения, что явил к ним Отец, сотворив по своему образу и подобию? Ничего иного он не помышлял. Лишь пожелал знать, что будет, что сделает разумная тварь, когда никто за ней не призреет. Обличился аспидом, попавшимся взору, и оказался рядом в нужный момент. Не неволил, не угрожал, не науськивал. Задал лишь один вопрос. И первая женщина всё сделала по доброй воле. Поругала единственный Господний наказ. Хуже того, заразила своим неповиновением первого мужчину. Как это подло. Как типично для людей. И как часто этому суждено было повторяться в будущем. Снова и снова, по замкнутому кругу.

И обжило изгнанное людское племя бренный мир, разрастаясь, как плесень, плодя не только бесчисленных детей своих, но и многия пороки. Люцифер с горем и отвращением взирал на этих нелепых, слабых к искушениям существ. Видел, как брат отнял жизнь у брата. Как отец возложил на жертвенный алтарь кровного сына. Козни. Измены. Вероломства. Войны за клочок земли. Убийства за кусок хлеба. Они ведь хуже неразумного зверя! Сеют боль и несчастья из корысти, губят жизнь ради забавы. Почему, Отец?.. За какие заслуги ты даровал им разум и свободу воли? Отчего порок и безверие топчут творение рук наших безнаказанно?

«Преклонитесь перед ними и возлюбите их поболе, чем любите Меня».

Ощущая себя таким же крошечным и незначительным, как в день своего сотворения, он ронял жгучие слёзы среди осколков небесных светил, содрогаясь от горькой обиды, непонимания и разочарования. И мучения души, изливаясь из очей его, ядовитыми семенами рассыпались по бескрайним океанам космоса, прорезая ткань мироздания смертоносными чёрными дырами.

Почему?.. Почему папа так поступил? Почему не смотрит на него, как прежде? Почему брат Михаил ничего не скажет? И почему все остальные смирились с этой несправедливостью? Это неправильно. Всё это фатальная ошибка. Нет… это насмешка над ним, над всеми плодами трудов его и стараний, над всеми чаяниями и светом надежды.

Так не должно быть. Он справился бы лучше. Да, он сделает всё, как надо. Он покажет, что есть совершенный замысел. Докажет Отцу, что кое-чего стоит. Гавриил и Рафаил ещё слишком юны, дабы уразуметь, но в конце концов будут благодарны, когда он устроит для них лучший мир. Чистый мир без примитивных, кровожадных и порочных созданий, по недоразумению одарённых разумом. А Михаил поддержит его и поможет. Да будет так! Ведь возлюбленный старший брат всегда на его стороне.

Видение обрывается, когда Люцифер отдёргивается и отскакивает от него, точно от святого пламени. Адам какое-то время лежит на спине, хватая воздух крупными глотками и переваривая шок от нежданного прозрения. Он заблуждался, Боже, как сильно… Люцифер пялится на него так, словно вот-вот испепелит на месте, предварительно раскромсав на миллион кусков. Однако в эту минуту Адам почему-то забывает о страхе. Ибо внезапно видит в Дьяволе ребёнка, которого застукали с фломастером возле исчёрканных обоев. Не отводя глаз, словно это может спасти его от зверской расправы, Адам медленно садится, всеми силами игнорируя жгучую боль в ноге и головокружительную слабость, от которой темнеет в глазах и немеет язык. Не сейчас. Только не сейчас. — Тебя разъедает обида. Думаешь, что все тебя предали и никто не может понять, — он замирает, затаив дыхание, пережидая приступ зубодробительной боли в потревоженной ноге. Штанина насквозь пропиталась кровью, при малейшем движении грубая ткань задевает рваные края ран. Скулы сводит от напряжения. От кровопотери, ломоты и слабости тошнит и рябит в глазах, но он заставляет себя говорить дальше: — Вымещаешь злобу на окружающих, хотя на самом деле злишься на самого себя, ведь не смог принять того, что приняли все. Не сумел вписаться в общий порядок. Я понимаю твои чувства. Никто тебя не поддержал, ты остался совсем один. Это тяжело, и ты имеешь право злиться… — невидимая сила мощным толчком в грудь вновь опрокидывает его на спину, затылок обжигает жгучей болью, простреливающей прямо в мозг, Адам зажмуривается и шипит сквозь зубы, а когда открывает глаза — Люцифер уже вновь нависает над ним, плеща животной яростью из кровавых глаз. — О, ну наконец-то хоть одно попадание. Я чертовски зол, ты немыслимо наблюдательный, — Люцифер хохочет, как сумасшедший, запрокинув голову, а затем между их лицами резко не остаётся свободного пространства. — И, надо понимать, хочешь убедиться, насколько? Под удушливым давлением незримой силы невозможно пошевелить даже мизинцем. Возможно, он сломал позвоночник. Способность говорить, однако, всё ещё при нём. — Прошлого уже не изменить, — Адам, изо всех сил заставляет себя не отводить взгляд, словно бы одно это оттягивает неизбежное. — И сколько боли ты бы ни причинил другим, она не заглушит твою собственную. Но не обязательно вариться в этом всю жизнь. Это не единственный вариант. Позволь помочь тебе, — инстинктивное побуждение протянуть раскрытую ладонь игнорируется парализованным телом, так что Адаму остаётся передать всю свою мольбу одной только мимикой. — Прошу. На пару мгновений в душу закрадывается безумная, самонадеянная иллюзия. Нет, он готов поклясться, что улавливает в кроваво-красном взгляде… что-то. Почти уязвимое, почти человечное. Нечто, что мелькает на долю мгновения — и пропадает бесследно, не позволив себя распознать, а в следующую секунду острейшие когти беспощадно вцепляются в горло, едва-едва не размозжив трахею. — Забавная ты мартышка. Заносчивый, самонадеянный, как всё ваше племя. Ну же, продолжай, — мурлыкает Люцифер игривым тоном, но в красных, как лава, глазах плещется ярость тигра, которому наступили на хвост. Слепая ярость за мутным стеклом. — Скажи ещё что-нибудь, прежде чем я вырву твой бесполезный язык и заставлю сожрать, — пальцы с острыми, как лезвия, когтями, без предупреждения вторгаются в рот, полоснув по губам, раня нежную слизистую щёк, нёбо, впиваются в мякоть языка, вонзая иглы боли прямиком в мозг. В горло хлещет кровь, перекрывая дыхание. Глаза обжигает от выступивших слёз, и они уже практически ничего не видят. — А может, найдём ему другое применение? — Люцифер грубо расталкивает ему ноги коленом и наваливается удушливой тяжестью гробовой плиты, вновь вонзая когти в уже располосованное бедро, раздирая до кости