Лолита.

      Холодный ветер, что морозно залетает в слуховые проходы, остужая их болезненно, перебивает только энергичная музыка, что отголосками доносится с клуба; и неожиданно нежное подпевание и мычание в такт от девчушки яркой.       — Дай подкурить, — я безразлично поворачиваю голову в сторону девушки, что так увлечённо подпевала парою секунд ранее: до того, как мысли о сигарете, настолько нужной, не перебили её пение тихое. Щёки её розовые и пухлые, краской чёрной покрыты, что подкожно была введена; ресницы густо накрашены тушью угольной, а над бровями блёстки посыпались обильно с волос, что лаком блестящим покрыты. Девчонка — явно пытающаяся видом своим солгать про возраст реальный. На вид ребёнок совсем, как по мне.       — Не маленькая? — кидаю в её сторону с сигаретой в зубах и отворачиваю голову, продолжая стоять, оперевшись спиной и подошвой правого кроссовка о кирпичную стену клуба, где я работаю.       — Большая, — недовольно отвечает девчонка, а после откликивает какого-то парня, и тот любезно даёт ей зажигалку. Девчонка улыбается самой яркой улыбкой, а как только парень пропадает из её поля зрения — стирает её с лица, делая его снова хмурым.       Я рассматриваю её обширно почему-то — обугливаю чёрными глазами своими и отмечаю красивые ноги, голые совсем, что покрылись россыпью мурашек от осеннего ветра. Тот не только вызывает полимоторный рефлекс на ногах красивых, но и лёгкую ткань юбки короткой задирает, оголяя бёдра круглые, точно такие же разрисованные. Девицу совершенно не волнует на сколько процентов шаловливый ветер посмел обнажить её ноги, она пальцами длинными сигарету за шейку бумажную взяла и высасывает никотин оттуда пагубный.       — Где татуировки такие набила? Тебя потом на работу не возьмут, — забавные изображения покоя мне вовсе не дают — тяжело оторвать взгляд от ног бледных с рисунками, что под юбку розовую заползли.       — Возьмут, — мелкая язва.       — На кого учишься хоть? — понятия не имею, почему веду с ней диалог, ведь я думала, что он будет существовать только в истории одной горящей сигареты — но палочка давно скурена, а интерес к девчонке и жажда разговора так и не пропали.       — На ученицу одиннадцатого класса, — не смотрит на меня. Девчонка совершенно не разделяет со мной чувства интереса к диалогу и просто безразлично курит, подпирая холодную стену собой, будто бы, если она сделает хоть шаг вперёд, место громкой музыки и пьяной молодёжи тут же рухнет, разлетаясь по всему проспекту кирпичиками, как крошками на столе.       — А потом? — она закатывает глаза от моего вопроса.       — Настоебала, — под нос себе бурчит, а потом поворачивает таки голову в мою сторону, — на психолога.       — Тебя не возьмут с этими каляками на лице, — говорю лишь факты. Девчонка может не понимает ничего? Зачем рано-то себя так разукрасила?       — Да чё ты пристала-то ко мне? Я просто попросила подкурить. Нет так нет, — она раздражена. Выкидывает окурок на асфальт слишком быстро, потому что надоела моя компания и, давая себе толчок ногой, что была впечатана в красный кирпич, из которого сделано здание клуба, отлипает от холодной стены и заходит в жаркое помещение, сливаясь со сбродом пьяных и накуренных тел, гибко скользя между ними.       А я только сейчас понимаю, что ей лет шестнадцать и что девчонка умная и смышлёная. Вероятнее всего, имеет поддельный паспорт. И эти, настолько желанные мной, десять минут перерыва совсем не расслабили меня, и курево ни черта не помогло — всё из-за девчонки молодой, что так ни к стати умеет очаровывать без особых усилий и бесцеремонно просить подкурить, чтобы потом патологически влезть в голову и сидеть там, разъедая мозг мыслями о себе.       Сегодня в клубе, как никогда много людей — пятница. Духота сразу же окутывает и давит на лёгкие, ложась на них тяжёлым грузом, что спадёт только при вздохе свежего воздуха-спасателя. От этого и недавней сигареты, я поневоле закашлялась и, маленькими шажочками, боком, словно шагаю по краю грёбанной крыши, я пробираюсь сквозь пьяную толпу к месту своей работы — к барной стойке, окутанной неонами и блестящими стаканами.       Сегодня на один квадратный метр приходится по три человека — нереально много молодёжи. И среди всех этих людей, лица которых я никогда не запоминаю, словно у меня прозопагнозия, я умудряюсь зацепиться взглядом только за одну девчонку, за которой теперь присматриваю всю оставшуюся смену.       Я не понимаю, зачем кинула себе задачу приглядывать за девчушкой, но она кажется такой маленькой среди всех этих людей. А ещё девочка действительно очень красива — просто кровь с молоком! Кожа её молочно-светлая, а щёки ярко-красные из-за крови горячей, что от танцев энергичных перелилась ближе к поверхности кожи. И взгляд снова падает на ноги, что привлекают слишком много внимания, не только из-за татуировок выцвевших, но и из-за шиммера на них, что блестит золотыми мерцающими частицами крошечными.       Мерцающие молодые ноги покоя мне не дают и после окончания смены: эти блёсточки так гармонично вписываются в молочный эпидермис и линии подкожные, что создаётся ощущение, будто бы девица сияющей такой и родилась — на моменте формирования своей жизни, кожа её создавалась блестящей, словно у грёбанного чуда.       Настигает ощущение, что мозг мой плавится от количества блеска, коим девчонка, будто бы, заразила. Она — и есть зараза: возбудитель негативного.       Но отрезвляет и выкореняет блеск гадский с головы моей брат, что дома меня ждёт в нестоящем на ногах состоянии — студенты довели.       И я ненавижу всей душой его молоденьких фельдшеров, что изводят его изо дня в день — выедают мозг чайной ложечкой, смакую вкус во рту.       Он у меня ещё молодой, зелёный, только выпустившийся пару лет назад с университета, а его уже назначили куратором первого курса фельдшеров в медицинском колледже. Максим мне столько раз говорил, что это последние три года его кураторской жизни: дальше он выпускает свои две группы и навсегда хоронит идею и предложение об этой должности. Но я-то знаю, что это не так. Работая куратором, он получает неплохую зарплату, и нам намного легче оплачивать нашу шикарную квартиру, что досталась от родителей.       А моей зарплаты бармена хватает с горем пополам на оплачивание учёбы в университете внутренних дел, и мне очень тяжело совмещать ночные смены с утренними парами. Но так я живу уже второй год, поэтому привыкла.

