потертые фотографии и агония вечной жизни

– Имя художника не называй.

– Я назову. Джису окунает кисть в баночку чуть засохшей красной гуаши и делает беглый мазок на порванном листе бумаги. Левая рука держит уставшую голову, а правая носится с красок на рисунок, который никогда не будет нравится глазу и никогда не будет симпатичен душе. Хон не оставит в углу свою аккуратную роспись, потому что он не хочет, чтобы кто-то знал автора недышащих вишен на сером фоне. Не хочет ощущать себя тем, кто нарисовал это, потому что сердце не будет трепетать при одном взгляде на ягоды. Глаза будут отчаянно бегать, а руки так и будут рваться порвать, сжечь и забыть рисунок как самый страшный сон. А Джонхан сохранит. Вымолит у художника его маленькую, но самую настоящую картину. Будет носить с собой, когда ему будет тревожно и при одном взгляде на тусклые вишни понимать, что всё будет хорошо, когда-то будет хорошо. Юн внимательно рассматривает мазки гуаши, крепко держит в бледных руках, чтобы точно не улетело, глазами бегает по каждому сантиметру, чтобы точно отпечатать нарисованные ягоды в своей памяти. Это первый раз, когда Джису что-то рисует этим летом. Это первый раз, когда петля начинает меняться. Старший не сразу поймёт, что события во временной очереди меняют свой ход, пропадают и появляются. Он начинает ошибаться в предсказании того, что будет через минуту, час, день. Жизнь в трёх бесконечных месяцах обретает новые краски, начинает дышать другой душой, начинает биться хрупкое сердце. Петля разрывается, выпускает из себя «то, что могло бы быть» и впускает «то, чего никогда бы не было». Каждый день начинается не так, как начинался ровно три месяца назад. Не так, как начинался этим, но тем летом. Джонхан не возражает. Это его шанс насладиться своей любовью в другой силе, в другой манере, в другом времени. Может быть, всё будет иначе и он не будет каждое 31-е августа в 23:07 задаваться вопросом «почему он меня не любит?», не будет рыдать из-за его краткого «я любил тебя» в экране телефона и плечо Юнджин не будет запоминать «я ненавижу любить его», слезами отпечатавшееся в мягком кардигане, пока руки будут нежно гладить макушку истерзанного друга, а глаза будут смотреть в хрустальные карие глаза Вернона. Хансоль будет натягивать тёплое одеяло на костлявые плечи Ынчэ, которой предстоит перезапустить петлю 1-го сентября в 5:04, ведь через три минуты она ощутит острую боль в сердце и поймёт, что чье-то такое же перестало биться. «Чье-то такое же» – сердце Юн Джонхана, что не выдержит и остановится, прекращая трудную бесконечную жизнь раз и навсегда. Хрупкое сердце, что будет заливаться ароматной любовью снова и снова, будет сокращаться только ради того самого несчастного художника с бессонницей, четырьмя самыми разными друзьями и беглыми мазками гуаши на порванном листе бумаги, из которых будут образовываться четыре блестящие вишни. На ответственности Ынчэ лежит не только её жизнь, но и жизни её четырех друзей. За больным сердцем последует верёвка на тонкой шее, вечная серость в глазах и два билета обратно в Японию, где одна жизнь оборвётся на больничной койке от врачебной ошибки, а другая вырыдает столько слез, что глаза захочется вырвать. На ответственности Ынчэ лежит множество смертей, где когда-то затеряется её двадцатилетний силуэт, стоящий на крыше, пока смолистые волосы будут развиваться на лёгком ветру, запутываясь и растрепываясь. Тело будет опираться на сложенные на ограждении руки, а когда-то сверкающие карие глаза будут смотреть на огни небоскрёбов, свет фонарей, вывесок, машин и на сияние звёзд, три из которых будут сверкать ярче всех. И Чэ знает, как зовут эти звëзды. Она лишь улыбнётся, возьмёт в руки телефон и наберёт давно забытый, но навсегда запомнившийся номер, чтобы услышать автоответчик и проговорить давно заученную фразу: «Ты не представляешь, как я скучаю, Джонхан. Нам всем тебя очень не хватает.» Хрусталь польётся из ноющих глаз, а взгляд попадёт на папку контактов. «Моя семья», где не будет номеров родителей и других