и дёргая на себя. Адам невольно вскрикивает, едва не теряя сознание от запредельной боли, давления и жара. Горючие слёзы обильно хлещут по вискам. Лишая малейшей возможности дёрнуться, Люцифер ещё сильнее придавливает его к полу, весь твёрдый и обжигающий, как раскочегаренная доменная печь. Из чёрного провала рта выскальзывает раздвоенный язык и снимает пробу с горячей струйки, стекающей из уголка губ. — Знаешь, скажу по секрету, — вкрадчивый полушёпот перемежается с довольным причмокиванием. Окровавленные когти наконец-то покидают рот и дразняще ведут вниз по подбородку и заполошно бьющейся сонной артерии. — Ни один самоубийца не получил, что хотел. Они все так уверены, что приняли осознанное и твёрдое решение. Но последняя секунда перед концом меняет всё. И оказывается длиннее, чем вся их ничтожная жизнь. Задыхаясь от немыслимой тяжести, нестерпимого жара и боли, давясь от хлещущей по задней стенке горла крови и практически теряя сознание, Адам мысленно прощается с жизнью. Что ж… он хотя бы пытался. — О, я тебя не убью. Не так быстро, торопыга, — хмыкает Люцифер, словно прочитав его мысли. Измазанными в крови и слюне пальцами нарочито нежно скользит вверх по щеке, издевательской лаской проходится по спутанным волосам, а бёдрами с нажимом проезжается вперёд, с болезненным давлением на тазовые кости втираясь между ног. Адам с задушенным стоном заходится мелкой неконтролируемой дрожью, безуспешно пытаясь увернуться. — Нет-нет, даже не надейся так легко отделаться. Не сиделось мышонку в уголке? — Люцифер склоняется к самому его лицу, опаляя раскалённым дыханием, замирая в миллиметре от искомсанных губ. — Что ж, обещаю, теперь будет не до скуки! Нестерпимое давление и жар внезапно исчезают. Люцифер с пронзающим до костей звуком отлетает назад и грохается на спину, издавая стон, перерастающий в безумный хохот. Невменяемый от боли, Адам переваливается на живот и с надрывным кашлем выблёвывает собственную кровь. Приподнимается на трясущихся руках и смутное светлое пятно сквозь застилающее глаза марево и слёзы медленно приобретает очертания Михаила. Недвижного, как древняя гора, с угрожающе медленно расправляющимися гигантскими крыльями, отливающими ослепительным светом, и взглядом чернее и страшее самой мрачной ночи. Кажется, будто ещё мгновение — и всё, чего, коснётся этот взор, обратится гору пепла. Но Адаму терять уже нечего. Ни любви, ни жизни, ни надежды, ни дыхания. Их глаза встречаются. Выражение лица архангела не выдаёт ровным счётом ничего, однако Адам почти физически ощущает, как загущается и наэлектризовывается воздух по мере того, как сканирующий взгляд проходится по его телу. В атмосфере до предела сжимается невидимая пружина, готовая рвануть в любой момент. — До чего ты опустился, брат, — Люцифер гадко усмехается, привлекая к себе внимание. — Впрягаешься за какого-то жалкого смертного, серьёзно? Это предел твоих мечтаний? Михаил выдерживает его взгляд, не выдав ни тени эмоций, не удостоив ни словом. Делает шаг вперёд и вдруг опускается перед Адамом на одно колено. Тот бы вздрогнул от неожиданности, но сил едва хватает на то, чтобы зафиксировать чужое передвижение. И прикосновение его пальцев, мягко приподнявших подбородок. Встретить его сложный взгляд, расшифровать который — непосильная задача в принципе, а сейчас — в особенности. Переферийное зрение улавливает то, как распластавшееся по земле белоснежное крыло ещё чуть-чуть — и измажется в расползающийся луже его крови. И это неправильно — в панике думает Адам — так неправильно. — Пойдём со мной, — мягкий, но всё же приказ. Белая раскрытая ладонь придвигается вперёд, ожидая его руку. Первый малодушный порыв — подчиниться, отдаться на его милость, и пусть Михаил делает с ним, что захочет, это в любом случае не может быть хуже, чем умереть под пытками или пусть даже в одиночестве. Он совсем рядом, только руку протяни в ответ. Однако внимание вновь переключается на Сэма, растерзанной куклой лежащего в растущей луже собственной крови, и колени словно бы прирастают к несуществующей земле. Не за этим он пришёл. Не ради собственной жизни. И не станет бежать от смерти. — У тебя не осталось ни капли гордости, Михаил, — Люцифер брезгливо кривит изъязвлённые губы. В голос прокрадываются шипящие гипнотические нотки, против воли врезающиеся в мозг и ввергающие Адама в какое-то нервозное до тошноты и одновременно аморфное состояние. — С какой готовностью ты проглотил всю ту чушь, что впаривал нам папаша. Высшая радость — прислуживать червяку, который даже одного взгляда твоего не сто-… — Я не хочу с тобой драться, — жёстко обрывает его Михаил. — Не вынуждай меня, — от стали в его тоне у Адама сводит зубы, дребезжат кости, а волосы на загривке встают дыбом. Однако Люцифера, похоже, это лишь подстёгивает. — Да брось, — фыркает тот, вальяжно затыкает пальцы в карманы джинс и вызывающе выпячивает бёдра, медленно прохаживаясь вперёд, впрочем, не слишком близко. — Я же знаю, тебе смертельно скучно. Под боком такая славная игрушка, а ты нос воротишь. А между прочим он ничего, — он бросает на Адама игривый взгляд, порождающий табун колких мурашек по спине и рвотные позывы. Люцифер проводит обожжённым пальцем с длинным загнутым когтем по губам, измазанным в чужой крови, его крови, и запускает в рот, с откровенным, почти вульгарным стоном прикрывая глаза. — Вполне ничего. Адама бы вывернуло, если бы он уже не проблевался собственной кровью пару минут назад. О Господи, на что он рассчитывал… Что доброе слово разрушит злые чары, как в сказке? «Ты безмозглый идиот, Адам Миллиган. Ничего не знающий, ничего не понимающий. Куда ты полез, во что ввязался?!» Михаил молча вздымает крылья, накрывая Адама их тенью, низко опуская подбородок и не сводя с брата немигающих глаз, в которых предупреждающе загорается неоново-голубой благодатный свет. — Вот как, — Люцифер ехидно склабится, проводя лицом на три четверти, но в алых радужках плещется уже не наигранная серьёзность, опасная, как кипящее в кастрюле масло. — Предпочтёшь какое-то насекомое, а не родного брата. Ой, погодите-ка, — Люцифер картинно охает, хватаясь за подбородок, — никогда такого не было, и вот опять. — Не смей называться моим братом, — безжалостно обрубает Михаил. Его