***

      Абсурдность всей ситуации я поняла только тогда, когда среди всех этих тридцати пяти незнакомых подростковых лиц, мой взгляд снова зацепился только за одно. И тогда я поняла, что от этой девчонки мне просто так не отвертеться.       Жизнь снова и снова сталкивает нас лбами, больно пуская трещины по всем костям черепа. Вот и сегодня я стою посреди светлого кабинета, на дверях которого весит обозначающая табличка «Одиннадцатый-А», буквы на которой выкрашены в золотой цвет, будто бы подчёркивающий статность этого класса.       И правда, детишки тут все разодеты в дорогие шмотки, эмблемы которых так и кричат: «Меня купили за чертовски дорого». И чёрт возьми, именно меня отправили в этот светлый кабинет, к этим статным деткам проводить грёбаную профориентацию.       Мне нужно проинформировать старшеклассников о направлениях и специальностях нашего университета, но это чертовски трудно сделать, когда на тебя так пристально смотрит именно она. Чёртова девчонка меня отвлекает — пускает эти сильные волны очарования, что буквально сносят с ног и заставляют виски спазматически ныть. Она смотрит так, будто бы я грёбаный Леонардо Ди Каприо, и на меня можно так открыто пускать слюни.       Чертовка. Она действительно чертовка. Дьяволица, что энергией своей сжигает до серого пепла — она буквально кремирует заживо.       Она сидит и бесстыдно прикусывает свою нижнюю губу да ногу на ногу закидает, меняя их время от времени. От того, что девчонка меняет ноги и не оттягивает свою юбку, та задралась настолько высоко, что я увидела её кружевные чёрные трусы, что рассыпались ниточками тонкими на костях женских. И девка точно знает, что я их заметила, и она уж точно не собирается поправить свою юбку. Она улыбается, когда ей шепчет на ухо что-то подружка. Улыбается, но взгляд на неё не переводит. Паршивка смотрит на меня и улыбается точно не подружке.       — Есть какие-нибудь вопросы ко мне? — я всё рассказала, что нужно было и уже была бы рада уйти, ведь обычно после этого вопроса дети либо молчат, либо говорят что вопросов нет.       — Есть, — с улыбкой выкрикнула девчонка, поднимая руку вверх.       — Прошу, — мне интересно что же удумала паршивка.       — А как вы думаете, учиться у вас в университете и работать барменом по ночам реально? — она улыбается ещё шире. Она довольна собой.       — Малышенко! — учительница зло из-под очков посмотрела на девицу, делая той замечание.       — Думаю реально, — я тоже улыбаюсь, но эта улыбка у меня выходит очень натянутой: я начинаю понимать, что она за человек, — если на этом всё, то я уже пойду. Спасибо вам, ребята, за внимание, — подростки хором меня поблагодарили и я скрылась за деревянной дверью, но вдогонку услышала наспех сказанное: «Можно выйти?» — это девчонка отпрашивается. Она не дожидается разрешения учительницы, а просто выбегает, нагоняя меня в коридоре.       — Вы здорово лупили на меня, курсант… — она всматривается в значок с фамилией на моей форме в области груди, — Медведева.       — А ты здорово ноги задирала, Малышенко, — теперь мы знаем фамилии друг друга. Девчонка голову задирает, когда смотрит на меня снизу вверх, да улыбку кривую давит: она думала, что сможет целиком и полностью залезть в мой мозг, ошибочно претворяясь ликвором, что разливается по каждой части энцефалона, когда юбку специально не поправляла, что бесстыдно бельё девичье показывала. Вот только я на кружевные трусики не ведусь — особенно, если это трусики одиннадцатиклассницы.       Девица улыбается, глазами накрашенными стреляя — хочет, чтобы они, точно стрел, пробили что-то во мне; и уходит, кидая мне только: «Увидимся в клубе, курсант Медведева», — она не оборачивается ко мне, но я чувствую, что девка улыбается.       И вечером она в самом деле приходит в клуб.       Сегодня девчонка одета действительно по-блядски: её тело буквально прикрывает, если это можно так назвать, ёбанная сетка — из-под неё виднеется, не то чтобы она хотела его прикрыть, чёрный бюстгальтер.       Она пока не спешит ко мне, но знает, что я за ней наблюдаю. Наблюдаю за ней из-за своей барной стойки, пока делаю коктейли молодым ребятам.       Присматриваю за ней.       А она танцует в толпе, окружённая, в основном, парнями. Танцует развратно: крутит задницей и задирает юбку. Дьяволица.       — Харе палить, — усаживается на высокий стул и кладёт ногу на ногу. Я же знаю, что она этого и хотела: хотела, чтобы я на неё смотрела; смотрела на её пошлые танцы; смотрела на задирания юбки; смотрела на то, как она в такт музыке проводит ладошками по своей груди, что прикрыта чёрным капроном.       И мой взгляд ей ой как льстил.       — Не обольщайся, — поглядываю на неё из-под лба, пока наливаю пиво пареньку.       — Заколоти мне свой самый лучший коктейль, — смотрит на меня и двигает плечами в такт музыке.       Она словно ураган Катрин. Настоящее бедствие.       — Будет сделано, — смешиваю в стакане виноградный сок с сахаром и добавляю в него пару долек апельсина, палочек корицы и лаврового листа, пару штук гвоздики и веточек тимьяна, — пробуй, сладкая, — ставлю напиток перед ней и жду реакции. Она делает глоток, сводит брови и делает ещё один.       — Ты на приколе? — злится и брови светлые к переносице сводит, напрягая мимические мышцы — они у неё вообще, кажется, не отдыхают: девчонка очень эмоциональная, и испытывает их функции на все сто.       — Не понравился? Это мой лучший глинтвейн, — корчу ей притворную обиженную гримасу и принимаю следующий заказ.       — Будет лучший, если ты добавишь в него водки, — она недовольно пальчиком двигает стакан прозрачный ближе ко мне, то скользит с мерзким звуком, но я абсолютно не обращаю на этот жест внимания: пусть девчонка попьёт чаёк, сделанный лучшими руками этого бара.       — Маленькая, — напоминаю ей её возраст и готова упрекнуть, что её и вовсе не должно здесь быть.       Девица уходит в толпу и цепляет взрослого парня. Он лет на семь точно старше неё, но блядскую девчонку это явно не волнует. Она включает эту свою бешеную энергию очарование и строит глазки мужчине. Ей совсем не мерзко от того, что тот начинает её зажимать и смотреть животным взглядом, а потом они подходят ко мне:       — Дружище, налей чего-нибудь годного, — мужик протягивает мне крупную купюру и подмигивает, намекая на то, что коктейль он заказал для своей дамы и он точно видит, что девчонка совсем молодая, поэтому и купюра по барной стойке скользит с крупным номиналом.       — Ты хоть знаешь, сколько ей лет, дружище? — я смотрю на того, нахмурив брови, попутно смешивая сироп с водкой пареньку, что сделал заказ минутой ранее.       — Не интересует. Братик, просто сделай коктейль какой-то, — девчонка пускает смешок, видимо от того, что он меня за парня принял и улыбку самодовольную выдавливает — паршивка очень довольна собой.       — Ей шестнадцать, мужик. Извини, но мне проблемы не нужны, — и я обламываю девчонке все планы. Вижу, как эта мерзко-красивая улыбка сползает, словно обезвреженная змея.       Мужчина сразу уходит, узнавая точный возраст девочки, а та злится на меня, губы дует.       Я обезвредила не только улыбку наглую, но и её энергичность смогла разоружить, смогла гибкость придушить и глаза яркие потушить. Девчонка сидит за столиком, что напротив моей барной стойки расположен и ногой с кроссовком летним мотает, подпирая щеку кулаком и взгляд направляя в пол, фонарики на котором бегают расторопно, приходя на замену девчушке. Я, в свободные от заказов минуты, делаю девочке коктейль банановый и безразлично всовую той в руку, что подпирала до этого голову тяжёлую. На пухлой щеке след красный образовался из-за давления кулака на неё и уменьшения кровоснабжения, а глаза травяные всё так же недобро смотрят на меня, словно я ей сделала самою большую пакость в её шестнадцатилетней жизни. И я ушла дальше работать: не в моих интересах нянькаться с девчонкой и поить сытным молочным напитком. Но она таки потягивает густой коктейль из тонкой жёлтой трубочки, хоть и смотрит на меня волком.

***

      А потом, блять, девчонка познакомилась с моим братом.       Я должна была предугадать это. Должна была не допустить их встречи. Я же знала на кого школьница внимание обращает, знала на кого девка цепи закидывает, на ком тестирует свою способность очарования.       Она каждую мою смену сидит рядышком по ту сторону барной стойки, и всё вымаливает алкоголь — я же улыбаюсь и даю ей сладкие коктейли, либо чай приторный. Сдаётся мне, что девчонка скоро на коленях будет вымаливать у меня каплю спирта огненного, стирая те в кровь, продавливая коленные чашечки. И она всё сидит и думает, какую бы пакость ей сделать, как бы всё-таки выпросить коктейль с составом горючим.       Но появление моего взрослого брата, само по себе, натолкнуло девицу на мысль какую-то гадскую — я сразу поняла по глазам её, что слишком активно забегали по лицу мужскому, что так похоже на моё.       — Кирюш, мне как всегда, — он уставший падает рядом с девчонкой. Я наливаю ему в стакан виски и принимаюсь слушать.       — Что там? — Максим ко мне в клуб не часто приходит — только когда нервы на пределе из-за студентов гадских. Рядом со мной ему спокойно, поэтому он не идёт в какой-то другой бар: знает, что я за ним присмотрю и доведу его до кровати в целости и сохранности. Но я терпеть не могу его у себя на работе. Терпеть не могу и его поведение — то, как он с девчонками зажимается прям у меня под носом. Но я закрываю глаза: он никогда не переходит границы.       — Они меня скоро со свету сживут. Дети дьяволов, — и залпом выпивает коричневатую жидкость. — Повтори, родная.       — Ты со мной сегодня уйдёшь? — ставлю ему вторую порцию алкоголя.       — Д-а-а, — устало тянет.       — А кем же Вы работаете? — вы посмотрите-ка на неё, уже строит глазки.       — Да препод я. В блядском колледже. И репетитор, — у девицы глаза загорелись. Что удумала уже?       — Какой предмет ведёте?       — Математика и физика, — я вижу, что Макс кидает на неё совершенно незаинтересованный взгляд: просто ради приличия поворачивает голову в её сторону во время диалога, — Кирюш, повтори, — и я повторяю: ставлю на стол уже третий стакан виски маслянистого.       — А если бы Вы меня взяли на репетиторство, ваш мозг бы немного расслабился? Я совсем напрягать не буду — схватываю всё на лету, честное слово! — мои глаза округляются. Да что несёт эта чертовка? Я выхожу из-за барной стойки и хватаю девчонку за локоть, волоча ту на улицу. Я знаю, что ей больно, ведь хватка моя на тонкой руке подобна турникету, который сдавливает конечности кровоточащие и останавливает жидкость эритроцитную. Но девчонка молча волочится за мной. Я завожу её за здание, туда, куда пьяные тела не доходят, и буквально швыряю в холодную стену.       — Ты что устроила? — зло шиплю ей в лицо, пока прижимаю за плечи к кирпичной стене.       — А тебе какое дело? — тоже злится. — Чё пристала ко мне-то? — брови её сведены к переносице, снова заставляя интенсивно работать мимические мышцы.       — Какое мне дело? — я зубы стискиваю так, что, кажется, они вот-вот раскрошатся и посыпятся порошком прямо в глотку, на встречу губительному желудочному соку. — Он брат мой! И ему двадцать восемь! А ты, малолетняя блядь, ему глазки вздумала строить? — не хотела я этого говорить, но она умеет доводить. А дьяволица усмехается и выдаёт:       — Хорошо, совсем скоро увидишь, что я не ребёнок, — то есть мои слова её не останавливают? Игры вздумала со мной играть?       — Я не хочу тебя ни видеть, ни слышать больше. Перестань маячить перед глазами в мои смены, — наши лица так близко, что я чувствую её тёплое дыхание, а она буквально впитывает мои слова в себя.       — Хорошо, — вот так просто? Девчонка меня слышит и слушает первый раз? — но я посмотрю, как тебе будет хуёво, когда ты не найдёшь меня глазами в толпе и не увидишь впредь больше. А потом, когда ты того не будешь ожидать, я появлюсь на пороге твоей квартиры. И ты не сможешь обо мне забыть. Удачной нам игры, Медведева.       Мы ничего друг о друге не знаем — только фамилии. Но девчонка попала точно в яблочко, когда сказала, что мне хуёво будет от того, что я не найду её в толпе танцующей молодёжи в клубе.       И она начала игру.       Мне не то, что было хуёво — просто странно без неё. Я уже привыкла за ней наблюдать и присматривать. Привыкла в свободное время коктейли молочные для неё делать и три ложки сахара в чай малиновый добавлять. Привыкла, что она рядом всю смену почти сидит и иногда песни знакомые подпевает, что для моих ушей, шёпотом напетые песни среди всего это гама, кажутся самыми громкими. И привыкла на каждую рабочую смену заучивать какую-то рандомную статью из интернета о вреде алкоголя и зачитывать её постоянно девчонке, когда она циклично начнёт выпрашивать его.

