ЖУФ

      Одной из традиций американского рождественского кино является приезд уехавшего в большой город родственника в свой родной маленький пригород к родителям и старым друзьям.       Как правило, это нью-йоркский сноб — важный менеджер крутой фирмы, нос которого морщится от неряшливого уюта вместо строгой офисной елки, домашние радости типа готовки, настолок, адвентов и посещений пожилых родственников ему в тягость, поиск на елке огурчика считает зашкваром, а семейное растворение какао-бомбочек перед камином он променяет на работу в ноутбуке и рабочий телефон, не давая спокойствия и выходных своим сотрудникам. И к концу фильма, то есть при наступления Рождества, герой приходит к тому, что главное — это семья.       Можно ли тогда считать «Форсаж» семейным фильмом?       А еще он познает простые истины о том, что рождественское чудо творит сам человек, обязательно находит свою любовь и помогает какому-нибудь умирающему бизнесу за счет своего опыта и связей.       Фрэнк Айеро совсем не надеялся на любовь, и помогать спасти ночлежку для бездомных тоже не собирался. Ее и не было в городке, куда он направлялся. Он любил маму, домашнюю еду, какао и очень хотел отдохнуть.       Фрэнк, хоть и являлся жителем Нью-Йорка, важной шишкой не был — так, рядовым специалистом, однако на хорошей должности, со стабильной заработной платой, дружным коллективом, заставлять который работать в праздники он не имел полномочий; с уютной квартирой в Бруклине, елку в которой он вообще не ставил, потому что собирался домой, разве что ещё первого декабря нацепил на окно гирлянду; с друзьями из клуба, где он играл на гитаре в свободное время. У них был какой-никакой рок-бэнд с налетом панковской нетаковости и нежелания играть на стадионах.       Его мама часто ему звонила и бывала в гостях, но все равно уютнее, чем в родном доме, Фрэнку не было нигде. В свои двадцать пять он еще не обзавелся семьей и даже не задумывался о возможности семейного быта, да и того человека, которого хотелось бы сделать частью этого быта, не было. Фрэнк гулял, флиртовал, с кем-то встречался периодически, но серьезно ни в кого не влюблялся. Будто бы не было того самого.       Фрэнк сейчас даже об этом не думал, он спал в кресле поезда, который уносил его домой, в город очень даже киношного вида: с красивой снежной зимой, украшенными домиками и ровными сугробами, оставленными снегоочистителем. Даже только представляя это, Фрэнк поежился от радостных мурашек — эстетически приятное глазу всегда приводило его в детский восторг. Он мог реально залипать на закаты, а не только для того, чтобы потом рассказать, как он на него залип, а сам сфоткал и ушел. Подарочные пакеты на багажной полке были выбраны тщательнее самих подарков, потому что Фрэнку хотелось дарить красивое и внешне — пакетик с нарисованными небоскребами в рождественском убранстве, с мультяшным симпатичным пингвином, коробка в елочки и с золотым бантом. А если бы он не дрых, потому что поезд был очень раннеутренним, то наверняка бы залип на природу за окном.              Джерард Уэй открывал свою миниатюрную кофейню очень рано. Даже в таком маленьком городке, словно с картины Томаса Кинкейда, был деловой квартал. Малоэтажный, но все же со своей площадью с фонтаном и даже скульптурой быка, как в Нью-Йорке. Ну, почти как в Нью-Йорке. Все-таки это была корова, символизирующая сельскохозяйственные фермы в округе, и эту корову каждый сезон раскрашивали — летом в цветочки, например, вот сейчас на ней нарисовали снеговичков и снежинки, да еще и шапку сантаклаусовскую нацепили. Кто-то добрый повязал корове шарф, чтобы не мерзла. Ладно, это Джерард повязал.       Его кофейня была совсем маленькой — просто комната с барной стойкой, в которую вела узкая дверь. Полочка у стены с набором соломинок, крышечек и палочек для размешивания, и маленькой елочкой, на ветви которой Джерард набросил светящуюся гирлянду в виде пряничных человечков. На двери был вывешен венок с маленькими медвежатами. Сама кофейня называлась «Пряничный медвежонок», а ее бариста приходил за стойку в меховой толстовке. Он же был ее хозяином и так отвлекался от своей жизни, целыми днями наливая кофе покупателям.       Рядом был вокзал, и, пусть по большей части, конечно, товарные, но все равно поезда приятно стучали своими колесами. Вот сегодня будет проходящий поезд из Нью-Йорка.       — Привет.       Первой всегда уже год как (с момента открытия кофейни) сюда приходит Линдси. Деловая леди из провинции, хозяйка одной из прибыльных ферм, автор брэнда экологичной продукции, которая рассылается в специализированные магазины по штатам. Она не ходила в деловых костюмах, вот сейчас вылезла из своей машины в прямой юбке и рождественском свитере и в меховых наушниках на голове.       — Двойной эспрессо? — улыбнулся Джерард. — Есть в меню латте — имбирная печенюшка, капучино — апельсин с корицей, посыпанный сушеной цедрой.       — Это все для тех, кто любит эксперименты с кофе, а я человек зависимый, мне надо проснуться.       Линдси была очень красивая, и пыталась с Джерардом замутить, как только он открыл кофейню. Но, увы, Джерард мог оценить ее лишь эстетически. Линдси поначалу даже расстроилась, но ее отшили по очень понятной причине, поэтому обиды не было, и они подружились.       — Могу предложить цикорий, если захочешь слезть.       — Не захочу, — Линдси широко улыбнулась, забрала свой эспрессо в рождественском стаканчике, красном в клеточке, подмигнула Уэю и была такова.             — Добрый день.       