низкий голос резонирует с внутренностями Адама, сжимая их болезненной судорогой. — Ты давно утратил это право. И причина далеко не в том, что ты пошёл наперекор воле Отца. Я любил тебя, Люцифер, но более не желаю тебя знать. Дьявол резко прекращает лениво раскачиваться. Обезображенное лицо застывает в абсолютно пустом выражении, однако оно оказывается страшнее самой жуткой гримасы. Молчаливая пауза в несколько секунд растягивается на целую вечность. Предвестье надвигающегося ужаса в атмосфере становится настолько концентрированным, что почти физически давит к земле. Адам вжимается коленями в пол, точно парализованный, не в силах даже моргнуть, и словно в замедленной съёмке наблюдает, как Люцифер переводит нечитаемый взгляд на него, занося руку и сводя пальцы в характерном жесте для щелчка. А затем — молниеносный белоснежный вихрь перед глазами, вспышка яркого света, ударная волна, вышибающая дух — и сознание мгновенно отлетает в глухую пустоту. ...Раздвинуть тяжёлые веки — практически непосильная задача. Тело кажется неподьёмным, поначалу он не может пошевелить даже пальцами. Адам стискивает зубы от сокрушительной головной боли: кажется, будто череп сейчас разорвёт изнутри. Двигаться не то что не хочется — страшно и практически невозможно. Адам с трудом приоткрывает глаза и не сразу соображает, что видит. Зрение плывёт в кровавой дымке, а звон в ушах и чудовищное раскалывание перебивает даже минимальную возможность трезво соображать. Мучительно медленно свернув голову набок, чуть поодаль от себя он распознаёт какое-то смешение тёмного и красного. Каждое смыкание век отдаётся резью в висках. Ничего. Он просто полежит здесь немного. Да, всего пять минуточек… Полежит. Как лежит там что-то тёмно-красное. Просто-напросто кровавое месиво, наверняка он и сам выглядит не лучше… Сэм. Адам резко распахивает глаза. Зрение всё ещё застит мыльная рябь, но уже не так критично, и он действительно различает неподвижную фигуру сводного брата, распластанную в паре метров от себя. Адам тихо, практически беззвучно воет, поднимая туловище на дрожащих руках. Больно, как же больно. Ноги не слушаются, бесполезными культями тащатся по земле, пока он ползёт к Сэму, сопротивляясь стремлению тела рухнуть на каждом движении. Но лучше так. Лучше сосредоточиться на чём угодно, только не на собственной боли. Голову кружит до тошноты. Звон в ушах с неохотой отступает с передовицы восприятия, становится фоном, как тиннитус, но всё равно медленно сводит с ума. Его мутит, мышцы стонут от напряжения, по подбородку с покромсанных губ стекает кровь, запекаясь на лихорадочно-горячей коже неприятно стягивающей коркой. Сэм лежит практически без движения, и лишь едва заметные колебания грудной клетки дают понять, что он ещё жив. Из распоротого горла резво хлещет кровь, образуя вокруг головы лужу в чудовищной пародии на нимб из иконописных традиций. Сэм ещё в сознании, но даже не пытается зажать рану. Адам делает это сам, дрожа всем телом и нещадно закусывая собственный кровоточащий язык. На краю мыслительного поля всплывает бездушно-профессиональный сухой анализ: рана глубокая, но крупные сосуды не затрагивает. Прогноз благоприятный при условии незамедлительной медицинской помощи. Однако время упущено. Пульс нитевидный. Объём кровопотери, несовместимый с жизнью. — Н-не-… никогда… б-боль-ше… — хрипит Сэм, но быстро сдаётся и лишь только вяло мотает головой. — Ничего не говори, — шепчет Адам, из последних сил зажимая рану уже обеими руками, накрыв одной другую. Самого его штормит, как лист на ветру. — Сэм, всё… — он чуть не брякает «всё будет хорошо». Господи. — Прости меня, — произносит Сэм, почти не шевеля губами. Взгляд зелёных глаз стекленеет, заволакиваясь дымкой, и Адам нутром чувствует, как стремительно жизнь ускользает из чужого тела. Он не может пошевелиться, тупо глядя на собственные руки, всё еще зажимающие шею, в которой уже нет пульса, не в силах принять, что всё это — на самом деле. Но глаза, пустые и потухшие, как окна заброшенного дома, говорят без слов. Заторможенно моргая, он, кажется, целую вечность поднимает голову и поворачивает в ту сторону, откуда сквозь вату в ушах пробивается какой-то гул. Взгляд бессмысленно перемещается вслед за размытым движением белого и чёрного силуэтов, которые периодически сливаются в кашу, где невозможно отличить одно от другого. Тяжёлые веки медленно смыкаются и размыкаются, он как будто даже слышит влажный звук скольжения гладкой слизистой по глазному яблоку и трение ресниц. Грудная клетка медленно расширяется и опадает, и на какое-то время он полностью захвачен этим простым, но таким причудливым механизмом. Ноге почему-то горячо и мокро, а рукам наоборот — холодно, но тоже сыро. Как же хочется спать. Даже моргать — слишком энергозатратная задача. Всё такое мутное и замедленное, может, он уже спит? Спит с открытыми глазами? Нет, нельзя, сейчас не время, потому что он забыл про что-то. Нечто важное, нужно вспомнить… ОЧНИСЬ!!! Словно кто-то резко включает звук, выкручивая регулятор на максимум — и Адам чуть не глохнет от адского грохота, рычания и воя. Резко прояснившееся зрение бьёт по мозгам шокирующей картиной. Завихрение белого, чёрного, а теперь и красного — оказывается парой архангелов, сцепившихся не на жизнь, а насмерть. Повсюду летят выдранные перья, неоновые вспышки благодати и брызги крови, нечеловеческие вопли оглушают и кромсают и рвут на куски сознание, здравый рассудок, само ядро человеческой души. И всё, что он может — лишь смотреть на это с беспомощностью человека перед несущимся навстречу торнадо. Нет… Нетнетнет, НЕТ! Что они творят, зачем?! Кошмарный вихрь распадается надвое, Михаил ожесточённо отшвыривает Люцифера прочь в темноту, лишь мелькают в воздухе угольные крылья с багряным отливом и кинжально-острыми перьями. Взгдяды человека и архангела сталкиваются, останавливая время, загущая мгновение, как цемент. По располосованному лбу Михаила струится кровь, огибая глазницу и стекая по щеке, словно слеза. Адам не успевает ничего сказать, лишь разомкнуть губы и протянуть в его сторону перемазанную в чужой крови руку, как вдруг невидимый аркан подхватывает его под живот, унося прочь от места бойни и мёртвого Сэма. Приземлившись, Адам