***

      Всю следующую неделю на работе было спокойно: было спокойно мне без девицы. Но я всё равно каждый раз высматривала её. Возможно, девчонка приходила в этот клуб, когда меня не было на работе, ведь она не может без веселья. Но спрашивать о ней у своих коллег я не хотела.       Мне было странно даже тогда, когда девчонка не пришла и в пятницу.       Она действительно пропала, как и обещала.       И в субботу, вместо вечера в компании домашнего задания, я выбрала пойти в клуб, дабы убедиться в том, что девчонка действительно не ходит к нам.       И я убедилась.       Сколько бы не высматривала её в толпе, мои глаза не зацеплялись за татуированное лицо.       Её не было.       А я опустилась до такого низкого уровня, что вместо учёбы выбрала прийти в клуб и искать глазами грёбаную развратную девицу.       И я приняла ещё более глупое и импульсивное решение: в понедельник, вместо первой пары, я пойду в школу. Пойду, чтобы убедиться, что с девчонкой всё в порядке.       Маразм крепчал, когда я всё же переступила границу государственного учреждения. Я не знаю ни расписания звонков, ни уроков. Пришла сюда наобум.       Но и ждать долго не пришлось, спустя семь минут нахождения за деревом школьной клумбы, я наблюдаю картину, как девица вылазит из окна туалета, что на первом этаже. Сначала в окно летит её чёрный портфель, затем протискиваются за оконную раму татуированные ноги, а потом и каштановая макушка, с вечным беспорядком из волос, вылазит.       Девчонка, оглядываясь по сторонам, выбегает за ворота школы и направляется в сторону дворов — мне приходится идти за ней сквозь тонкие улочки и пошарпанные дома.       Конечно, я могла бы на этом закончить и пойти в университет, но мне стало интересно, почему же девка сбежала посреди уроков.       Когда я шла за ней в школу, думала увидеть девицу курящей за зданием, под окнами того самого женского туалета, и я уж никак не ожидала, что девка решит совершить грёбаный побег.       Иду за ней в надежде, что девчонка наконец-таки приведёт меня к своему дому, но когда школьница зашла в замызганный подъезд, моим надеждам явно суждено было рухнуть точно так же, как и гнилой козырёк над этим же подъездом.       Я поняла, что это не девкин дом. Поняла, потому что учится она в классе для явно богатеньких детей, а в этом жилище точно не такие обитают.       И стало грызть меня какое-то тягостное предчувствие: сидит монстром и выедает что-то в мозгу, что за предчувствия угнетающие отвечает.       Приняла для себя решение дождаться девчонку — буду ждать, пока та выйдет из этого сырого старого подъезда. И ждать я собираюсь вплоть до самого вечера: вот так сидя на лавочке в этой блядской полицейской форме со значком «К» на плече, обозначающим, что я курсант.       Блядская девчонка. Свалилась мне на голову в один из самых сложных периодов моей жизни. Я даже мысленно прощаюсь с любимым университетом, потому что на носу зимняя сессия, а я прогуливаю пары на прогнившей лавке в ожидании паршивки Малышенко.       Я сидела на этой деревянной лавочке, местами с облупленной жёлтой краской, до первой звезды. Видела, что в этот подъезд заходило ещё несколько молодых людей, но я не смею утверждать, что они направлялись в ту же квартиру, что и девка моя. И с появлением первой звезды в небе с блядского подъезда таки вышла девчуга.       — Вау, это же ты, — она улыбается так широко и ярко, что мне кажется, её уголки рта порвутся, — это же ты, — она начинает смеяться, да так сильно, что складывается пополам, опираясь ладошками в колени, что покрыты чёрными капроновыми колготками с огромными дырками.       — А ну посмотри на меня, — я понимаю, что её состояние изменено, поэтому подхожу к ней и беру её лицо за обе щеки. Девчонка глаза закрывает и всё так же улыбку тянет. — В глаза смотри мне, — легонько встряхиваю её голову, заставляя хоть чуть-чуть начать соображать и посмотреть в мои глаза.       — Буду смотреть только на тебя, — девчонка открывает свои соловьиные глазища и я вижу её блядские огромные зрачки, что почти полностью закрыли собой её зелёную радужку.       — Ты что приняла, идиотка? — я так зла на неё. Я же так пристально следила за ней в клубе — девочка всегда была у меня на виду. Я оберегала её от алкоголя и не подпускала близко к барной стойке обнюханных студентов. Но девчонка дрянь попробовать всё-таки успела: успела, когда меня рядом не было. Она поступила по-своему.       — Эм-ди-эм-эй, — она так глупо улыбается и смотрит мне в глаза, как и обещала.       — Блядский экстази?       — Разбираешься?       — Сколько ты приняла, дура? — игнорирую её вопрос, потому что, да блять, я разбираюсь.       — Таблетку, — вижу, что уже девица не может стоять на ногах. Всё время переминается с одной на другую, а руки её безвольно висят, и если бы не её голова, что находится в моих руках, девчонка точно бы свалилась давно.       — Первый раз принимаешь? — понимаю, что была бы она наркоманкой, не разнесло бы так после одной яркой таблетки дури.       — Да-а, — тянет и глаза закрывает, кривя лицо, — хуёво мне.       Я понимаю, что паниковать времени нет, да и не первый раз на моей практике встречаются люди, которым было хуёво от тех или иных препаратов. Но я не знаю, сколько на самом деле девка приняла, поэтому нужно действовать быстро.       Под нытьё школьницы, везу её к себе домой — имею надежду, что она не обблюёт такси, которое я трясущейся рукой вызывала, пока второй девчонку держала.       Я не знаю, почему так нервничаю, но за девицу мне действительно страшно.       Не доглядела.       Мы приехали быстро, и я, наспех оплативши и поблагодаривши водителя, повела девчонку в нашу квартиру.       Макса не было — думаю, его задержали студенты. Мне же лучше: не хочу, чтобы он девку видел.       Я веду девицу в ванную комнату и сую в глотку два пальца, надавливая на корень языка. Та плачет и ручонками старается убрать мои руки, но слава Богу очищает организм от дряни психоактивной.       И руки мои перестают трястись, когда девка засыпает у меня в кровати.       На подсознательном уровне, кажется, я простила ей всё: что та попробовала вещества; что я тащила её до своего дома; что пальцы мои на ощупь опробовали шершавый корень языка её и гладкие стеночки глотки; что в чистой моей постели она, такая грязная, оказалась; и что всю ночь спать мне не давала своим слишком громким дыханием и слишком тяжёлыми ногами, что поверх моих тяжестью ложились.       А я никогда никого не пускаю в свою спальню — принцип. В моей жизни никогда не было постоянного человека, а шлюшек с клуба в свою кровать я водить не намерена. Но вот девица переворачивает полностью все мои принципы с ног на голову. И нет, я не называю её шлюхой, хоть доля блядского в ней всё же есть — просто я никому не позволяю врываться в моё личное: пространство, жизнь и грёбаное сердце с головой.       А девица влезла.       Влезла, как самый мерзкий гельминт, что органы обволакивает и патологически живёт в организме где-то в правом лёгком, что больше по размеру — где-то рядом с сердцем почти уже.       Девчуга просыпается с недовольным стоном: конечно же её утро не задалось. Она разлепляет свои зелёные глазища, а после морщится и один всё же закрывает обратно. У меня было время немного понаблюдать за ней: примерно с полчаса. Мне почему-то очень захотелось пересчитать каждую её родинку, что бросалась мне в глаза, не прикрытую одеялом ватным и лёгенькой одеждой — неизменно юбкой короткой, что безвольно висит до половины бёдер пухлых, и водолазкой тонкой, что шею тканью обволакивает. Но большая часть родинок мелких закрашены краской чёрной и я насчитала всего-то около одиннадцати штук, втиснутых между линиями подкожными.       — Проснулась наконец-то, — обращаю внимание на девицу, а та поднимается на локти и осматривает комнату, всё так же морщась от света, — давай расчехляйся и вали.       — Это ты меня сюда привела? — девчонка глазами большими зелёными хлопает и на меня смотрит непонимающе.       — Я, — усмехаюсь и смотрю на неё, отложив свой телефон, — у тебя ум есть в голове? Тебе сколько лет, дура? — я начинаю злиться. Ну разве она не понимает к чему человека приводит наркота?       — Ты мне мамка что-ли? — она раздражается и былого хотения со мной поговорить как и не было.       — К счастью нет, но я бы тебя отхлестала дедовским ремнём с блядской звездой на бляхе, чтобы та отпечаталась на твоей заднице, что вечно влезает в неприятности, — девчонка поднимается с локтей и садиться на колени, наклоняя свой корпус так, что наши лица сейчас находятся в нескольких сантиметрах друг от друга.       — Так отхлестай, — зелёные глаза блестят, а розовые губы растягиваются в тонкую ниточку улыбки.       — Ты блядская нимфетка, Малышенко, — шикаю ей в лицо и встаю с кровати, — давай домой иди.       — Я есть хочу, — смотрит на меня и уже жалостливо гримасу кривит.       — Не моя забота, веришь? — девчонка обижено встаёт с кровати и ведёт траекторию к двери, — стоять, — мне не нужно, чтобы брат её видел, поэтому я девочку от двери отодвигаю и выглядываю из своей комнаты.       — От кого меня прячешь? — и конечно её тонкий голосок услышал мой братец, что пил крепкий кофе на кухне.       — Кира? Кого ты там уже привела? — я закатываю глаза и хватаю девку за запястье.       — Давай в темпе вальса съёбывай, — я злюсь. Девица не умеет держать рот на замке.       — Здравствуйте, — она лыбится, пока я вывожу её в коридор и замедляет шаг, узнавая в Максе мужчину с клуба, которого она так усердно хотела сделать своим репетитором.       — Привет, — Максим растерянный, он тоже узнал девку, — родная, как она тут оказалась?       — Не спрашивай, — я глаза закатываю и отпускаю девице руку, чтобы та обулась.       — Я уже спросил, — Макс берёт небольшую кофейную чашку в руки и подходит к нам в коридор. Девчонка завороженно смотрит на него и уже начинает глазки строить, — куда ты её выгоняешь?       — Ей не место здесь, поэтому она уже уходит, — на моём лице играют желваки от того, как я сильно стискиваю челюсть от злости.       Грёбаная девчонка.       — Ты кушать хочешь? — брат отпивает немного ароматного кофе и добрым взглядом на девочку смотрит.       — Хочу, — та кивает и невинными глазками хлопает, пока я свои закатываю.       — Кира, не хорошо быть такой грубиянкой и отпускать гостью голодной, — у меня сдают нервы, я молча ухожу в свою комнату, громко хлопая дверью — не то чтобы я хотела привлечь их внимание.       — Она бывает невыносимой, — слышу, как брат объясняет моё поведение девчушке и знаю, что тот при этом закатывает глаза.       Слышу, что он ведёт девочку на кухню, где остывает мой завтрак, что Максим заботливо готовит каждое утро, потому что по привычке рано просыпается.       Я же не хочу показаться девчонке вспыльчивой истеричкой, поэтому нехитрыми движениями диафрагмы привожу своё дыхание в норму и выхожу с комнаты.       — Успокоилась? — вы посмотрите-ка на них, сидят омлеты жуют.       — Я была спокойна, — конечно же нет, но что мне остаётся делать? При девчонке истерику закатывать? Не в моей компетентности.       — Виолетта будет ко мне ходить на репетиторство, — улыбаясь, рассказывает мне брат, а меня злость берёт.       Девица своего добилась таки.       И я правда не понимаю какие такие волшебные феромоны она выпускает, словно змеюка с пасти яд, что клыками острыми в ногу туриста впивается, загоняя тот глубоко в мышцы — так и девчонка вещества эти закидывает, загоняя их в сознание — в самую голову, устраивая те в самых укромных частях гиппокампа.       — Ну уж нет, — говорю сразу, что мне эта идея не нравится.       — Да, Кира, — он стал серьёзным и меня это бесит, — и я с тобой это обговаривать не собираюсь.       — Да? Может ты со мной обговаривать не будешь собираться и то, когда она сюда жить переедет? — нижняя челюсть моя плотно сомкнута с верхней, создавая болезненное давление на зубы.       — Что? При чём тут это? — он тоже свою смыкает.       — Ты что не видишь какая она? — мы с ним разговариваем на повышенных тонах и мне совсем плевать, что будет думать Виолетта.       — Потом поговорим, — Максим уже не строгий, а злой, но меня это не пугает. Я перестала бояться его в гневе ещё в шестом классе.       Он никогда руку на меня не поднимал, но маленькая Я боялась его, потому что уважение большое испытывала — боялась разочаровать, потому что брат был всегда очарован мной.       — Давай на выход, моя хорошая, — я злая смотрю на девицу и указываю пальцем в сторону коридора, что от кухни разделён высокой аркой.       — Спасибо за ваше гостеприимство, Кира Медведева, — она улыбается и встаёт из-за стола, направляясь в сторону коридора, а я смотрю ей в след.       Виолетта.       Ей подходит.       Когда девчонка ушла, мы продолжили нашу перепалку с братом: меня всё ещё не устраивает то, что он будет с ней заниматься.       — Родная, что не так? — уже более спокойно начинает он.       — Максим, ты разве не видишь какая она? Она головы крутит всем только так. Ей шестнадцать, а блядская девчонка обращает внимание только на мужчин двадцать пять плюс. И не вздумай мне ничего говорить, потому что несколькими днями ранее, она жопой крутила перед такими как ты! — я не могу спокойно говорить о Виолетте. О ней невозможно говорить спокойно.       — Она будет нормально платить, Кир. Ты же знаешь, как нам нужны деньги на оплачивание коммунальных услуг и твоей учёбы. Зарплаты учителя и бармена едва нам хватает. Или ты хочешь переехать в более скромную квартиру? Это всё, что нам осталось от родителей, Кирюш, — и я это понимаю.       Понимаю, что мы будем держаться за эту квартиру до конца наших дней, так как это действительно единственное, что успели оставить нам родители перед смертью.       Папа был лётчиком, а мама стюардессой. И небо с самолётом — это едва ли не единственное, что они любили, после своих детей кончено.       Они и познакомились-то на борту воздушного судна, сразу же после того, как закончили академию.       И они как чувствовали свою скорую смерть, после того, как переписали на нас квартиру перед их последней командировкой.       Мы с братом долго не могли прийти в себя и посещали сначала общие, а потом личные сеансы с психологом.       Это был самый ужасный период в моей юношеской жизни, который отломал огромный кусок сердца, без возможности восстановить его. Словно пагубный некроз поразил огромную половину миокарда безвозвратно.       Тогда Макс стал для меня буквально всем: мамой, папой, другом и самым лучшим братом. Он, будучи молодым студентом, что до этого, в свободные от учёбы и практики дни ходил с одногруппниками в клубы, резко стал опекуном младшей сестрёнки Кирочки, что в тайне резвилась с препаратами веселящими мозг.       Я знаю, какого это, когда пытаешься отказаться от наркотиков пагубных. Знаю, какого это волосы себе рвать от того, что всеми частями мозга тяжёлого понимаешь, что надо слезть с дряни этой, а руки тянутся к пальцам чужим, что на квартире вонючей открывали пакетики прозрачные. Знаю, какого это чувствовать свои сорок килограмм веса, когда тащишь их к ближайшей скамейке у подъезда чужого. И знаю, какого видеть разочарование брата родного, что старался дать мне всё: начиная от джинс недорогих, но явно дороже его — заканчивая копилкой розовой, что слеплена в виде овечки весёлой, в которой копились деньги на оплачивание первого семестра университета, где студенты в форме синей ходят.       Знаю, поэтому девчонку притянула в квартиру нашу. Поэтому уложила её в кровать свою.       Поэтому буду приглядывать за ней с особой внимательностью теперь.       — Пообещай мне, что не будешь с ней трахаться, — уже со слезами на глазах говорю я тихим голосом.       — Я взрослый мужчина. У меня есть голова на плечах и я не нуждаюсь в её молодом теле. Да, она красивая, но я не стану трахать ребёнка, — он накрывает мою руку своей и проницательно смотрит мне в глаза своими, точно такими же. Мы очень похожи.       — Она не ребёнок, Макс. В том-то и дело, что не ребёнок. Она очень умная. И очень хитрая. Вот поэтому и переживаю.       — Кирюш, всё будет нормально. Я просто помогаю девочке готовиться к экзаменам, а она мне хорошо за это платит, — и ему всё-таки удаётся меня успокоить.