Этого парня в сиреневой вязаной шапке он раньше не видел. Ну, сюда заходили разные люди, да и не то чтобы он всех в городе знал. Впрочем, посетитель казался знакомым. У него в руках было множество подарочных пакетов и коробка под мышкой.       — Аммм… — протянул парень, разглядывая меню над головой Джерарда, потом он перевел взгляд на самого бариста и улыбнулся. Джерард его узнал. Такую улыбку и изгиб бровей забыть невозможно. Фрэнки Айеро поступил в старшую школу, когда Джерард там уже учился. И новичок наводил там шороха, был активным и, кажется, основал парочку клубов, в один из которых, музыкальный, Джерард хотел бы поступить, но постеснялся. Он не видел этого мальчишку с выпуска, хотя наверняка тот приезжал сюда на праздники. Но виду, что он узнал Айеро, подавать не стал. Да и как-то неловко было — вроде тот жил где-то в большом городе, а Уэй… ну… он может говорить, что типа предприниматель. Хотя это часть его терапии — занять себя чем-то, помимо страданий, и начать снова общаться с людьми.              Буквально пару абзацев назад упоминалось, что Фрэнк Айеро любил все красивое, то, на что приятно посмотреть и засмотреться. И этот парень за стойкой, который с приходом посетителя вытащил изо рта карамельную полосатую тросточку и облизнул губы, был красив. Темные волосы, отросшие и растрепанные, кругловатое лицо, светлая кожа, прямой острый носик, взгляд зеленых глаз из-под бровей. Меховая кофта делала его по-рождественски уютным.       — Я буду… — Фрэнк снова посмотрел меню и покосился на бариста. — Груша с миндалем?       — Это из сезонного зимнего меню, — как будто готовился и ждал вопроса, тут же отчеканил бариста. — Латте, грушевый сироп, взбитые сливки, посыпанные лепестками миндаля.       — Корицу можно?       — Да. В латте добавить или сверху посыпать?       — Сверху. Чтобы было красиво, — Фрэнк облокотился на стойку.       — Пару минут, — парень смущенно отвел взгляд, постоял так немного и повернулся к кофемашине. Фрэнк оценил черные узкие джинсы. Будто бы почувствовав, бариста обтянул толстовку.       Фрэнк осмотрел помещение. У одной стены была полочка с соломинками и палочками, там же стояла елочка, под которой сидел маленький плюшевый медвежонок, из колонки доносились рождественские песенки. На стене напротив слабым нераздражающим неоновым светом светился контур медвежонка Тедди. Внутри были натянуты нити джутового шпагата, на которых маленькими прищепками приколоты рождественские ретро-открытки.            — Готово, — Джерард поставил на стойку кофейный стакан, из которого выглядывала шапка волнистых взбитых сливок, щедро посыпанных миндальными лепестками и корицей. — Крышечка? — он посмотрел на сливочную башню и добавил: — Ну, потом может понадобиться.       — Возьму соломинку, спасибо, — Фрэнк расплатился и снова улыбнулся. Он раздумывал о том, попросить ли номер, но тут в кофейню впорхнула маленькая девочка, таща за руку за собой отца.       — Папа, папа, плюшевый мишка! — она указала на бариста и протиснулась вперед Фрэнка. — Ой, а я тоже хочу такие сливки….       — Привет! Сделаешь горячий шоколад? — проговорил мужчина. — И пряничек на палочке возьмем. Два.       — Привет, Такер. Конечно. Как дела?       Фрэнк еще раз напоследок улыбнулся, подхватил свой кофе, подарки и вышел из кофейни.       Он пешком дошел до своего дома — просто так захотелось, а еще можно попивать вкусный кофе по пути, разглядывая соседское убранство. Вот те плетеные золотые олени вообще высший класс. А, так это его дом. Рук свободных не было, бросать стаканчик на свой же газон было тем более не комильфо. Собственно, как и ногой в дверь стучать. Поэтому Фрэнк боднулся лбом.       — Это точно Фрэнк, — раздался мамин голос. — Только он мог взять пример с Берти, — мама открыла дверь и продолжила рассказ, пропуская сына. — Когда Фрэнки был маленький, у нас был песик Берти. А дверь в комнату сына просто прижималась, там не было замка. И, когда Берти хотел туда зайти, но на вой не открывали дверь, он разгонялся и ударялся лбом. Срабатывало.       Большая елка уже украшала гостиную, и куча коробок с рождественским скарбом под ней была раскрыта. Черноволосая девушка сидела в кресле и разматывала моток гирлянды.       — Привет, — она махнула рукой и продолжила работу.       — Привет, Джамия.       Джамия была его ближайшей подругой еще со школы, как сестра, она всегда участвовала в украшении елки Айеро. И Фрэнк приходил к ним домой по этому же поводу.       — Хотели нарядить елку до твоего приезда, но застопорились на гирлянде, — сказала мама, забирая у сына пакеты и под его взглядом «только попробуй туда загляни до Рождества» поставила у стены. — Но Джамия сказала, что в этот сезон модно гирлянда «роса», и надо накрутить полкилометра на каждую ветку.       — Я помогу. Когда высплюсь, — и Фрэнк зевнул. Вовсе не картинно, он действительно хотел спать даже после вкуснейшего кофе. Вообще кофе он любил именно за вкус, и разные сиропы и добавки обожал. Закинуть в капучино сладкого попкорна, бахнуть апельсинового сока и льда, кофейный глинтвейн, с нутеллой и медом — все такое необычное надо попробовать.       — Поставлю тогда обед в холодильник, подогреешь, мне надо в театр.       На праздники мама в местном театре ставила благотворительные пьесы, привлекая в актеры знакомых и всех желающих, а деньги отдавая в фонды или приюты. Фрэнка никогда не удавалось заставить играть, но, если он был в городе, то на представление приходил, помогал маме с декорациями и подготовкой. Он не обладал актерским или певческим талантом, из-за чего ходить по соседям и петь рождественские гимны его тоже не брали.       — Что вы ставите? — спросил Фрэнк и зевнул снова.       — О, мы будем ставить Шекспира по старым традициям — женские роли играют мужчины. «Сон в летнюю ночь».       — В летнюю? — приподнял бровь Фрэнк.       — Это более или менее сказочная пьеса, в Рождество хорошо.       — Там немало женских персонажей. И кто ж на это согласился?       — Талантливые актеры могут сыграть, что угодно, даже кактус в пустыне. Титанию, например, будет играть Джерард Уэй. Помнишь такого? В школе с тобой учился.       — Нет. Я не помню всю школу.       — Ох, у тебя же была цель перецеловать всех мальчишек! — воскликнула Джамия.       — Я не помню, — хитро улыбнулся Фрэнк. Джамия изобразила на лице выражение «ну конечно». — А ты играешь в пьесе?       — Ты маму слушал? Там играют одни мужчины.       — Ты в одиночку тягалась с мэром за сохранение исторической ратуши и выиграла суд, у тебя яйца побольше, чем у любого мужика.       — Его адвокат давил на то, что я использовала психологические приемы и зомбировала население.       — Все были за ратушу, даже я поставил свою подпись.       — А я использовала, — улыбнулась своей шутке Джамия. — У Джерарда, кстати, сейчас своя маленькая кофейня.       Фрэнк поднялся в свою комнату и вытянул из шкафа стопку ежегодников старшей школы. Джерард Уэй нашелся, и он совсем не был похож… ну, если только приглядеться. С фотографии на него смотрел пухлый старшеклассник с прямым пробором на коротких волосах. Однако, если вглядываться дольше, то в спокойном, скромном и симпатичном ученике проступали те черты лица, которые его заворожили сегодня с утра. Хотя и сам Фрэнк выглядит отличником на таком фото, а он таким не был. Фрэнк не помнил, чтобы он поймал Джерарда для поцелуя. Блокнот, где он записывал свои победы, был где-то в этом же шкафу… и да, там Джерарда не было. Фрэнк отбросил блокнот, внимание переключилось на торчащий гитарный гриф. Это уже мама принесла. Не бывает рождественских посиделок без перебора струн.       Фрэнк поднялся с кровати, сон подождет. Перед ним всегда шли собаки и гитары. Собаки не видно, поэтому… он схватил желтую красотку и притащил на кровать. Расстроена, подкрутить колки и… Фрэнк сказал плохое слово — струна лопнула. Окей. Собак нет, завтра он купит струны. Можно и поспать.       А когда он проснулся вечером, то обнаружил, что Джерард Уэй сидит в его гостиной на диване. Мама в очках рядом с ним, открыв коробку с рукоделием, что-то подправляет на огромных капроновых крыльях, покрытых блестящими пайетками.       — Простите еще раз, миссис Айеро, — говорил Джерард, — что я вас беспокою.       — О, ну что ты. Ты единственный, кто так рьяно болеет за свою роль, что даже сам смастерил крылья. Приятно помочь тебе, — игла, заправленная люрексом, прошла сквозь ткань.       — У вас красивая елка.       — Ну, мы еще не до конца нарядили, надо дать возможность сыну повесить пару игрушек, он такое любит.       — Я тоже люблю украшать.       Мама подняла глаза наверх и увидела своего сына в съехавших пижамных штанах с забавными оленями и гнездом из кудрей на голове. Джерард тоже его заметил, но тут же отвел глаза.       — Вы оставили мне Санту с оленями, надеюсь? — произнес Фрэнк. Это была его любимая игрушка с детства. Санта Клаус в санях с упряжкой из всех своих оленей — его надо было расположить на елке, будто бы он ехал по ветвям.       — И паровозик, даже рельсы вокруг елки не проложили.       Фрэнк заметил, как Джерард улыбнулся. Изгиб губ, едва уловимый — не фальшивое типа «надо улыбнуться на эти детские разговоры мамы с сыном». Будто бы действительно умилился. Интересно, как он улыбается шире?       — У оленей Санты встроен GPS, — выпалил Фрэнк. Это вызвало скорее неловкость. Только не у мамы, она привыкла.       — Ой, вот кто у нас с ослиной головой, — вздохнула мама. — Фрэнки, надень кофту и иди поешь.       — Морковку?       Вот сейчас Джерард прыснул и прикрыл рот рукой. Фрэнк улыбнулся. Всегда здорово рассмешить кого-то, кто тебе нравится.              Мама снова напомнила (или отчитала), что сын, при наличии дома, зачем-то снимает студию в деловом квартале. Джерард опять же снова пояснил, что ему хочется ну какого-то своего пространства, и они живут очень близко, он может приходить хоть на завтрак, на обед и на ужин. Все равно он бы потом запирался в своей комнате.       А свою маленькую студию он обставил по своему вкусу. И сейчас, зайдя внутрь, он поправил снеговичка на комоде у входа. Вообще у него было аккуратно, а это прихорашивание — для потенциального друга, который захочет в гости кофе попить и все такое. Внезапно зайдет, да. Так бывает, Джерард знал. Его первый парень любил так приходить, когда Джерард учился в колледже. По иронии школьнику-одиночке, у которого не было друзей, не достался и сосед по комнате, поэтому парень вполне мог приходить в любое время. Но однажды Джерард, наверное, сам все испортил. Он попросил остаться на ночь, чтобы проснуться вместе, он любви хотел. А парень… ну, не очень, видимо. Кажется, он свое счастье потом нашел. Стало быть, любви хотелось, но не с Джерардом.       Уэй вздохнул, прогнал мысли, поставил на стол пакет с продуктами и контейнерами с едой, которые передала мама. Надо было испечь печенье, чтобы положить как дополнение к подаркам, и повторить свою роль в театре. У них будет суфлер, но Джерарду хотелось хорошо подготовиться.       — Мой Оберон! О, что за небылица!       Мне снился сон, что я люблю осла.              