оступается, раненную ногу прошивает острой болью, и он едва не падает. Озирается, но вокруг нет ничего, кроме осточертевшей темноты. А чудовищные звуки возобновляются. Нет… — Михаил! Михаил!!! Адский грохот и рёв доносится откуда-то издалека, но невозможно определить, откуда конкретно. Кажется, будто со всех сторон одновременно. Адам кричит, зовёт и зовёт его без продыха, срывая голос до хрипа, но не получает никакого ответа. Слух рассекает пронзительным рёвом боли — и Адам точно знает, кому он принадлежит. Отплевавшись от скопившейся во рту крови, кричит ещё громче, срывая голосовые связки: — МИХАИЛ, ПЕРЕСТАНЬ! — в отчаянии срывается на бег в случайном направлении, мчится целую вечность, но чудовищная какофония не становятся ни ближе, ни дальше. Он словно лабораторная мышь в замкнутом лабиринте. Паника и ужас стремительно высасывают остатки жизненных сил, бедро простреливает с такой силой, что меркнет в глазах, он запинается и с грохотом падает на колени. — Пожалуйста!.. — горючие слёзы жжением рассекают щёки. Он зажимает заледеневшими ладонями уши с такой силой, словно пытается размозжить собственную голову. — Вернись… вернись ко мне, умоляю!.. В глазах мерцает тошнотворное багрово-красное марево, и в считанные секунды окружающая тьма поглощает его целиком, сметая сознание нефтяной волной. Это не похоже на сон. Он проваливается куда-то, где его отрезает от всех звуков, ощущений и мыслей. Куда-то, где он перестаёт существовать. Это не похоже ни на что из того, что он когда-либо испытывал, а впрочем… нет. Это похоже на смерть. Понятие времени в Клетке расплывчато само себе. Представление о времени там, куда он проваливается — исчезает вовсе. Это могла быть минута. Это могло быть несколько часов. Это могли быть целые тысячелетия. В чувство приводит звук тихого, едва уловимого шелеста. Адам не столько слышит его, сколько ощущает каким-то неведомым внутренним восприятием. Он медленно поднимает голову, отнимая от ушей закоченевшие до бесчувственности руки. С опаской переводит взгляд, безошибочно находя. Бесформенная груда окровавленных белых перьев, лежащая в нескольких шагах впереди, не подаёт никаких признаков жизни. Адам разевает рот, но речевой аппарат далеко не с первого раза вспоминает, как производить звуки. — М-… Ми-хаил… — хрипит он не своим голосом. Груда не шевелится. Встать не получается, поэтому Адам ползёт на четвереньках, подволакивая обмякшую ногу и из последних сил хватаясь за ускользающее сознание. — Михаил, — окликает чуть громче. Жуткая кроваво-белая масса наконец приходит в движение. Истерзанное крыло медленно отодвигается в сторону, являя своего владельца. На него страшно смотреть, но Адам не может отвести остекленевший взгляд. Архангел медлительно, грузно поднимается, садясь на колени, и Адам изо всех оставшихся сил подползает ближе. Едва прояснившийся взгляд архангела тотчас устремляется к нему, быстро, но тщательно изучая лицо и тело, цепляется за окроваленную штанину. Михаил касается его бедра кончиками пальцев, и Адам беззвучно вздрагивает, стиснув зубы и коротко выдохнув от острой рези в стремительно срастающейся плоти. — Прости, — тихо роняет архангел. — Ещё чуть-чуть, — поднимает подрагивающую белую руку к его щеке, и глубокие царапины с жжением затягиваются и на ней. Михаил будто забывает отнять пальцы от его лица и продолжает всматриваться. Не в глаза — глубже, гораздо глубже. — Я-… — голос Адама срывается на хрип. Едва сросшийся язык неуклюже переваливается во рту, никак не находя удобное положение. Он туго сглатывает, вязкая слюна раздражает сорванную глотку, от фантомного привкуса крови мутит. — Зачем? Я не просил, и ты не должен был… Не обязан! Рука соскальзывает со щеки, оставляя после себя фантомное тепло и странное, тоскливое чувство потери. Михаил отвечает не сразу, чуть склоняет голову набок и смотрит так, словно Адам сморозил абсолютную чушь. — Ты хотел умереть? — Я!.. — голос обрывается. Адам был готов, это так. Понимал ведь, на что идёт, решился и намеренно сунул руку в пасть крокодила. Но хотел ли этого по-настоящему?.. До последнего казалось, что да. Однако в ту самую последнюю секунду, когда пришло абсолютное осознание, что это конец… — Нет… — от сухости во рту царапает глотку, когда он пытается сглотнуть, и тихо повторяет: — Нет. И не хочу. Он избегает зрительного контакта, утопая в смеси обжигающей вины и растерянности. Идиот. Конченый кретин, и о чём он только думал! Михаил внимательно смотрит, но объяснений не требует, ничего не предъявляет, а вместо этого лишь сухо констатирует: — Значит я обязан был тебя вытащить. Ты здесь и по моей вине. Адам заторможенно моргает, ловя его взгляд. — Что… — Сэм Винчестер сделал свой выбор, из-за которого мы все обречены на вечное заточение. Однако я мог этому помешать. У меня была миссия, но я провалил её. Я заслужил гнить здесь за свой позор, но ты — нет. Тебе не место здесь. И я не должен был оставлять тебя одного. Знаю, я прошу слишком многого, — Михаил низко склоняет перед ним голову, словно приговорённый к отсечению. — Но если сможешь, прости меня. — Ты… — от шока и несогласия напрочь теряется дар речи. — Что такое говоришь? Ты не мог предвидеть, чем всё обернётся! — А должен был, — жёстко припечатывает архангел, не поднимая головы, устремив застывший взор куда-то внутрь себя. — Сразить Люцифера было апогеем моего существования, моим важнейшим предназначением, и я его не выполнил. Был так самонадеян, что даже не рассматривал возможность провала. Невидимый пол вздрагивает под ногами, а в окружающей черноте вздымаются неведомые тени. Это кого угодно ввергло бы в суеверный ужас, но Адам так потрясён услышанным, что даже не мигает. — Нет, — заявляет он, и когда архангел поднимает на него изумлённый взгляд, добавляет ещё твёрже: — Нет, я не желаю это слышать. Так не должно быть. Всё это... неправильно. Несправедливо, — и это не банальные слова утешения. Хотя Адам сам не понимает, почему так уверен. И почему слова Михаила так его коробят. До кома в горле, до жгучих слёз, налившихся в глазах, до тошнотной судороги, сдавившей нутро. Есть вещи, в которых ты просто убеждён, даже не имея о них ни малейшего представления. Это что-то за рамками рационального и эмпирического. Даже