родственников. Там будут гнусно отпечатываться «Хансоль» и «Сакура», потому что это всё, что осталось от когда-то большой семьи. Чэ тяжело вздохнет и наберёт первого, чтобы услышать его уставший голос, но уловить тонки радости в его «Малышка Хон». Потом она наберёт вторую и заплачет с улыбкой на лице от нежного «Привет, Ынчэ.». Они все друг по другу скучают, они все скучают по ещё трём голосам, когда-то раздававшимся в шумной палате номер семь. Джису ощущается как самое светлое воспоминание в полной темноты жизни, как первый звук, что услышал глухой и как первое, что увидел слепой. Что-то невероятное, что-то, во что тяжело поверить, что-то, до чего никогда не дотянется Джонхан, хоть и нет каких-то материальных препятствий. Если Юн попытается – в его висок прилетит пуля, ведь появления Хона в жизни старшего ощущается как самая настоящая русская рулетка, в которой ты никогда не сможешь выиграть. Самое настоящее чудо, которое потребует океаны слёз лишь одного Джонхана, миллиона капель крови от ударов жестокой судьбы-матушки, ругающейся на тебя с утра до ночи, когда сил противостоять уже не остаётся, а забываться внутри себя становится всё тяжелее и тяжелее. Душу терзает вечный холод, вечное осознание, что всё это зря. Сердце разрывает само себя в клочья, не веря горьким слезам, не желая останавливаться, перегорать и остывать. Всё вернётся, как-бы Юн не умолял конец всему этому. Он устал от повторяющегося лета-сурка, которое никогда не закончится. Джонхан не умрёт, пока этого не пожелает Ынчэ, пока этого не пожелает Джошуа. «Ханни» вонзит кухонный нож себе в сердце, если так скажет Джису. Натянет верёвку на свою тонкую хрупкую шею, если так прикажет его вечная любовь. Сердце Юна остановится тогда, когда Ынчэ разорвёт петлю, что где-то в подсознании напоминает ленточку. Принц живёт, пока оба Хон этого хотят. От них прямо и косвенно зависят дальнейшие события. Их связывает так много, но такое ничего. Одинаковая фамилия изначально предвещала невидимую связь между ними. Они проживают свою первую жизнь вместе, в которой присутствует Джонхан, живущий свою последнюю на бесконечном повторе, словно кому-то настолько сильно питаться душой Юна. И этот кто-то – явно не Ынчэ. Петля создалась сама. Петля когда-то спасла принца и теперь Чэ вынуждена перезапускать её снова и снова, чтобы не лишиться своего друга раз и навсегда. Она знает, что потеряв одного – потеряются и все остальные. Абсолютно ничего всех их здесь не держит. Густой туман навсегда закрыл светлую дорогу, остался только Джонхан, единственный источник света в пяти запутавшихся путях, но и то, что не позволяет открыться пути дальше. Юн держит, но он готов отпустить. Отпустит в любой момент. Выключит будильник и максимально быстро выбежит на улицу в помятой одежде, да на босых ногах. Уже не столь важно, в чём умирать. Сядет на скамью заднего двора и примет свою тяжёлую участь, ведь останется всего 15 секунд до того, как на часах стукнет 5:07 и сердце, заклеенное пластырем, остановится. «Люблю тебя, Джошуджи!» гласит единственная строчка на помятом листе бумаги, лежащей на прикроватной тумбе рядом с койкой Джошуа. Всё такой же аккуратный почерк, выдающий нежную натуру, которой умирать совсем уже не страшно. Нет подписи, но Джису обязательно поймёт, от кого это. Впадёт в ступор с самого утра и только потом узнает, что в субботу 1-го сентября в 6:00 приехавшая на работу медсестра обнаружит сидящего на скамье Юна, подойдёт к нему и не услышит стука сердца. Пульса не будет, а дыхание уже не придёт в норму. Ужас накроет санаторий, который закроется навсегда через месяц, а дети и взрослые, живущие там летом за летом, больше никогда туда не вернутся. Забудут свой второй дом, как самый настоящий кошмар, но не забудут принца Джонхана, умирать которому совсем не хотелось. Не забудут ангела, одним своим взглядом поражающего наповал. Не забудут его выразительных карих глаз, веющих нежностью и добром. Он спасал всех, кроме себя. Был рядом со всеми, кроме себя. Любил Джошуа, но не любил себя. Судьба