Все его бывшие — сон. Психотерапевт говорит, надо себя любить. Все его бывшие — ослы. Вот так.       — И лунный луч сгонять с его очей       Крылами бабочек во тьме ночей.              Когда-нибудь человек, для которого он будет так делать, появится. Он должен появиться, иначе совсем никак. Вдруг вспомнилась улыбка сына миссис Айеро. Интересно, каково просыпаться и видеть эту улыбку и слышать «с добрым утром»? Джерард вздохнул, схватил ключи и выскочил в прохладный вечер. Надо было пройтись выветрить мысли и кое-что прикупить.       Улочка маленького городка (впрочем, в больших тоже так бывает), пусть и деловая, совмещала несовместимое. Одна лестница соединяла магазин-мастерскую музыкальных инструментов и бутик нижнего белья, на витрину которого был выставлен комплект для тех, кто в Рождество хотел заниматься определенными ролевыми вещами, надев красное боди, отороченное белым мехом.       Джерард Уэй, схватив пакет, вышел из двери бутика. Одновременно из соседней двери, сжимая в руке маленький пакетик со струнами, появился Фрэнк Айеро. Взгляд его тут же опустился на пакет в руке Джерарда, а потом перевелся на манекен в окне.       — Там и мужское белье продается, — пробормотал Уэй, будто бы у него кто-то спрашивал отчет и будто можно полагать, что его фигура влезет в этот комплект явного xs размера. Уэй, просто спустись и уйди домой, этому парню все равно. И вообще всем на самом деле все равно, люди о тебе не думают и не обсуждают. Джерард выдохнул.       — Окей, — ответил Фрэнк Айеро и пожал плечами.       Они одновременно начали движение и ударились плечами.       — Извини.       — Извини.       — Мы, кажется, в одну школу ходили?       — Да.       — Да…       Это была очень приятная улыбка, та, про которую говорят — притягательная и обаятельная. И не менее притягательными и обаятельными были кудряшки, выглядывающие из-под шапки. Пролетающие редкие снежинки оседали на его локонах. Да, такого достаточно, чтобы внутри расплавиться! Тем более одинокому парню, которому хочется отношений. Хочется проснуться с кем-то в новом году, подарить подарок, спросить, не холодно ли… а потом этот парень возьмет и…       — Красиво тут, — сказал Фрэнк Айеро, оглядываясь. Дома утопали в свете гирлянд, теплом и уютном, венки из остролиста, омелы и красных бантиков украшали двери офисов и ресторанчиков. — Однажды в детстве ночью, пока не видела мама, я поставил скелета с Хэллоуина, нарядив того в шубу Санты, и обмотал гирляндой.       Как-то так вышло, что они шли в одном направлении. Вроде бы дом Айеро совсем в другой стороне, но Фрэнк шел с ним рядом по деловому кварталу. Они подошли к статуе коровы. У нее сполз шарфик, Джерард подошел, чтобы поправить.       — Я читал, что коровы могу съесть сорок пять килограмм пищи в день, — сказал Фрэнк.       — О, мы похожи. Иногда, — попытался пошутить Джерард. У них разговор, вроде как, клеился. — Ты знаешь факты про животных?       — В детстве обожал энциклопедии про что угодно. Кстати, еще такой романтический факт про коров: коровы не любят бывать в одиночестве, им нужна компания.       То, что это тоже бывает и не иногда, а каждый день, Джерард упоминать не стал. Он покрепче завязал шарф и сделал шаг назад, чтобы полюбоваться. Ботинок поскользил по кирпичу, Фрэнк попытался его подхватить за руку, но в итоге они завалились вместе.       Коробочки высыпались из пакета Джерарда. Фрэнк потянулся, чтобы помочь собрать, Джерард с ужасом наблюдал за этим действием.       Торс парня, обтянутый белой кружевной майкой, на обороте — его же ягодицы в трусах из такого же материала.       — Это для роли! Я… я… я же играю в благотворительном спектакле, — поспешил оправдаться Джерард, хотя его не спрашивали, это вышло как-то истерически, но он заговорил фальцетом и вытащил из рук Фрэнка упаковку.       Но тот уже разглядывал следующий пакет, усмехнулся и вдруг потянул за вывалившийся кусок ткани. Длинные, до середины бедра семейные трусы были сшиты из приятной лоснящейся ткани в цветочек и обрамлены внизу кружевом. А что? В этом клево спать и приятно всему, что под этой тканью.       — Блин, что это? — и Фрэнк рассмеялся. — От одного вида этих труселей упадет все, даже столб, не говоря уж о либидо.       Джерард вырвал из его рук, пробормотал что-то вроде «подарок… человек давно хотел… то есть по приколу… в общем, мне пора».              Фрэнк гуглил мужское нижнее белье. Его собственное состояло из обычных мужских трусов, и в специализированные бутики он ни разу в жизни не заходил. Стало интересно, что же это такое было нарисовано на заветных коробочках. А Джерард этот стал цвета пуансеттии, когда Фрэнк те труселя обнаружил. Ресницы длинные хлопали, глаза смотрели прямо и как будто виновато. Хотя чего уж там… ну кроме тех непонятных кружевных семейников.       Что это за роль такая, для которой нужны мужские кружевные трусы? В последний раз «Сон в летнюю ночь» Фрэнк читал никогда, но ведь вряд ли это эротика? Он, конечно, весь в свою маму, но вряд ли бы у нее хватило наглости на такое общественное мероприятие.       Щелкнул мышкой — и появилось полотно картинок с мужчинами, чресла которых были обтянуты подобными кружевными трусами. У вас бывает, когда вам кто-то нравится, вы начинаете представлять его бедра в какой-либо увиденной одежде? Нет?              Фрэнк помогал маме с декорациями для пьесы. Царила закулисная суматоха, все носились, будто бы это было представление с последующей номинацией на «Тони». Он только что подкрасил огромную маску осла и тащил в одну из гримерок, где была его мама. А где она была, и в гримерке ли вообще, это еще предстояло узнать. Такой небольшой театр, а закулисье достойно Ла Скала. Хотя Фрэнк вообще-то не знал, какое в Ла Скала закулисье.       