не на уровне интуиции и подсознания, а ещё глубже. Как птица знает, когда ей эмигрировать на юг. Как гусеница знает, когда ей пора окуклиться, чтобы превратиться в бабочку. Архангел как будто собирается ответить, но что-то во взгляде Адама его останавливает. Михаил вновь опускает голову, устало закрывая глаза. Адам чувствует, как в крови стремительно перегорает адреналин, а вместе с ним физические и моральные силы. Тело давит к земле, голову медленно охватывает какое-то тупое онемение, но он ещё не всё высказал, нужно сделать это сейчас, нельзя допустить, чтобы такое повторилось. — И не нужно из-за меня подставляться просто потому, что я был твоим вместилищем, — Адам не шевелится, даже взгляд остановив на одной точке где-то за чужим плечом, лишь бы не тратить и без того стремительно иссякающую энергию. До мозга с задержкой доходит осознание увиденного. Правое крыло в месте сгиба вывернуто под неестественным углом, и маховая часть свисает почти до пола измазанной в крови плетью. — Адам… Глаза застилает предобморочной мутью. Язык ворочается с трудом, но он упрямо продолжает, игнорируя как собственное состояние, так и возражения в чужом голосе: — Потому что теперь это уже не важно, и тебе никакой выгоды-… — Прошу тебя, — Михаил упорно пытается дозваться, но Адама несёт со всей силы пережитого стресса: — …На худой конец найдёшь себе другое вместилище, когда выберешься, в чём проблема? Можно подумать-… — Остановись. — У тебя крыло вывихнуто, чёрт подери! Так подставился — и ради кого?! — голос бесконтрольно переходит на крик, Адам порывается вскочить, сделать хоть что-нибудь полезное, но Михаил внезапно перехватывает его за руку. Не больно и не ожесточённо, но достаточно твёрдо, чтобы прервать словесный поток и развеять предобморочный туман. И взывает негромко, удерживая зрительный контакт: — Прошу. Беспокойные тени, словно разогнанная стая гиен, поспешно растворяются в непроглядной черноте. Наступает долгое молчание. Если бы он только знал, что Михаил бросится его спасать, он бы… Перед мысленным взором встаёт мертвый Сэм и его глаза, потухшие задолго до того, как жизнь покинула тело. И хуже всего, что Адам не уверен, как бы поступил, зная всё наперёд. Хочется спросить — зачем, что тобой двигало, ты ведь явно сказал не всё — но интуиция предвидит, что на прямой ответ рассчитывать не стоит. Потому что Михаил сам не знает. Потому что действовал не обдуманно, а теперь подогнал всё под рациональное объяснение, которое конечно же правдиво, но однобоко. Адам отчего-то уверен в этом. Хотя не исключено, что это всего лишь шок и пустые домыслы. И нечего воображать о себе невесть что. Стыдливо опустив глаза на собственную руку в его хватке, Адам наконец-то спрашивает, избегая зрительного контакта: — Ну что? — Не приближайся к нему, — Михаил сжимает пальцы чуть сильнее. — Никогда. Люцифер не изменится, и переубедить его невозможно. Поверь, я пытался. Я приду на помощь столько раз, сколько потребуется, однако он знаком с Клеткой гораздо дольше, и это может оказаться его преимуществом. Адам хранит молчание, пытаясь переварить услышанное. Пытаясь выстроить логическую цепочку и понять, каким образом его тяга к самоуничтожению привела к тому, что случилось. Почему?.. Что в нём такого важного? Чем вдруг он так ценен? — Я могу лишь уповать на милосердие Господа, — меж тем продолжает Михаил. — И я молюсь о твоём спасении каждый день. Однажды он откликнется, ибо это справедливо. Адам не находит в себе душевных сил ответить и на это. Себя он никогда не считал религиозным. Он всего лишь маленький, незначительный, далеко не самый умный человек, и наверное, Михаил знает лучше, о чём говорит. За неимением доступа к тайнам мироздания, Адаму остаётся опираться лишь на личный опыт. В чём была высшая справедливость, когда на глазах у него пятилетнего грузовик переехал любимого щенка, оставив лишь длинную кровавую полосу на дороге? Или когда ночной грабитель скинул с лестницы их соседку миссис Тодд, милейшую одинокую старушку, что осталась прикованной к постели до конца жизни? В чём был великий замысел, когда его мать — убеждённая христианка, которая в одиночку растила Адама и не позволяла себе даже дурного слова в чью-либо-сторону, спасала человеческие жизни шесть дней в неделю, а в свой единственный выходной неуклонно посещала церковь — погибла мучительной смертью от клыков чудовищ? И в конце концов, что справедливого в том, что Сэм и Михаил, пусть и по разным мотивам, но оба противостоявшие тому, кто мечтал уничтожить мир, оказались в заточении вместе с ним? Где-то на краешке сознания взбрыкивает мелочная бунтарская мысль. Он ведь не просил, не звал на помощь, ну вот зачем надо было-… Вспыхивает и гаснет, как отлетевшая спичечная головка, стыдливо отступая перед воспоминанием о шокированном, неверящем, оглушительном облегчении в момент осознания, что Михаил пришёл за ним. — Тебе нужна помощь, — Адам пытается высвободить руку, но это едва ли проще, чем сдвинуть континент. — Михаил, пожалуйста… Архангел не внимает его мольбам, лишь склонив голову набок, настойчиво ищет зрительного контакта, словно у Адама на лице написаны все тайны мироздания. — Ты жаждешь помочь всем, даже тем, кто совсем этого не заслуживает, но только не себе, — произносит Михаил, когда Адам наконец поддаётся, отвечая на его взгляд. — Думаешь, Люцифер успокоится, просто убив тебя вместо Сэма? — тёплые руки архангела обхватывают его щёки. Так бережно, так осторожно, что трудно поверить, какая колоссальная мощь в них сокрыта. А ведь Адам знает, он видел их в деле собственными глазами. — Ты даже представить не можешь, насколько сильна его ненависть ко всему сущему, — светлые глаза архангела заволакивает тень. Не злости и не гнева, нет. Сокрушительной печали. Бесконечно давнего, но и по сей день отравляющего горя. Смертельно раненой любви. — Он уничтожит не только твоё тело — разрушит саму твою личность, ты полностью потеряешь себя и будешь молить о смерти, — на сей раз Михаил разрывает зрительный контакт первым, низко опуская голову. Его руки медленно, тяжело спускаются Адаму на плечи. — Да только избавления она не принесёт. Всё будет повторяться снова и снова, миллионы раз на протяжение бесконечности. — А тебе-то какая