***

      Нервы мои на пределе. Мне кажется, что я не вывожу: не вывожу учиться и по ночам работать; не вывожу сердиться на брата; и не вывожу девку видеть.       Или не видеть?       Макс согласился с ней заниматься по вторникам и четвергам, так как у девчонки экзамены через пол года: где-то в июне. И в такие ненавистные мне вторники и четверги, я домой совсем стараюсь не приходить — иногда даже беру дополнительные ночные смены, дабы просто не видеть Виолетту.       А ведь ещё совсем недавно я любила вторник и четверг, но девчонка буквально обрубает всё на корню — даже такую глупость, как любовь до одних из будних дней.       Я не знаю чего хочет девица, когда приходит на занятия в таких коротких и лёгких вещах, ведь брат всё равно возьмёт с неё плату за урок, а если нет, то я девку тут же выставлю за дверь. Но дьяволица таки перешла все границы:       Я прихожу домой утром четверга: на часах пол четвёртого. Мысленно радуюсь тому, что сегодня пятница и девицы в нашем доме в этот день быть не должно.       Но она умеет рушить даже мысли, что уже на крыльях радости разлетелись по моей уставшей голове.       Утром грёбанной пятницы я вижу её на нашей кухне.       Утром грёбанной пятницы девчонка стоит в белой рубашке моего брата.       И утром грёбанной пятницы у неё просвечивается красное бельё.       Моей злости нет предела — она словно заменила кровь в моём организме, разливаясь по каждому капилляру. Девица стоит на кухне при слабом освещении двух лампочек, что встроены в вытяжку, и пьёт воду. Её короткие волосы собраны в два пучка, а передние пряди выбиваются на лоб.       — Сладость моя, а где ты спишь? — я её не напугала. Чертовка знала, что я пришла. Она как-будто бы меня ждала.       — С Максимом Андреевичем, — она вылила оставшуюся воду в раковину и повернулась ко мне лицом, ладошками упираясь сзади в столешницу.       — С Максимом Андреевичем, — повторяю за ней, искажая голос, — моё ж ты солнце, — мои нервы уже на пределе. Клянусь, сейчас я выпущу на ней пар.       А девчонка улыбается. Стоит скрестив ноги — упор сделала на левую, а правой дёргает. Я подхожу к ней и за подбородок хватаю, сильно сжимая. Её счастье, если завтра на нём не будет уродливых синяков.       — Ты что тут делаешь, дрянь? — нервное изнурение явно выражено в моих играющих желваках, что выдают стиснутую челюсть. А она играет на нервах этих, словно на струнах грубых, что на гитару натянуты, обрывая безжалостно по одному нейрону, что нежные совсем, что не выдерживают игры Виолеттиной.       — А ты не видишь? — и падает планка.       Я девчонке даю пощёчину. Её кожа настолько молочная и нежная, что красный след появляется моментально — лопаются капилляры крошечные, что под епидермисом прозрачным почти расположились.       — Лолита блять, — я действительно её сравниваю с книжным персонажем известного романа. Вот только сравниваю я её именно с той Лолитой, которую так хочет показать Гумберт, натягивая нам на уши описание именно такой девочки: коварной искусительницы, которая сама флиртует с ним, склоняя его к сексу.       А чертовка улыбается. Как же она любит плясать на моих нервах.       — Ты для кого бельишко красное надела, паршивка? — я оттягиваю красную лямку и резко отпускаю, та больно шлёпает её по плечу — красный след останется и тут. А девка улыбается.       — Для тебя. Не видишь что-ли? — чёртова Виолетта.       И я с такой злостью задираю белую рубашку, что ткань внизу смялась, образовав уродливые заломы.       Девчонка напряглась, встала ровно и клипает своими изумрудными, рассматривая моё лицо.       Я стянула с неё эти блядские красные кружева и они упали к её ногам.       Я подхватила девицу за талию и усадила на столешницу. Та ручонки свои уложила мне на плечи, но я грубо их откинула и точно так же неделикатно раздвинула её ноги.       Видит Бог, я не хотела трахать девку у себя на кухне.       Блядская паршивка.       Даю ей свои два пальца в рот, а та по-блядски–старательно их вылизывает. Наблюдаю какое-то время, а затем забираю пальцы, что она сосала, словно младенец пустышку. Девчонка наблюдает за блестящей ниточкой, что образовалась между её губами и моими пальцами, а затем ведёт глазами за ними. Я подношу их к её влагалищу, а другой рукой отвожу её колено ещё более в сторону.       И смотрю на неё.       Смотрю серьёзно из-под лба, а она бровки домиком сложила и шею длинную спрятала, поднимая плечи и упираясь на руки.       — Ну? — и меня отрезвляет.       Что-то вроде ударило по мозгам — сотрясло все части энцефалона больно.       Я девчонку в сторону сдвигаю и руки мою, а затем выключаю свет на вытяжке, погружая кухню в абсолютную тьму, что слегка отдаёт синим свечением луны.       И девчонка ничего мне не говорит.       А в восемь часов утра брат нелепо пытается выпроводить девицу из нашей квартиры, пока я её не увидела.       Но заприметила я её, к сожалению, ещё четыре часа назад, и чуть не совершила необратимое действие о котором точно бы жалела ещё долго.       И мне всё равно стыдно за то, что прикасалась так интимно к блядской девке.       — Тише, Виолетт, — за этим так смешно наблюдать. Макс прячет от меня свою ученицу, думая, что я сплю у себя в комнате.       А я и не спала вовсе. Всё оставшееся утро думала об этой чертовке и о том, что произошло на кухне.       — Можешь не прятать Лолиту, я её уже увидела, — я сижу на диване и жую творог с фруктами, и точно параллельно вижу этих двоих, поэтому, как бы брат не пытался, девчонку скрыть от меня не получилось бы.       — Кир, прости, — он виновато глянул на меня, а девку подтолкнул к обуви.       — Всё круто, Макс, — он знает, что не круто. И скорее всего ожидает очередной вынос мозга, но мне плевать. Плевать, потому что я заебалась ему что-то объяснять и доказывать. Да и сил на какие-либо скандалы не осталось. Я очень устала и хочу спать. О сне я мечтала ещё с тех самых пор, когда закрывала барную стойку, но дома меня ждало стихийное бедствие. Ураган Катрин ёбанный.       Брат выпроводил девчонку и прошёл на кухню за дозой кофеина, что по утрам отрезвляющие подзатыльники ему даёт.       — Кир, давно ты разбрасываешь своё бельё по дому? — он вверх поднял палец на котором, как на вешалке, висели красные кружевные трусы и вопросительно на меня посмотрел.       — Это девка твоя, — я украдкой глянула на него, а затем отвернулась, смотря телевизор, что висел на стене. Мне совершенно не хочется, чтобы брат знал, что девчонка рядом со мной ошивается по утрам. Я ведь с точностью уверена, что Виолетта ждала меня на кухне в пятничное раннее утро.       — Да брось. Что бы делали её трусы на кухне? — он считает мой ответ глупым, потому и улыбается как-то слишком ребячливо, как ребёнку.       — Я откуда знаю? Дрочила может, — безразлично кидаю я, не отрывая взгляд от телевизора.       Макс не стал больше ничего говорить, а трусы отнёс к себе в комнату.       Я устало вздохнула и закинула голову назад: он снова напомнил мне о этом злосчастном утре.