Он толкнул очередную дверь и… наконец-то! И приятно. Мама помогала Джерарду прикрепить крылья. И, надо же, эта кружевная майка действительно играла здесь роль. В разрезе на платье сзади, по кромке которых мама пришивала крылья, она смотрелась красиво, облегая спину. В зеркале Фрэнк видел, что разрез спереди делал такой же эффект. Ну тот, когда ты представляешь, что платье это стягиваешь и видишь торс парня, обтянутый в кружево. У вас такого не бывало, нет?       И Джерарду очень шел макияж. Блестящие розовые и голубые тени лежали на веках, розовые румяна и хайлайтер делали лицо светящимся. Фрэнк засмотрелся.       Джерард поднял взгляд на себя в зеркало и увидел Фрэнка, тут же резко обернулся и по-девчачьи взвизгнул — мама уколола иголкой вертлявого парня.       — Простите, — Фрэнк отступил на шаг назад.       — Надо капнуть йода, Джерард, — говорила мама. — В любом случае для профилактики. Сейчас найду.       — Я с вами пойду, — потупил взор Джерард.              Но вот сидел Фрэнк в кресле в партере, наблюдал, как Титания Уэй обхаживает актера с головой осла, и делал это так любовно и деликатно, платье из невесомой ткани красиво переливалось и откликалось на каждое движение. Казалось, будто он действительно влюблен в это парня. А если влюблен? Фрэнк нахмурился, но тут же отхмурился обратно, как только Джерард прошествовал по сцене за кулисы и вокруг его ног взволновалась ткань платья. Ну хорошо, майку красиво видно, но ведь трусов-то нет. В пьесе Шекспира они вообще не играют никакой роли, а значит…              — Привет, — Фрэнк улыбнулся и сделал шаг в сторону стойки кофейни, за которой сидел Джерард и разгадывал кроссворд. Он протянул ему пуансеттию в горшке. — Артистам дарят цветы, тем более таким гениальным.       Джерард растерялся и покраснел. Фрэнк поставил цветок на стойку.       — По-моему, Джейк из парикмахерской сыграл Ипполиту лучше. А я запнулся и… Вообще, все были хороши, и спасибо зрителям, которые пришли на представление.       — Но я дарю цветок не Джейку, а тебе, — Фрэнк наклонился через стойку прямо к Уэю. Джерард вскочил, кроссворд упал на пол, ручка куда-то покатилась. Ему некуда было деться из этой кофейни, и Фрэнк почувствовал себя неуютно — будто бы загнал парня в ситуацию, откуда нет выхода, кроме поцелуя. Будь он в школе, он бы воспользовался моментом, ведь надо было пополнять список, но тут на него смотрели несчастные оленьи глаза. Оставалось только извиниться.              — Мисс Нестор скоро освободится, — сказала секретарша, посидите тут.       Джамия работала психотерапевтом. Она вообще была самым полезным жителем этого городка. Фрэнк ей восхищался. А еще он был в восхищении от Джерарда Уэя и ему бы хотелось признаться подруге, совета попросить, что ли… Фрэнк устроился на диване возле ее кабинета.       Конечно, дверь была приоткрыта неспециально — вряд ли Джамия ожидала, что заявится слушатель, которому интересно, потому что в пациентах сидел Джерард Уэй. Фрэнк узнал его по голосу. Это было очень некультурно, надо было встать и уйти, но…       — Я очень хочу отношений, — признавался Джерард. — Даже больше, чем очень. И это не страх быть одним, это желание быть с кем-то, желание совместного уюта… Но мне так не везет! Есть один парень… так он… он раскритиковал мое белье. Я понимаю, что он шутил, и вообще он кажется приятным… но… в общем, еще одна историю про бывшего. Возможно, я вас уже задолбал, но все же, простите. Это был красивый парень, и такой отзывчивый. Он казался тем, кто слушает, не ругает за откровенность. Наоборот. Он говорил, что я могу рассказать ему про все страхи и комплексы. Ну вот я выпалил, что бока у меня жирноваты, что не люблю быть один. И, когда у нас дошло до секса, он привел меня в отель в красивый номер. Я разделся, а он… он посмотрел на меня, и с ухмылочкой заявил, что я себе возомнил? Что он будет трахать такое неуверенное в себе чмо с толстым животом? Неудачника в любви, который никому не нужен, которого бросали ради лучших? Все, что я ему рассказал откровенного о себе, он вывалил на меня же. Просьбы отдать мне одежду и попытки укрыться одеялом уходили в молоко. Он выдернул это одеяло и выбросил в угол. Он не бил меня, он издевался словесно, получая удовольствие, стоя надо мной беззащитным и обнаженным. Я боюсь, что надо мной снова будут смеяться. И одновременно очень хочу парня рядом с собой. Но я просто не знаю, почему притягиваю только тех, кому неприятно, что я… ношу из белья.       Фрэнк отошел от двери и беззвучно выругался. Семейники с кружевами — ужасны, но еще ужаснее, что он обидел Джерарда. Да так, что тот рассказывает про это психотерапевту. Катастрофа.              Фрэнк заглянул в кофейню. Джерард общался с какой-то красивой девушкой, которая облокотилась о барную стойку и помешивала деревянной палочкой кофе в стакане.       — Я своим деловым партнерам в этот год дарю воздушную пшеницу, — говорила она.       — Что? — будто бы не поверив, усмехнулся Джерард.       — Воздушная пшеница в меду. Начну выпускать со следующего года.       — О, можно у тебя купить партию? Я бы посыпал пенку для капучино или сливки.       — Можно продавать брикеты на палочки.       — Круто, Линдси! Партнеры?       — С тобой будет первый контракт.       — Привет, — сказал Фрэнк. Девушка обернулась и оценивающе взглянула на Фрэнка. Перевела взгляд на Джерарда, заметила, как тот взгляд потупил и покраснел. Красивый, что сказать. Фрэнк вздохнул.       — Я пойду, — произнесла эта Линдси и подмигнула. Джерард испуганно на нее посмотрел, но девушка оставила их наедине.       — Привет, — повторил Фрэнк еще раз. — Я извиниться хотел… ну за эти… трусы, прости господи. Не хотел обидеть.       — Это твое мнение, — Джерард вздернул подбородок. Он достал из-под витрины имбирных человечков и начал раскладывать, будто бы их не хватало в вазочке (там их полно), и надо срочно разложить по цветам глазури.       — А еще мое мнение, что ты очень красивый. Я бы хотел погулять с тобой.              Джерард закрывался поздно. Вообще, он мог закрыться в любой момент, но как будто бы оттягивал. Психотерапевт считает, что надо дать шанс новым отношениям, тем более, если Джерарду этого очень хочется. И он сейчас дает шанс тому, кто знакомство начал с оскорблений. То есть это Джерард принял их за оскорбления, а Фрэнк… Блин, что делать? Сказать, что наплыли посетители, и всем хочется кофе, очередь по всему городу и простоит до утра?       Ладно, они просто пройдутся по улице. Им быстро станет холодно, они разойдутся.       Фрэнк должен вот-вот прийти. Джерард сделал два кофе со вкусом пряничных печенюшек. Посыпал взбитые сливки корицей и сладкой крошкой, добавил посыпку в виде елочек. Зачем он так старается? Может, вылить все это и… Дверь отворилась. Фрэнк радостно, будто предвкушал что-то хорошее, улыбнулся и поежился.       — Я кофе нам сделал. Пойдем?       Джерард запер кофейню и двумя ладонями схватился за стакан.       Сперва гуляли молча.       — В городке стало аккуратнее за то время, что я живу в Нью-Йорке, — начал разговор Фрэнк. — Все эти кофейни, ориентация на уют в городе. В деловом квартале даже уложили цветную плитку. Я помню, как мы там тусовались, типа панки. Подключали комбик и фигачили на электрогитарах. А ведь на самом деле очень мешали людям, которые не вызывали полицию, видимо, только потому, что видели восьмиклассников.                      — Я не ходил туда, — проговорил Уэй. — Может, из-за вас.       — Да мы были хорошие! Просто хотелось шума, о себе заявить.       — Значит, ты живешь в Нью-Йорке?       — Да, и там я себя так не веду, если ты об этом, — Фрэнк отхлебнул кофе.       Впрочем, гулять праздничными зимними вечерами по маленькому городку — не самое уединенное занятие. Особенно если сейчас начнет падать снег, то и вовсе вывалится куча народу.       — Здравствуйте, с Рождеством.       — Гуляете, молодые люди?       — Хорошая погода, не так ли?       — Как раз для прогулок.       Романтическая прогулка должна проходить не так. Вы должны пить кофе, поправлять друг другу шарфы (которых не было ни на одном участники мероприятия), целоваться с привкусом имбирного печенья и корицы. Они же раскланивались перед каждым встречным.       — Вот здесь я живу, — Фрэнк махнул рукой на дом, на лужайке которого светились фигурки оленей. — Хочешь зайти? Поздороваешься с моей мамой.       — А она не спит?       — Что ты! Она до сих пор переживает удачное представление, рассматривает оттуда фото и рассылает многочисленным родственникам и знакомым. Кстати, твоя фотка — огонь. А эта майка кружевная… слушай, был неправ в своем осуждении, она потрясна на теле.       — Она и сейчас на мне, — махнул рукой Джерард, а потом сжал губы. Интересно, Фрэнк догадается, что он носит комплект?       — Пойдем! — Фрэнк потянул Джерарда к дому.       Он распахнул дверь и втянул друга за руку.       — Мам, это я! — громко закричал он. — Не один. Так что сними замызганный фартук.       — Замызганный фартук — признак того, что кто-то готовит в этом доме, — мама появилась как раз из дверей кухни, развязывая фартук с нарисованными омелами. — О, Джерард! Здравствуй, дорогой!       — У нас свидание и мы поднимаемся ко мне в комнату, — произнес Фрэнк и потащил Уэя к лестнице.       — Добрый вечер, миссис Айеро! — только и успел крикнуть Джерард, глядя в ошарашенное лицо хозяйки дома. — Очень красивый фартук!              — Моя детская комната, — Фрэнк отворил дверь и пропустил Джерарда внутрь. Он чувствовал себя снова школьником, который приглашает понравившегося мальчика домой. Сейчас покажет ему коллекционные карточки из настолок, как он умеет играть на гитаре, выпросит поцелуй. Выпросит… он в школе так их брал, по приколу. Он с кем-то поспорил на это, что ли? Что перецелует всех мальчишек в школе? Не помнил уже. — Слушай, я в школе был дебилом.       — По-моему, ты был крутым.       — Не круто составлять список тех, кого ты поцеловал ради прикола.       — А я хотел, чтобы ты меня поцеловал. Но ты меня не замечал даже.       Фрэнк потянулся к Джерарду и поцеловал. Корица и сливки с губ не стерлись, они были сладкие и мягкие, а его медвежью кофту было так приятно обнимать, и, если запустить руку под нее, то можно было пройтись пальцами по рельефному кружеву и уже все равно, что мама там где-то на первом этаже ходит.       — Погоди, это неудобно… — пролепетал Джерард. — И я… я не готов… я… не в лучшей…       — Форме? Никто не может такого говорить тому, кто нравится. Твой бывшей просто козлище.       — Что?       — Забудь.       — Нет, погоди. Ты откуда это знаешь? Психотерапевт…       — Она ничего не сказала, что ты, Джерард… Я подслушал, прости.       — И ты решил, что со мной надо переспать из жалости?       — Джерард, ты что…       — Мы с тобой не знакомы почти, у нас сегодня первое свидание, если это можно так назвать. А, оказывается, ты решил заняться сексуальным альтруизмом? Типа, ой, этого мальчика, которого я не помню даже, никто не хочет трахнуть, а мне хочется секса, хорошо, что подвернулся…       — Ты что несешь?       