печаль? — Адам едва отдаёт себе отчёт в том, что несёт. Он слишком потрясён тем, что увидел: и раньше, и прямо сейчас. Собственное тело кажется каким-то чужим, пустым, бесполезным, будто бездушный болванчик. А сам он словно бы парит где-то рядом, бесплотным духом, способным только наблюдать. — Даже если меня убьют… — Я не могу этого допустить, — Михаил ощутимо сжимает пальцы на его плечах, замолкая, и чуть погодя добавляет, посмотрев прямо в лицо: — И это единственное, чего я тебе не позволю. Адам изумлённо моргает, но Михаил уже вновь отводит глаза. К щекам приливает неожиданное тепло. По телу прокатывается волна мелкой согревающей дрожи. Адам приоткрывает рот, но все слова теряются вместе с дыханием. И как это понимать?.. От самонадеянной догадки он тут же отмахивается не то раздражённо, не то испуганно. Но попробуй-ка совсем-совсем не думать о розовом слоне. Адам растерянно мечется взглядом по сторонам, не зная, куда себя деть. Смущение и смятение настолько сильны, что хочется бежать, драпать без оглядки, не чуя ног, забиться в угол и бессмысленно кричать в кулак. И в то же самое время сбегать не хочется совсем. Оставив надежду дождаться хоть каких-то пояснений, он смыкает веки и медленно выдыхает, прислушиваясь к физическим ощущениям, и впервые настолько явственно осознавая, что смертельно устал. Господи, так сильно устал, что готов горько, беспомошно и бессмысленно разрыдаться. Это ощущение преследует постоянно в той или иной степени. Может, из-за постоянной темноты, может, от безысходности, а может, это сама Клетка, словно энергетический вампир, высасывает понемногу из своих пленников, постепенно сводя с ума. Адам не без сожаления, медленно отнимает от своих плеч его тёплые ладони, не встречая сопротивления, поднимается на ноги с немалым напряжением, пошатываясь, обходит Михаила сбоку, становясь за его спиной, и пристально изучает место травмы. Кишки сворачиваются в морские узлы, к горлу подступает дурнота. Знание общих закономерностей биомеханики — это единственное, на что он может опереться, чтобы понять анатомию сверхъестественного существа. Даже в мыслях это звучит комично, но смеяться сейчас хочется меньше всего. Он судорожно вытирает запястьем выступившую на лбу испарину и до боли впивается ногтями в ладони, пытаясь хоть немного успокоиться. Перед глазами всё плывёт, но в голове вырисовывается на удивление чёткая картина, и это, как ни парадоксально, плохой признак. Врач всегда должен ставить под сомнение свои выводы, перепроверить десять раз, выслушать мнения коллег… Смешно. Вот теперь действительно смешно. «Итак, коллеги, мы созвали данный консилиум ради беспрецедентного случая. Давайте же взглянем на пациента! Перед нами особь сверхъестественного происхождения, библейский архангел. Каков анамнез болезни? Травма получена в результате сражения с другой особью сверхъестественного происхождения. Что нам известно об анатомическом строении данных существ, если подобный термин в принципе для них применим? Абсолютно ничего, прекрасно! Ваш предварительный диагноз, коллега? Предположительно вывих, но одному Богу — ха-ха — известно, насколько верны подобные умозаключения. Какое лечение Вы порекомендуете, доктор? Пальцем в небо, великолепно! И, наконец, каков же прогноз?» Катастрофический. Он зажмуривается, глубоко и медленно втягивая носом, чтобы прогнать замутнённость зрения. Можно только надеяться, что он всё понял правильно. Второго шанса не будет. В затянувшуюся тишину глухой тяжестью падает вердикт: — Нужно вправить. Михаил смотрит через плечо, улавливает центр его внимания, бросает безучастный взор на безвольно обвисшую конечность, и вновь отворачивается. — Ты не обязан мне помогать. Адам не многое понимает в законах Клетки, но одно знает наверняка: здесь могущество архангелов сильно урезано. Михаил в силах практически мгновенно исцелить его — но не себя самого. Поверхностные раны не самая большая проблема, а вот вывих… — Если оставить всё как есть, в будущем конечность не сможет нормально функционировать, что существенно повлияет на-… Неуместный приступ веселья накатывает так внезапно, что Адам только чудом сдерживается. Каков оптимист! Как будто у них есть будущее. Как будто они когда-нибудь выберутся, и Михаил сможет свободно расправить крылья и взлететь на родные Небеса. Архангел упрямо молчит, и Адам, сверля глазами его затылок и заранее себя проклиная, со всей возможной жёсткостью вываливает последний пришедший на ум аргумент: — Если ты будешь не в форме, то не сможешь меня защитить! Циничные слова с беспощадностью скальпеля разрезают бескрайнюю пустоту и беззвучно умирают в темноте. Адам застывает с разинутым ртом, не веря, что такое вылетело из его рта. Михаил медленно поворачивает голову. Их взгляды встречаются, и Адам чувствует, что вот теперь-то действительно готов умереть на месте. Он ведь не это хотел сказать, Господи, не так. Но… что ещё оставалось? Тело цепенеет от фантомного холода. Голову сдавливает, точно шипованным обручем. По виску мерзкой щекоткой ползёт капля ледяного пота. По лицу Михаила невозможно что-либо прочесть, но если Адам даже сам себе не верит, то вряд со стороны выглядит сильно лучше. Он виновато поджимает губы, силясь передать взглядом всю свою мольбу, всё отчаяние. Пожалуйста, ради Бога, позволь помочь тебе. Дай мне сделать хоть что-нибудь полезное. Михаил так ничего и не отвечает. Отворачивается. Но через несколько мгновений травмированное крыло придвигается к Адаму прямо в руки. По телу одновременно с обжигающим стыдом растекается головокружительное облегчение, вкусить которое он позволяет себе лишь на пару мгновений, после чего отбрасывает эмоции, концентрируя всё внимание на предстоящей задаче. И видит Бог, если он облажается, то никогда себе этого не простит. Адам вытирает взмокшие ладони о джинсы и осторожно обхватывает крыло за основание одной рукой, фиксируя на месте, а второй рукой берётся за безвольно висящий придаток. — Я постараюсь как можно быстрее, — голос звучит удивительно бесстрастно, а руки тверды, как никогда, хотя нервы коротит от перенапряжения. Михаил даже не оборачивается, чтобы проконтролировать его действия. Его короткий, но душераздирающий крик навсегда отпечатывается шрамом на