***

      Девчонка всё чаще остаётся у нас на ночь. В моё личное пространство она почти не вторгается, за исключением постоянного мелькания перед глазами: она словно те самые мушки, что отображаются фантомно на обратной стороне века; поэтому я просто закрываю глаза на её постоянное нахождение рядом и странные отношения с моим братом.       Я не спрашиваю у Макса, что у него с девицей — и так всё прекрасно вижу.       Они трахаются. Каждую блядскую ночь, когда девка у нас ночует.       Та стонет бесшумно и мягко, но в полном безмолвии ночи — это самые оглушительно-истошные звуки, что давят на мой слуховой аппарат, разбивая височную кость на частицы острые, что впиваются в среднее ухо, разрезая барабанную перепонку.       Но в тёмном одеяле ночи, когда абсолютно всё простительно, потому что плед этот неизменно защитит до утра — от стыда спрячет и мозг отключит тому, кто давно над планами своими размышлял.       Время близится к часу ночи, а я сижу в зале и пишу конспекты. Виолетта с комнаты Максима ещё не выходила, но я знаю, что она появится в поле зрения этой ночью точно: она как блядская хроническая болезнь, что так или иначе циклично возвратится.       Я сижу в полной тишине, сгорбившись над злосчастной тетрадкой — эту тишину перебивает только шариковая ручка, что выдаёт чернила из-за движения шарика на конце. А ещё эту тишину перерывает звук открывающейся двери и тихие шаги, принадлежащие тридцать шестому размеру ноги: Виолетта идёт.       Я на мгновение бросаю на неё взгляд из-под лба и дальше переписываю писанину своего одногруппника, который любезно одолжил мне свой конспект на этот вечер и всю последующую ночь, что я планирую занять за этим делом.       Но именно у девчонки были другие планы на меня.       — Что делаешь? — она шагает босыми ногами на носочках, подходя всё ближе к маленькому стеклянному столику на котором я пишу.       — Глупый вопрос, учитывая то, что у тебя есть глаза, — я не смотрю на неё. Просто продолжаю писать: мне нужно сегодня покончить с грёбанным гражданским правом.       Но чертовка хочет поиграть.       Девчушка залазит на стол и садится прямо на мою тетрадь, ноги свои раздвигает и пальцами поддевает края мужской рубашки. Она ведёт пальцами со стриженными ногтями вверх по своему бедру, тем самым задирая лёгкую хлопковую ткань ещё выше.       И нагло смотрит.       Смотрит, прикусив свою блядскую губу, что блестит от слюны.       — Не мешай мне, а то, клянусь, вышвырну тебя из этой квартиры прямо так, без блядских трусов и носков, — девчонка в этот раз решила не оставлять свои трусы на кухне, она просто заявилась передо мной без них.       — Да ладно тебе, можешь потрогать, — она взяла мою руку и положила ту на своё бедро. Я убрала её, словно от горячего чайника, что только что вскипел, прорезая слух противным свистом, — ну же, закончи то, что начала, — подначивает дрянь этакая.       — Я не стану трахать такую грязную девку, как ты, — выплёвываю ей прямо в лицо. Приходится говорить тихо, чтобы не разбудить виновника сего торжества, что привёл эту актрису к нам в дом.       — Мне стать для тебя хорошей девочкой? — блядская Виолетта улыбается, так бесстыдно смотря мне в глаза.       — Съеби. Нахуй. От. Сюда, — говорю с паузами, внятно, чтобы до девчонки дошёл посыл. Чтобы она, наконец-то, послушалась меня.       А та артистично брови поднимает, уголки губ опускает да плечами пожимает.       — Ладно, сделаю всё сама, — улыбается и пальцы свои в рот тянет.       Я наблюдаю за ней, сжав челюсти. Злая, но таки наблюдаю.       Девица облизывает пальцы, а затем демонстрирует свой длинный язык, проводя пальцами от корня к кончику и смачивая ещё больше в вязкой природной жидкости с ферментами свои фаланги.       Она улыбается и подносит пальцы к клитору, начиная ласкать себя. Делает это медленно и смотрит мне в глаза, а затем, словно вспомнив о длинной рубашке, поднимает её выше, оголяя плоский живот. Она словно вспомнила, что мне ничего и не видно-то из-за белой ткани, а ей нужно устроить настоящее зрелище.       Девчонка губу закусывает и начинает пальцами движения ускорять. Она голову опрокидывает назад и издаёт первый стон, свободной левой рукой упираясь сзади на толстое стекло, из которого сделан наш стол.       Я наблюдаю за ней и её движениями. Что ж, дано зрелище — наслаждайся и смотри.       И я действительно смотрю и наслаждаюсь.       Девица садится ровно и ту руку, которой только что давала себе упор, кладёт мне на плечо. Я не убираю её, позволяю себе смотреть спектакль до конца не нарушая его сценария. Девчонка ещё быстрее стала массировать свой клитор и моё плечо параллельно.       Мне кажется, она сейчас сгорит. Сгорит, если не выплеснет эмоции с помощью звука. И я подставляю то самое плечо ей, чтобы девчонка вцепилась в него зубами. Она принимает мою помощь, заменяя руку на зубы.       Заменяет, но не убирает.       Она, словно удав, что нападет на жертву, перекрывая её дыхательные пути прежде чем поглотить, обвивает свою руку вокруг моей шеи и стискивает в кулак мою чёрную футболку на противоположном плече, что не атаковано её зубами.       И пьеса заканчивается, когда она кончает.       Заканчивается пьеса, но явно не спектакль.       Уставшая девчонка выпускает меня со своих прочный сетей, что, кажется, сделаны из свинца. Да и не сети-то это вовсе — цепи. Цепи, которые она так упорно из раза в раз закидывает, стараясь поймать меня, но каждый раз терпит крах после маленькой надежды.       Она уставшая и мокрая смотрит на меня, но всё так же улыбается и слизывает свой же вкус со своих пальцев. А я почти незаметно ухмыляюсь и просто сдвигаю её в сторону. Моя слегка помятая тетрадь пропитана каплями.       Это её капли.       Капли её оргазма.       Слышу, как девчонка в стороне тяжело вздыхает и слазит со стола. Так же тихо на носочках обходит его и идёт в направлении комнаты брата.       — Как жаль, что ты всё-таки не испачкалась, — говорит тихо с опущенной головой и не смотрит на меня.       Испачкалась.       Каждый раз пачкаюсь, стоит мне только увидеть или заговорить с этой дрянной девчонкой.       Пачкаюсь в этой похоти, что исходит от девчонки с бешеной силой, грозясь оттолкнуть или наоборот засосать в эту дыру.       Виолетта пачкает одной лишь всплывшей невзначай мыслью о ней в моей голове.       Она говорит, как жаль, что я не испачкалась, но я погрязла в этом по уши.       Погрязаю по уши каждый блядский вторник и четверг, а также субботу с воскресеньем.       Девица сначала с братом моим трахается, а потом ко мне на кухню, в полумрак погружённую, выходит. Выходит, чтобы я защиту ей свою дала, потому что с первой майской недели я заметила, что в синяках Виолетта ко мне выходит. Я слышу, что брат бьёт её — знаю, что это из-за того, что девица ко мне постоянно приходит ночью, — но молчу, потому что она терпит. Терпит шлепки болезненные по бёдрам круглым, что след тяжелой мужской руки отпечатывают на себе, словно штамп красный руки эти. Терпит и пощёчины сильные, которые та ручонками холодными накрывает, чтобы не жгли щёки пухлые. Терпит и синяки на предплечьи круглые, что от пальцев массивных остаются, чернея с каждым днём уродливо-жутко.       Девчонка бесит брата моего, но он доведёт её: то ли занятия общие доведёт до конца — до экзаменов летних, то ли девицу до срыва нервного, что будет проявляться усталостью и истощением.       И не дай бог девка не сдаст блядскую математику.       А Виолетта о математике думать совсем перестала: идёт ко мне на носочках и всё в той же белой рубашке, глаза её красные, а губы пересохшие — она захлёбывалась собственными солёными слезами, пока Макс ворочался на другой половине кровати, мучаясь от всхлипов и пытаясь уснуть; но ничего не говорил.       Он ломает её каждый блядский вторник и четверг — девица уже похожа на куклу фарфоровую с коллекции бабушкиной, которую внук с полки уронил, а бабуля любимицу сидела и склеивала — фарфор хрупкий вязким клеем соединяла.       Виолетта хочет, чтобы я бабушкой этой была — хочет любимицей фарфоровой для меня стать.       Она садится каждую ночь так близко ко мне и я не отталкиваю её. Девчонка ноги подгибает и кладёт голову мне на плечо. Ничего никогда не говорит, лишь оставляет солёные капли на моей чёрной футболке.       — Скажи хоть что-то, – внезапно обращается ко мне шёпотом.       — Ты знаешь, что я могу сказать. И это тебе не понравится, — я спокойна. Сижу в полной темноте с ноющей головой на своём плече, что метит меня своими слезами, и просто смотрю в одну точку.       — Давай, — её шёпот дрожит, — скажи, что я дрянь, что я тупая и грязная, назови меня Лолитой. Пожалуйста, — она уже подняла свою голову и смотрит на мой профиль лица, обжигая щеку дыханием. Наши глаза давно привыкли к темноте и я знаю, что девчонка рассматривает меня, хотя уже наизусть выучила все мои родинки.       — Я никогда не говорила, что ты тупая, — я ведь действительно считаю её умной. Она не мудрая, нет. В силу своего возраста не мудрая, но девчонка умна.       — Но я хочу от тебя слышать даже это. Хоть что-то. Пожалуйста,— снова просьба, но я упорно молчу. У меня нет желания с ней общаться. Я не понимаю её действий. Не понимаю её поступков.       Она молча разглядывает мой профиль лица ещё какую-то минуту, а затем пускает слезу на моё плечо и ложится на него, накрывая где-то эту слезинку своим пробитым в трёх местах ухом.       Она понимает, что говорить я с ней не буду.       Понимает, но каждую ночь ждёт от меня хоть какого-то словечка.