Джерард одернул толстовку, схватил куртку и выбежал из комнаты. Фрэнк был ошарашен. Ему казалось, они пришли к взаимопониманию в том, что нравятся друг другу, а Джерард…                   — Джамия, — Фрэнк стоял перед ней и смотрел так пристально, что девушке не лезла в рот овсянка, которой она завтракала, когда в дом ворвался старый друг. — Расскажи мне про него.       — Про Джерарда? Даже не будь я психотерапевтом, секреты бы не выдала. И да, кто тот парень со своими глупыми шутками, я просекла сразу. Тебе не то чтобы говорить что-либо, тебе бы строгое ограничение выдать на количество слов в день.       — Тогда я тебе про себя расскажу. Я попытался быть с ним… ну… ближе, а он решил, что я из жалости.       — Я не могу рассказывать тебе о пациентах.       — Не рассказывай. Посоветуй, как к нему подойти. У него явно что-то сорвало. Корочку от незажившей как следует травмы.       — Наверное, он сам был к этому не готов, накрутил себя. Но ты тоже хорош! Будь добрее и терпеливее. Джерард сейчас хрупкий.              — Я расстраивался всю ночь, не смог заснуть, — рассказывал Джерард мисс Нестор. — Не потому что меня расстроил тот парень… а потому что придурок. Наверное, я не так понял и расстроил в том числе и его. Как только я хочу вступить в отношения, у меня срабатывает защитная реакция. Начинает все мигать «Опасно! Не подходи!» Все понимаю, это просто паника, но вести себя по-другому не могу. Мне хочется быть с кем-то рядом, это очень важно… мне бы хотелось быть рядом с… ним. Я столько обжигался, что выработал рефлекс. Не могу просто! Все заканчивается одинаково: я остаюсь один.       — Джерард, доверие — это уверенность в порядочности другого человека. Но, увы, не всегда это можно понять сразу. Есть еще определение, что доверие — это надежда, опирающаяся на опыт. В твоем случае опыт негативен. Давай представим ситуацию с твоим новым знакомым. Ты падаешь спиной. Он бы тебя подхватил?       — Думаю, да. Но потом бы отпустил шутку.       — Что важнее: быть спасенным или разочароваться в чувстве юмора партнера?       — Дело в том, что, скорей всего, я бы посмеялся. Если бы…       — Если бы?       — Если бы это не касалось меня.       — Ты хочешь поучиться смеяться над собой? Над добрыми шутками, конечно.       — Со временем.       — Ты всегда можешь обозначить партнеру, что для тебя неприятно в данный момент.       — Мне вроде как и хочется, чтобы подшучивали… кажется, это… немножко признак флирта…       — И такое бывает. Важно понимать, что есть злая шутка, зависть и самоутверждение, а что заигрывание, сарказм и чувство юмора… пусть и своеобразное. Как думаешь, что в случае нового знакомого?       Джерард вздохнул. Сложно. Фрэнк Айеро — это, скорей всего, последнее. Он не хочет обижать… наверное.              Традиционная ярмарка в Сочельник — любимое мероприятие Фрэнка Айеро. Даже будучи отрицающем все панкующим подростком, он сюда являлся и тайком разглядывал прикольные милые вещицы. Тянул маму за руку и тыкал пальцем, прося купить. С тех пор здесь дома осталась его любимая глиняная чашка, на которой нарисована собачья физиономия. Джерарда он заметил как раз у палатки с глиняными изделиями.       — О, и ты тут! — Фрэнк подлетел к нему. Джерард вертел в руках горшочек в горошек. — Симпатично.       Джерард отставил горшочек на витрину, скукожился и спрятал руки в карманы расстегнутого пальто, под которым виднелась его пушистая толстовка. Джерард подошел к следующей палатке с вязаными вещами и начал разглядывать шарфы.       — У нас не удалось свидание, — начал Фрэнк.       — Ага, — подтвердил Джерард, не глядя на собеседника. Он отвернулся от палатки и тут его взгляд остекленел. Фрэнк проследил — парень, на которого уставился Уэй, стоял со стаканом глинтвейна и с наглой ухмылкой смотрел на объект. Джерард поник. Это точно был один из козлистых уродов из его прошлого. И он смотрел на одинокого и забитого бывшего, которого сам сделал таковым, с превосходством. Фрэнк исправил лицо на добродушное. Он попросил продавца посмотреть один из шарфов, а потом повис у Уэя на руке.       — Смотри, тебе бы подошло, здесь помпончики.       Лицо парня вдруг изменилось. Смотрите-ка, его бывший посмел быть счастливым. Вот кому психотерапевт нужен на самом деле. Фрэнк повернулся и отдал деньги продавцу шарфа.       Потом он повязал его Джерарду на шею.       — С Рождеством, — и чмокнул в щеку. — Можешь паниковать и убегать, но я это делаю, чтобы то чмо, которое тебя обидело — это ведь оно там — не наслаждалось. Его тип удовольствия — других унижать и смотреть, как их жизнь рушится.       Джерард шумно вдохнул воздух и часто заморгал.       — Откуда ты вообще взялся, — произнес Джерард, хватаясь за концы шарфа.       — Не возвращай только, ладно? Пусть будет подарок.       — Не могу понять, что тебе нужно.       — Чтобы тебе стало повеселее.       — Зачем? Мы не знакомы почти…       — Разве это не так происходит: увидел — понравился — познакомился — влюбился. Вокруг пары и семьи из когда-то совсем незнакомых людей. Не обязательно для этого долго дружить.       — Я не знаю…       Джерард растерялся. Фрэнк сейчас хватал его, падающего. Хотелось плакать.       — А бывают вязаные трусы?       Вот и шутки подвезли. Джерард не знал, что ему думать и делать. «И хочется  и колется» или «Мышка плакала и продолжала грызть кактус»? Что в его случае сыграет с Фрэнком Айеро? Он поблагодарил за шарф и отправился в свою кофейню.              