сердце. …На языке защекотало солью и железом. Кажется, он прокусил щёку изнутри, хотя в остальном, похоже, даже не шелохнулся. Восприятие реальности возвращалось медленно, со скрипом. Ломило спину. Мышцы во всём теле подрагивали от статического напряжения, но расслабиться он не смог и, кажется, всё это время почти не дышал. Что-то давило на руку. Адам заторможенно опустил взгляд и увидел, что это Сэм сжимает её между своих ладоней. Адам взглянул в его бескровное лицо, встретил встревоженный взгляд и неопределённо мотнул головой, прерывая зрительный контакт. Пересохшие губы разомкнулись с трудом. — Клетка всегда со мной, — собственный голос звучал будто из глубокого колодца. Он неловко сжал окаменевшие пальцы в ответ. — Во сне. И наяву. С того самого дня, когда Михаил выдернул его из лап Люцифера, крики Сэма прекратились. Сидя в пугающей тишине, Адам мог лишь гадать, что произошло. И не навредил ли он своей выходкой ещё хлеще. Временами сквозь неполноценный тревожный полусон будто бы просачивались стоны и слабые всхлипы, порождённые измученным разумом. Вероятно, это был он сам, а кто же ещё? Ведь вскоре после того чудовищного побоища Михаил поведал, что физического присутствия Сэма в Клетке больше нет, и всё встало на свои места. Адам тогда застыл в растрёпанных чувствах, сперва решив, что Люцифер в конце концов оборвал нескончаемый круг воскрешений своей жертвы, и было трудно определиться, насколько хреново по шкале от одного до десяти испытывать облегчение, что страдания Сэма наконец прекратились, пусть и таким ужасным образом. Однако Михаил объяснил, что кто-то забрал физическую оболочку Сэма, но душа осталась. Кто именно забрал и каким образом — Адам побоялся даже спрашивать. Как не хотел знать и реакцию Люцифера. Михаил понял его без слов и погрузил в долгий-долгий сон. Когда Адам проснулся, Михаил всё ещё был рядом. Охраняя. Оберегая. Адам об этом не просил, а Михаил не предлагал. Так сложилось само собой, минуя какие-либо договорённости и условия. И с тех пор они не расставались более, чем на несколько условных часов. До того самого дня, когда весь мир полетел к чертям. Сэм медленно отпустил его руку. Сомкнул кулак и впился ногтями в ладонь так, словно не осознавал, что делает. Адам успел заметить давно заживший, но глубокий шрам поперёк линии жизни. Отчего-то залипнув на этой маленькой детали чужой внешности, он спросил: — Как… ты справился, ну… после всего? Заметив цель его взгляда, Сэм тоже обратил внимание на собственную ладонь с каким-то странным отрешённым выражением, медленно огладил шрам подушечками пальцев, затем опустил ладонь поверх стола, накрывая второй рукой. — Не в одиночку, — тихо признался Сэм. — Дин помог мне. Как помогал всегда, когда была возможность и даже когда казалось, что её быть не может. Если бы не он, я бы давно уже… — он зажмурился и, выдержав паузу, продолжил: — Он был рядом. Нашёл для меня якорь, который помогал распознать реальность среди галлюцинаций и удержаться в ней. Так что я не смог, Адам. Мы смогли. Вместе. Адам сознательно избегал зрительного контакта. Что-то было в том, с какой интонацией Сэм это произносил, в этом «вместе». Нечто, не предназначенное для досужего любопытства посторонних, и даже размышления об этом казались вторжением в личное, хотя Адам не вполне понимал, почему. — Я хотел бы забыть, — он смотрел куда-то за плечо Сэма, хотя видел совсем не это место и время. — Нет практически ничего, что я желал бы сильнее. Но не могу. Не получится так. Иначе… всё потеряет смысл. Мысли сумбурно толпились в голове, наслаивались друг на друга, он и сам чувствовал, что несёт несуразицу. Но Сэм посмотрел так, будто всё равно понял, что он пытался донести. — Якорь, — Сэм задумчиво кивнул. — Ты ведь тоже его нашёл, да? Правда держит он тебя не только здесь, но и там. Хотя могу понять, почему. Адам зажевал губу изнутри, напряжённо соображая, как подвести к тому, что необходимо сказать. — Сэм… насчёт Михаила, — он замялся, мысленно ругая себя за не вовремя обострившееся косноязычие и заторможенность, однако Сэм вновь как будто бы прочитал его разум. Такая проницательность почти пугала. — У него не было причин помогать мне, — Сэм сцепил пальцы в замок, глядя в стол. — Я всё понимаю. В конце концов это из-за меня мы все застряли. Понимаю, что он до последнего хотел верить отцу. Мне ли не знать, каково это. И всё же он попытался за меня вступиться. Этого я не забуду. Адам растерянно вскинул глаза. — Что?.. — Ну, после того как они закусились из-за тебя, он же вернулся-… — Сэм прервался, запоздало уловив его замешательство, и удивлённо приподнял брови. — Ты не знал? Адам замер, вцепившись ледяными пальцами в столешницу, отчего-то ощущая себя хрустальным бокалом, из-под которого выдернули скатерть. — Он не говорил. Даже не намекнул ни разу. И я не просил… просто не смог после того, как сильно ему досталось. Сердце выбивало дробь, казалось, у самого горла. Тело будто кипятком ошпарило, волосы на загривке встали дыбом, на лбу проступила испарина. Осознание того, что Михаил вопреки собственным эмоциям и убеждениям, решил сделать то, о чём у Адама даже не хватило духу просить… Сэм поднял сцепленные ладони, задумчиво потираясь подбородком о костяшки пальцев. — После нашего с тобой последнего разговора я много размышлял. Пытался понять, что Михаилом двигало, потому что в его поступках не было логики, как казалось. Когда он пришёл, моей физической оболочки в Клетке уже не было, осталась только душа, которой не были страшны пытки. Но факт остаётся фактом: он готов был меня прикрыть, и явно не из-за внезапно проснувшегося сочувствия. И потом он явно не верил в наши шансы против Чака, но всё же помог нам, только чтобы в итоге предать… — Сэм наконец встретился с ним глазами. — Во всех его противоречивых поступках всегда был только один общий знаменатель. И это ты. Адам закрыл глаза. Это он и так знал, конечно. И Михаил сам об этом говорил. Но одно дело просто знать как факт, и совсем другое — понять, что это значит. И признать. — Рациональная часть меня не оправдывает того, что он сделал. Как и всех тех лет, когда я думал, что он мёртв, и каждый день желал умереть сам, — он неосознанно обхватил себя руками, впиваясь пальцами в плечи. — Этого