обернётся самым отвратительным осознанием Хона, что он был влюблён в того, кому было суждено умереть. Он будет ещё долго влюблён в того, кого больше никогда не увидит, не услышит и не почувствует. Будет писать на его немой аккаунт о всём новом и не очень, ведь скучать он не перестанет. У Джису не хватит сил отпустить и остыть. Сны с матерью заменятся снами с Джонханом. Бессонница уйдёт, ведь Хону не захочется больше просыпаться, расставаться со своим ангельским принцем. Будет спать днями напролёт, чтобы больше никогда не бросать своего юношу. Джун будет жить неподалёку, но Джошуа никогда не будет ждать его. «Не хочу тебя нагружать собой снова. Ты нужен Минхао.» и Джису снова будет прав. Для кого-то следующий год обернётся как никогда ужасно, а кто-то будет немножко счастлив. Давняя влюблённость Диэйта обернётся конфетно-букетным периодом, а после он сможет уверенно называть Джунхви своим. Докём углубится в оперу и достигнет высот ведь это то, чего он действительно заслуживает. Сынкван вместе с Вону уедут в Бруклин, поступят в университеты мечты и станут мечтой друг друга. Дино уйдёт в музыку и станет продюсером известных групп. Он не сможет петь сам, но он сможет писать музыку и текст, чтобы пели за него. Чужие голоса обязательно споют тяжёлые строчки для Джошуа. Сакура наконец отпустит свою Казуху и будет жить дальше. Продолжит мечту белого лебедя и поступит на хореографа. Мияваки будет вымещать всю свою память о божественной балерине в танцах, в преподавании других. Маленькие детишки будут напоминать о самом светлом, а танцоры постарше будут крыльями Накамуры. Сакура будет любоваться каждым и гордиться собой, ведь Зуха бы обязательно гордилась. Японка двигается дальше, ведь этого бы хотела её подруга помладше. Накамура всегда будет занимать место в сердце, но уже не будет его тяготить, рвать и уничтожать. Белый лебедь будет аккуратно приземляться с пуанты на пуанту в душе Ккуры, в её танцах и в движениях её учеников. Они все будут последователями Казухи, они все будут частью «Эсмеральды», ведь это был её самый любимый балет, который принёс ей множество наград. А Хансоль? Хансоль бы предпочёл сгнить между Дженнифер и Джонханом, но нежный голос Ынчэ, звонящий иногда, заставляет продолжать бороться. Вернон ждёт чуда. Ждёт, когда всё сделанное перестанет быть напрасным. Ожидание сводит с ума, усыпляет и гладит по больной голове, стучащей мигренью по стенкам. Чхве хочет дождаться. Хочет дождаться Ынчэ, которая обещала приехать обратно в Сеул. Хочет дождаться Сакуры из Японии. Хочет увидеться с Джошуа и понять, что ему тоже сейчас тяжело. Обнять его так крепко, как мог бы Джонхан. Так по семейному, так по братски. Единственное, что отличит объятия Вернона от нежного прикосновения Юна. Принц бы обнял с любовью, невесомо, но можно было быть уверенным, что он точно не отпустит. Чхве хочется дать понять Джису, что он не один. Они переживут такую маленькую, но безумно огромную потерю вместе. Вот только, Вернону предстоит пережить ещё две такие же, но Хансоль точно уверен – он справится. Не уверен, сколько времени это займёт, может даже и целую вечность. Но переживёт. Всех ещё переживёт. Ну а пока, Юн лежит на кровати и смотрит, как рисуется вишня. Восхищается ленивыми движениями чужих рук и влюбляется снова и снова. Улавливает появление каждого мазка и появление ягодок. Улыбается, смотря на ангельского художника, что кажется ненастоящим, не из этого мира, словно одно только касание сможет повредить его нежную кожу, оставить на ней неприятный до одури болючий ожог, что не заживёт, и он сломается, как самый хрупкий фарфор, с которым обращались максимально аккуратно, но в какой-то момент не уследили и чьё-то воздушное движение заставило появится сотни трещин на керамике, кою уже никогда не склеить. Сердце трепещет даже от тишины, лишь бы Джису был рядом. Юн улыбается самой чистой и нежной улыбкой только для Хона. Джонхан дышит запахом его волос, вишнёвыми духами и им самим. Джошуа заменяет кислород, кровь, еду и воду. Ничего больше не надо.