Традицией семьи Айеро и их друзей было петь рождественские гимны, раздавая при этом печенье, в день Рождества. Фрэнка не брали с собой по причине бесполезности — он не умел петь.       Но сегодня он аж подорвался в эту компанию, как только увидел, что в этот год с ними идет Джерард. Он зашел с корзиной печенья, каждый человечек был упаковал в прозрачную шуршащую слюду и перевязан блестящей лентой.       — Только не пой, — попросила мама. — Рот открывай молча.       — Привет, — Фрэнк завязал синий шарф в снежинки, который завязывали все певцы.       — Я испек печенье, — потупив взгляд, сказал Джерард.       — Ты молодец, — сказал Фрэнк.       Джерард не смотрел на него, когда они пели у первого дома. Джамия смотрела на них обоих.       Очень хотелось, чтобы этот парень перестал грустить. Они подошли к дому миссис и мистера Баркли. Это была милая пожилая пара, которые вышли к поющим с улыбкой и в рождественских свитерах.       — Тихая ночь, святая ночь, — начал петь Джерард. Его голос был высоким, и для пения такой песни это звучало идеально. — Суета умчалась прочь.       — Дева Мария рядом с сыном своим, — запел, вернее, думал, что запел, Фрэнк Айеро. — Святой младенец богом храним.       Он увидел, как его мама, несмотря ни на что, продолжает петь, Джамия давится текстом, а Джерард из-за невозможности удержать улыбку, вышел из их компании, подошел к миссис Баркли, поцеловал ее в щеку, пожелал счастливого Рождества, пожал руку ее мужу, раздал печенье. Вручил корзину маме, а потом схватил Фрэнк за руку и уволок.       Теперь он открыто и бессовестно смеялся, когда вталкивал его в свою кофейню. Он зацепился и опустился на пол у стойки. Фрэнк присел рядом.       — А, так, значит, с меня смеяться можно? — улыбнулся Айеро. — Сколько угодно, если тебя это веселит.       — О милый смертный, спой еще, молю!       Мой слух влюбился в твой певучий голос,       Мой взор пленился образом твоим.       — Мне красота твоя велит поклясться,       Едва взглянув, что я тебя люблю.       — Ты прочитал «Сон в летнюю ночь»?       — Я прочитал только текст Титании. Эти строки что-то в душу запали.       — Ты живешь в Нью-Йорке, мы же будем далеко друг от друга.       — Я буду писать тебе каждый день. И приезжать чаще, мама будет только рада. Не такой уж и долгий путь. А, если я забуду тебе написать однажды, ты обязательно пиши мне сам. И будем созваниваться.       — Это может прерваться в любой момент. Мне надо подумать.       — До завтра?       — Может, до вечера? Если я буду долго думать, то начну загоняться.              Но вечером, когда Фрэнк пришел в кофейню, его встретила та черноволосая подружка Джерарда. Фрэнк испугался, что Джерард так хорошо подумал, что собрал вещи и был таков.       — Он простудился, — ответила барышня. — И я его подменила, ибо и так заработок небольшой, еще не хватало в праздники оставить кофейню без присмотра.       — Тогда… два больших горячих шоколада.       Фрэнк прибежал к Уэю и постучал. Дверь открыло нечто сопливое и с полуприкрытыми глазами, в теплой кофте и… черт побери, в этих кружевных семейниках! Если ему в них спать приятно — окей.       — Активно же ты думал, что у тебя мозги разогрелись! — улыбнулся Фрэнк. Джерард обнял себя за плечи. — Иди в кровать, я с тобой побуду.       Джерард посмотрел на него большими глазами. В смысле?       — Я позвоню в доставку «Миссис Айеро», и она отправит сюда Джамию с бульоном. Надеюсь, у тебя не будет проблем, когда ты увидишь своего психотерапевта в свитере с черепушками — это у нее такой рождественский, я подарил.       — Я смотрю, ты любишь черепушек на Рождество.       — Ну они не только в Хэллоуин обитают. Как и гномы живут не только в Рождество. И это я не оправдываю уборку рождественского убранства в марте. Давай, иди ложись!              Мама Фрэнка действительно передала бульон. Мисс Нестор, которая привезла его и еще парочку теплых сэндвичей, присела на кровать и спросила, все ли в порядке у Джерарда, все ли в порядке с тем человеком, который ругается на кухне, потому что дотронулся до посуды на плите — металлическая кастрюлька внезапно стала горячей, подогреваемая газом, надо же, какой сюрприз — и все ли в порядке с его ощущениями.       — Я пока не уверен, — ответил Джерард и откашлялся. — Но он пришел сюда заботиться обо мне.       — Только скажи, и я увезу этого сквернослова.       Джерард отрицательно помотал головой.       — Хорошо, — согласилась мисс Нестор. — Всегда можешь мне позвонить, выздоравливай.              Джерард открыл глаза после сна следующим утром. Фрэнк Айеро тихонечко спал на другой стороне кровати, на краешке, будто бы боялся подвинуться ближе. Так и остался с вечера — нашел на полке энциклопедию и вслух зачитывал факты. Джерард подумал об их общем вопросе, хочет ли он писем и звонков из Нью-Йорка. И решил его за пару секунд, как только посмотрел на тихо сопящего Айеро, на его словно в легком удивлении поднятые брови, трогательно торчащую из-под съехавшего джемпера растянутую футболку. Да, у них не было ночи любви, Джерард постоянно кашлял и сморкался, но Фрэнк остался с ним, заботился, и смотрел своими прекрасными теплыми глазами, в которых, кажется, действительно не было ни капельки притворства.       Фрэнк заворочался и приоткрыл один глаз. Поймав взгляд Уэя, сонно улыбнулся и слегка придвинулся ближе. Джерард почувствовал, как в груди оживает уютное пушистое тепло — впервые кто-то из его парней просыпается рядом.