***

      Сегодня, в ночь с четверга на пятницу, я осталась за барной стойкой. Людей сегодня не так уж и много, но всё же ватага пьяных тел отплясывают этот ненавистный четверг на танцполе.       Спать хочется безумно. Мне кажется, я могла бы уснуть как заяц: не смыкая век; но парниша мне сделать этого не дал.       Худенький коротко стриженный брюнет подсел по ту сторону от барной стойки и разглядывает меня с таким неподдельным интересом, что я невольно усмехаюсь, когда через мозг мысль пробегает, что разглядывание это подобно смотрин одной из скульптур в музее, что Микеланджело Буонарроти руками творческими создавал.       — Очень устала? — низкий тембр его голоса заставил меня посмотреть на него не такими уж и уставшими полузакрытыми глазами, дабы разглядеть того получше.       — Неописуемо, — я разрешила себе опереться на стойку и кинуть голову на свои руки.       — Ты когда заканчиваешь? — я глянула на часы, что ношу на правой руке и тяжело вздохнула.       — Через полтора часа, — парниша улыбнулся мне, пока я устало наклонила голову.       — Я буду сидеть с тобой тут и болтать, чтобы ты не уснула, а потом мы пойдём отдохнём, — парень прямо-таки не дал мне права выбора, он уточнил следующий план наших действий, а за уточнением следовало и посвящение меня в эти планы.       — Артур, — он протянул мне руку и я с удовольствием пожала её. Артур расположил меня к себе.       — Кира, — конечно же я сразу поняла, что за отдых нас ждёт в пол пятого утра и я вроде как завязала восемь месяцев назад, но я слишком устала.       И нет, я не хочу себя оправдывать, но я устала и я хочу отдохнуть.       В четыре утра я закрыла барную стойку и мы с Артуром отправились в то место, где действительно отдохнём.       Моё лицо скривилось, когда мы подошли к тому самому подъезду: к подъезду, возле которого я встречала обдолбанную Виолетту.       И почему-то сердце моё стало биться быстрее, словно у меня грёбаная тахикардия. И это заметил Артур, спросив всё ли со мной нормально, но я отмахнулась и мы стали подниматься на второй этаж панельного, местами отбитого дома.       Дверь в квартиру не манила вообще: тонкое железо с вмятинами и почти вырванная ручка кричали о том, что сюда ломились и не раз.       Артур стучит в незамысловатой комбинации, чтобы хозяин дома понял, что пришли свои. И уже спустя секунд двадцать нам открывает дверь какой-то наркоша. Артур здоровается с неким Кириллом и представляет меня последнему. Я конечно улыбаюсь, вежливости ради и жму руку, а Кирилл приобнимает меня за спину и ведёт в дальнюю комнату, пока я оборачиваюсь на Артура, взглядом прося, чтобы он был рядом.       Но громкие маты и звук падения чьего-то тела, заставили Артура и без того последовать за нами.       И я увидела её. Наши блядские жизни снова столкнулись, как солёные волны о берег — неумолимо и неизбежно.       Девчонка злая стоит посреди комнаты, окружённой молодыми наркоманами, а рядом лежит то самое тело, принадлежащее точно такому же молодому лицу.       — Блять, Ви, что ты сделала? — Артур не злится на неё. Его вообще, кажется, забавляет эта ситуация.       — Пусть руки при себе держит. Почему это животное думает, что если я в юбке, то не смогу вырубить его за лишние действия, — девчонка злая и меня, кажется, даже не замечает. Она подлетает к Артуру и обнимает того за шею, пряча голову в неё и я уверена, что он чувствует её горячее дыхание, что проникает даже сквозь яремные вены, впитываясь в кровь, что поведёт дыхание это прямиком к сердцу — именно так девчонка и делает со всеми: впитывается в кровь каждого, чтобы беззастенчиво пролиться в желудочки сердца.       А потом она меня увидела.       Её зелёные глаза, что иногда напоминают мне хвою, сейчас чёрные: девчонка успела что-то принять.       Кирюш, ты пришла развлечься? — она не должна меня так называть и я злюсь.       — А ну пойдём выйдем, — я злая хватаю её за запястье и вывожу из квартиры. Артур и слова не сказал: он не глупый парень и раз уж Виолетта знает моё имя, значит мы знакомы. Этим мне нравится Артур. Он действительно умный.       На часах примерно пять. Мне некогда смотреть на наручные часы, потому что я веду девку по ступенькам. На улице конец ноября, поэтому в пять утра всё ещё темно. Я усмехаюсь, потому что поняла, что девчонка в такую холодину в юбочке щеголяет да капроновые колготки надевает, что порванные постоянно.       Мы сели на лавочку, что у подъезда. Окрашенное в жёлтый дерево, из чего сделана скамья, холодное, поэтому девчонка глаза жмурит да губы поджимает.       — Чё, в жопу холодно? А нахера ты юбку надеваешь? Совсем глупая что ли? — она не глупая, но мне нужно отчитать девчонку.       Она молчит и носом шмыгает, кутается сильнее в чужую чёрную олимпийку, которую успела схватить с крючка у входной двери. Девчонка двигается ближе к спинке лавочки и ноги свои закидывает мне на колени: хочет, чтобы я согрела.       И я согрею. Попытаюсь.       Кладу свои руки ей на ляжки, стараясь полностью накрыть их, на сколько это возможно, ладонью. У меня всегда руки горячие в отличии от Виолетты.       Девчушка сидит тихо, опустив голову, и смотрит на мои руки.       — Виолетта, — зову её первый раз по имени, а она глаза, со стоящими в них слезами, поднимает. — Ты зачем это делаешь?       — Не от хорошей жизни, — и я понимаю, что сегодня я не сорвалась благодаря ей.       Не сорвалась я, но приняла гадость девчонка.       — Расскажи мне, — шёпотом, заглядывая в лицо девочки.       — Я так грязно зарабатываю себе на жизнь, Кирюш. Я ни в коем случае не расскажу тебе об этом, но это супер мерзко. Я супер мерзкая, — девочка смотрит на меня и плачет. Сдаётся мне, что она уже немного отходит. Думаю, что девчонка принимала ещё ночью, потому что сейчас с точностью всё соображает.       Я слегка сжимаю её бёдра и молча смотрю. Я не стану её перебивать. Ни в коем случае.       — Я учусь в дорогой школе, меня окружают богатые одноклассники, а я, блять, превращаюсь в какого-то торчка. А у меня и выбора-то другого нет, — Виолетта смотрит так пронзительно, но будто бы сквозь меня.       — Мне нужно крутиться, чтобы никто ничего не заподозрил. Чтобы никто не понял, что я на мели и уже какой месяц не покупаю новые шмотки, а стараюсь их как-то переделать. Для этих гадёнышей шмотки — едва ли не самое главное в их богатенькой жизни, а я плевать на эти тряпки хотела, — она говорит со злостью, и с такой же яростью вытирает слёзы ладонью.       — Моя блядская маменька свалила куда-то в Италию, а у бати своя семья и двое прекрасных доченек-принцесс, а дочь-шлюха ему не нужна.       — Ты не шлюха, — я считаю, что должна влезть всё-таки в её монолог. Девчонка ведь не шлюха, хоть и поведение её действительно блядское моментами.       — Ты просто ничего не знаешь, — Виолетта ухмыляется и шмыгает забитым носом.       — Где ты работаешь? — я уверена, что не хочу наверняка слышать это.       — Мамаша моя шлюхой была и я плевать хотела на её работу, пока мы жили в роскоши, и у меня была полная свобода действий, — она проигнорировала мой вопрос. И я бы даже, может, надавила на неё, чтобы услышать то, что я хотела. Но я не мразь. Я слушаю её.       — Но конец пришёл тогда, когда она в один день захотела подложить меня под мужика с которым, видимо, сама не справилась. Тогда я, в целях своей безопасности, порезала ему руки и сбежала. У мамки тогда проблемы были большие и она сбежала в страну другую. Я же боюсь возвращаться домой до сих пор, знаю, что он время от времени меня поджидает под подъездом: видела его, — у меня нет слов, этот ребёнок настолько искалеченный, что перенимает поведение своей матери. Девочка очень пошлая и, наверное, даже вульгарная, а ещё травмированная.       — Где ты сейчас живёшь? — спрашиваю у неё тихо, боясь надломать ещё сильнее, пустив трещины глубже.       — Где приходится, — и мы молчим. Я не знаю, как поддержать её. Я не умею этого делать.       Но девчонка сама хочет поддержки, она кладёт свою голову мне на плечо и глаза прикрывает.       И я не отталкиваю её.       — Не дай мне подсесть, прошу, — шёпотом, куда-то в шею мне.       И я знаю, что в любом случае не дала бы ей этого сделать. И я молчу, но знаю, что девчонка принимает моё молчание за согласие присмотреть.       Она и так знает, что я давно у себя в голове взяла негласную опеку над ней.       И я сидела с девчушкой, пока не пропали звёзды на небе, приглушенные восходом солнца. Потому, что никому этот ребёнок нахер не надо.       Я не дам ей подсесть — доведу её до экзаменов послешкольных с трезвым умом. Я буду для неё полной противоположностью брата своего — я буду снова и снова каждый раз разрешать ей голову на плечо своё ночью тёмной класть, и ноги с россыпью гематом греть о свои. Я разрешу ей всё так же беззвучно плакать, пачкая солью этой все футболки свои домашние. Разрешу ей любить себя и хвататься за руки свои; разрешу и пальцем большим, с шершавым индивидуальным рельефом, кожу тыльную от ладони поглаживать.       Я знаю, девчонка любит уже. И она хотела бы любить чисто: той самой чистой и искренней любовью, но на деле грязью всё марает. Она — ребёнок, что играв во дворе, прибегает по подъездным ступенькам в квартиру родную к маме, дабы та ручонки ему помыла, но неосознанно он этими ручонками измазывает чистую мамину футболку вязким болотом.       Я знаю, что Виолетта терпит Макса только ради ночного момента, когда она рядом со мной сидит, когда чувствует поддержку не в словах, а в плече моём дрожащем. Дрожит оно от непонимания, как помочь ей — от непонимания, почему я не могу словами ей сказать, как волнуюсь и хочу ту в одеяло своё укутать; как хочу под одеяло это залезть и шлепки бывшие на бёдрах зацеловать, раны в виде полумесяцев от ногтей братских залечить слюной своей; как хочу синяки чёрные на руках её тонких поцелуями закрасить, и щёки круглые большими пальцами поглаживать, а не сжимать те до тресков в челюсти от рук мужских.       Но срыв подкрался незаметно, но ожидаемо, как дождь после сгущения туч серо-чёрных.       Виолетта была готова к этому срыву и заставляла негласно ждать меня с ней.       И этой ночью он случился.       Она не приходит ко мне — босые ноги не шлёпают тихо по ламинату холодному в мою сторону, они бегут в коридор. Девчонка не поднимает своей головы, лишь утирает нос и напяливает кроссовки на босые ноги. Она выходит из нашей квартиры в одной рубашке да кроссах и я таки бегу за ней. Бегу, потому что испугалась очень; бегу, потому что обещала быть рядом, хоть и самой себе обещание давала, хоть и не говорила ей об этом; бегу, потому что думала, что мы срыв этот вместе переживём — думала, что девчонку в охапку прижму под ватным одеялом своим и буду по волосам блестящим гладить.       Но она убежала. В блядскую майскую ночь убежала, заставляя меня сердце своё выплюнуть, чтобы массаж тому сделать и обратно глотнуть, чтобы то неуклонно в пятки поплыло.       Успеваю нагнать девчонку у подъезда, та плачет и не желает смотреть мне в глаза. Постоянно отворачивает голову и вытирает кровь с разбитой губы и носа. Её руки тоже в крови, той, что она вытерала с лица своего и они трясутся. Не только руки у девчушки трясутся, она сама словно осиновый лист. Я кричу на неё и тереблю за плечи грубо, потому что она не имела права думать, что будет справляться с этим сама.       — Всё с головой в порядке? Три часа ночи! Куда ты намылилась? — на самом деле хочу крикнуть, что ждала её, но не могу: изо рта вылетают одни отчитывания, а Виолетта плачет и всё так же не смотрит в мои глаза. — В глаза смотри мне! — и девчонка слушает. Её изумрудные глаза приобрели болотный оттенок. Я-то знаю куда она пойдёт: на вокзал — это в лучшем случае. В худшем попрётся в притон тот, что в подъезде, затхло-удушающем от запаха наркоты разной стоимости, находится.       — На вокзал пойду. Пусти меня, — и дёргает плечами, стараясь вырваться. Девчонка подтверждает мои слова.       — В таком прикиде? Может уже лучше сразу на трассу? Сделай дальнобойщикам подарок, — я злая до невозможности.       — Если они дадут мне ночлег, то хорошо! — глупая совсем, абсолютно не прогоняет слова через фильтр в мозге своём.       — Ум есть в голове? – девчушка молчит, она поняла, что сморозила.       — Значит так, мы идём домой и ты заночуешь в моей комнате. Учти, Виолетта, вот это тебе подарок. Я терпеть не могу кого-то у себя на кровати, — но я игнорирую мысли, что мозг-предатель проектирует в голове, чтобы девицу прижать крепко в кровати своей и просто слушать дыхание её умеренное во время сна — только тыкаю в неё указательным пальцем, словно отчитываю маленького ребёнка, а девчонка перебивает меня.       — Поэтому трахаешь на кухне? — на лице появилась эта её улыбка, а я замерла в немом вопросе. Я ведь не трахала. Или для девицы касания тоже считаются, как за секс невербальный. Потом, словно очухавшись от мощной пощёчины, схватила девку за руку и повела в подъезд. Та за моей спиной смеялась, довольная своим подъёбом.