уже не исправить, и я вовсе не закрываю на это глаза. Знаю, что вы все о нём думаете. Но всё равно… Перед мысленным взором стояло лицо Михаила, его глаза, такие непроницаемые и такие говорящие одновременно. Они так давно знали друг друга. Адам видел его во всех возможных состояниях и признавал, что Михаил далеко не всегда поступал правильно. Строго говоря, во многом из-за его решений Адам прошёл через то, что оставило шрамы на всю жизнь. Наверное, он идиот. Наверное, куча психоаналитиков передрались бы за возможность взять его на карандаш. Однако Адам давно взвесил все за и против и всё для себя решил. Он выбрал. И хотел лишь, чтобы его выбрали в ответ. За Михаила он встал бы грудью перед любым, кто посмеет сказать о нём дурное. Принять весь гнев на себя. Но в случае с Сэмом всё было на порядок сложнее. Перед ним вся воинственность сходила на нет. Он как никто имел право ненавидеть и презирать. И непроявление этой ненависти напрочь сбивало с толку. Обезоруживало. Сэм глубоко вздохнул. — Чувствами сложно управлять. Даже если они спорят с разумом. Даже если выбиваются за рамки нормы. Общепринятой или твоей собственной. И не проходят вне зависимости от твоего желания и обстоятельств. Так бывает, я могу это понять. Адам опустил руки на колени, сжав ткань брючин между пальцев. Ответил на его взгляд и, замявшись, осторожно спросил: — Тебе это знакомо? Сэм улыбнулся, трогательно и печально. — О да. Хотя мой случай несколько... сложнее. Есть грань, за которой обратной дороги уже нет. Не думаю, что у меня когда-либо был шанс. А если и был, то упущен много лет назад. Адам сжал в пальцах собственное запястье, бездумно прощупывая выступы костей и жгуты сухожилий. — Ты жалеешь? Что не решился. Сэм неопределённо пожал плечами, невидяще глядя куда-то в пустоту. Губы шевельнулись в неуверенной улыбке. — Скорее нет. Это могло бы всё усложнить. И съехать с темы было бы никак. А он для меня слишком важен, чтобы испортить всё в один момент. Куда важнее, чем моя давняя безнадёжная влюблённость. Ведь он со мной гораздо дольше, чем это чувство. Всю мою жизнь. Сэм замолчал, отвернувшись, и явно ушёл куда-то далеко от этого места и времени. На годы, десятилетия назад. Перебирая в памяти миллион радостей и печалей, встреч и расставаний, удач и разочарований. Адам считывал мельчайшую эмоцию на его лице, затаив дыхание, словно наблюдал за священнодействием. Он понял. Он понимал. Понимал, как никто. И спугнуть это хрупкое мгновение было бы преступлением. Теперь они смотрели в одном направлении. В окно, с которого открывался вид на поляну, опустившийся на которую вечерний сумрак мягко разбавлялся уютным жёлтым светом множества фонариков на подвесных гирляндах. Взор задержался на молодожёнах, уединившихся на бревенчатой скамейке под навесом крон. Рука в руке, бедро к бедру, выражения лиц скрывала тень, но даже с расстояния чувствовалась перехватывающая дыхание трепетность, тяга и желание быть рядом. Просто быть друг у друга. В любом виде, любом состоянии, любых обстоятельствах. — Главное, что он всё ещё в ней присутствует и теперь счастлив, как никогда, — тихий и нежный голос Сэма доносился словно бы откуда-то издалека. — Для меня этого достаточно. Адам честно пытался примерить это на себя. Проникнуться, прочувствовать, осознать, каково это на самом деле: видеть, как твой любимый, самый важный человек в жизни счастлив с кем-то другим, и знать, что тебе никогда не оказаться на том же месте. Никогда не стать главным светом в его жизни. Адам бы слукавил, сказав, что при виде Михаила с кем-то ещё переварил бы это с таким же спокойствием, с таким же безусловным принятием. В этом они с Сэмом не похожи совсем. И это лишь одна из миллиона причин, почему Михаил достоин куда лучшего. — Сэм… — обронил он, не представляя, что сказать. В навыке эмоциональной поддержки он был плох чуть более, чем полностью. Однако Сэм вдруг улыбнулся, возвращая ему своё внимание, хотя в глазах неминуемо промелькнула тень застарелой печали. — За меня не волнуйся. Я ни о чём не жалею. А вот у тебя душа не на месте. Адам потупился на свои руки под столом, впиваясь ногтями в ладони. — Есть подозрение, что я чересчур о себе воображаю. Я не знаю, что мне делать. Сэм поднялся из-за стола, поравнялся с ним и сказал, коротко сжав его плечо: — Знаешь. Тебя сдерживает только страх. Боишься изменений. Но у бездействия тоже будут последствия. Уж я-то знаю. Сэм тихо вышел из кухни, и Адам сумел проводить его лишь безмолвным взглядом, затянутый в собственные мысли. Сидел, всё ещё оглушённый недавним откровением и тем, насколько чувства Сэма откликнулись его собственным. Ему так долго казалось, что раны не заживают, потому что Михаила нет рядом, хотя на самом деле просто не мог смириться, что сам он жив, а Михаил — нет. Знай он правду с самого начала, то, наверное, ни шатко ни валко сумел бы свыкнуться и жить, а не существовать, пускай и порознь. Сэму ведь удалось. Да. И он бы смог, если бы Михаил так пожелал. Как ни хотелось это игнорировать, на подкорке всегда скреблось это удручающее, но неотвратимое понимание, что однажды придётся Михаила отпустить. По наивности даже казалось, что в один прекрасный день он будет к этому готов. Не будет. Никогда эта готовность не наступит. А призрачное дыхание страха всегда будет холодить затылок. Адам медленно встал и направился к выходу, механически переставляя ноги. У бездействия тоже будут последствия. Они уже есть. Теперь он понимал. Это «однажды» уже прогрызло слишком глубокую червоточину, зияющую дыру под сердцем. И если это «однажды» наступит, ущерб может оказаться непоправимым. Михаил говорил, что хочет быть рядом в любом приемлемом для Адама качестве, заботиться о нём. Но вкладывали ли они в эту формулировку один и тот же смысл? Был ли Михаил с ним не из чувства долга, ответственности и взятых давным-давно обязательств, не из благородства, а по-настоящему? Он должен знать наверняка. Должен расставить все точки прямо сейчас, пока не поздно. Пока привязанность и привычка не усложнили всё окончательно. Пока он не успел принять как данность всё то, что Михаил ради него сделал и чем пожертвовал. Так будет лучше? Для собственного душевного равновесия — едва ли. Но так будет правильно.