***

      Я узнала, как зарабатывает Виолетта. Совсем случайно, и я совсем не хотела бы этого знать.       — Уф, — глаза у парниши заблестели после того, как он заглянул в телефон, который секунду ранее издал характерный звук уведомления, — смотри какая лялечка, — он повернул на меня экран и чуть поддался вперёд, чтобы я смогла рассмотреть эту самую лялечку.       — Ты серьёзно мне показываешь порно? — на видео длинные ноги девушки, что ласкает себя.       — Послушай, — парень перевалился на барную стойку и чуть добавил звука, а когда услышал стоны девушки, улыбнулся, смотря мне в глаза, — громкая.       Я какое-то время всё же смотрела в экран с улыбкой, но потом я присмотрелась к татуировкам, что покрывали восемьдесят процентов ног. Эти блядские мультяшные татуировки и партаки.       Я виду тогда не подала, что на видео так похабно и громко стонет не лялечка с какой-то англоязычной столицы, а Виолетта наша. Та самая девчонка, что на руки радостно запрыгивала с громкими возгласами Артуровского имени на устах этих блядских, из которых на видео мычания вырывались. Та самая девчонка, что ноги вечно замёрзшие о мои грела, а уста слова помощи проговаривали, и не хотели говорить о заработке своём постыдном.       Я ночью жду девицу на кухне — не буду признаваться вслух, что место рядом с собой грела ей, потому что кожзам, которым обшит наш диван серый, совсем холодный, а кровь моя горячая помогла материал искусственный нагреть быстро. Виолетта сегодня выбежала позднее обычного — снова босая, снова в тонкой мужской рубашке, которая, по правде говоря, идёт ей очень, но ткань раздражение во мне кипеть заставляет, словно болото, что кипит от процесса разложения органических веществ, потому что мои футболки на ней лучше бы смотрелись.       Она на носочках пробирается ко мне и рядом садится, голову на плечо излюбленное кладёт, что уже, кажется, форму черепа её принимать начало, только чтобы Виолетте удобно было — только чтобы голова не соскальзывала ни в коем случае. Не говорит ничего как всегда, но и ноги свои не греет об мои — будто бы вот-вот уйдёт куда-то: скажет что-то на прощание и уйдёт.       — Не могу так больше, Кирюш.       И она действительно встаёт с места мною нагретого — такая побитая и заплаканная. Слезу горячую на пол роняет ненарочно, а та специально линолеум прожигает насквозь, в скрипучих старых досках растворяясь, впитываясь в них.       Я хочу её за ладонь мягкую схватить и обратно на диван усадить. Хочу ноги её ледяные в своих горячих запутать. Хочу голову её обратно на плечо своё уложить, и чтобы слёзы эти не пол обжигали, а кость мою плечевую широкую — чтобы до костного мозга.       Но я молчу.       А она действительно уходит.       И я думала, что не на долго это, что девчонка уйдёт посреди ночи, чтобы с утра промёрзшей прийти и греться-греться-греться об меня.       И я бы в кровать свою её энный раз пустила, и энный раз укрыла бы, и впервые крепко обняла бы — так, чтобы позвонки сильные разъехались в разные стороны, чтобы переломались от объятий моих, чтобы мои кости стали причиной повреждённых позвонков её.       Но не случилось этого. Девчонка больше не приходила.       И я нагло совру, если скажу, что не ждала её в четверг и вторник. Нагло совру, если скажу, что у барной стойки ночью не ждала макушку её, забрызганную лаком блестящим, у себя перед носом, выпрашивающую коктейль горький. Совру также, если скажу, что к школе её не приходила, не высматривала её у окнах туалета, что на первом этаже был. Совру нагло, если скажу, что к подъезду мерзко-гнилому не приходила, что на лавочку сырую, некогда жёлтую, не садилась, чтобы выждать девицу. Совру, если скажу, что с братом всё так же хорошо общаюсь, как раньше — как до Виолетты, что патологически появилась в нашей жизни, как раковая клетка, которую иммунитет не уничтожил в первую же секунду. И совру, если скажу, что думать перестала о ней спустя девять лет.       Понимаете, доктор? Совру.       Она наверняка сдала математику эту, совсем ей не нужную, совсем не стоящую гематом от рук мужских. Не стоящую тихих босых топаний в пол второго ночи — хотя вру, стоящую. Это единственное, что стоила эта математика, и я совру, если скажу, что не считала каждую минуту после двенадцати, чтобы пол второго быстрее наступило.       Я всегда говорила ей, что она бесит меня, но Виолетта не бесила — бесила её грязная связь с братом моим, которая ей не нужна была.       Я знаю, что с ним она никогда оргазма не получала даже, но стоило только ей выйти ко мне на кухню, сесть передо мной на стол и ноги эти красивые раздвинуть, в глаза мне посмотреть, да за плечо схватиться — сразу же сжирал её оргазм этот. Сжирал медленно, лакомясь каждым кусочком нейрона, а она из рук собственных скармливала клетки эти ему.       Я верила в неё, и до сих пор верю. Знаю, что она поступила на психолога и отменно закончила институт свой. Знаю, что не медицинский окончила, не врач-психиатр она, потому что травмированная очень.       — Травмированные люди не могут лечить травмированных?       — Не могут, — тихо доктору отвечаю, роняя солёную жидкость каплями на джинсы свои.       Роняю, потому что Виолетту больно вспоминать — так больно, что ощущается это, как тупым ножом по сердцу, что рвёт его болезненно, а не деликатно режет.       — А твоя Лолита смогла, — я медленно подняла голову на психиатра, отвлекаясь от рассматривания ткани джинсовой, что впитывала слёзы мои и ноги мочила, и только сейчас заметила лёгкие шрамы на лице доктора, так усердно скрытые тоналкой.       Она свела свои татуировки.       Моя Виолетта.