Только бесовщина в городе

       Мне вспомнилась история. У неё не было пары первых строк, а фраза, приглашающая начать, казалась оборванным куском фразы другой. «…И вы бы тоже поверили», — обещала она, а всё остальное само дорисовывалось в уме. «Я видел и верил, потому что не верить не мог, и вы бы тоже поверили». Лишённая начала, она не доходила до конца — история обрывалась, а сердцевина напоминала пересказ пересказа, словно кто-то подхватил её на лету и дописал своей рукой. В ней путались имена и даже эпохи, но всё непременно возвращалось к одному: если видишь свою копию, как понять, кто из вас оригинал? И если всё-таки я там, тогда кто сейчас вместо меня здесь?

***

— Твоё сердце шумит, — заметил шаман. Но моё сердце не шумит, а колотит грудь, отдается дробью в животе и шепчет ударами в ухо. Я думаю, что можно сойти с ума, и мне кажется, я сойду. Шаман и Слава уже обступили двойника, и он, попав в центр случайного треугольника, оцепенел. — Вашего Митю и там и тут, — напомнила о себе ведьма. Она почти убежала, но остановилась на мгновение, будто решила нас подразнить. В воздухе повисло несказанное «передают», а Славин взгляд забегал между мной и ведьмой. Когда же стук её туфель вновь раздался, он, наконец решив, сорвался с места в карьер, а мне остался лишь случайный мазок на периферии взгляда да порыв остывшего ветра. — Не гадай на бумаге… — сказал я в пустоту и, обернувшись, застал похищение. Шаман схватил двойника, сжал его кольцом и накрыл глаза ладонью так, что даже щели между пальцев не осталось. Двойник же дёрнулся в попытке выбраться, но сразу обмяк, и я наконец рассмотрел вблизи его лицо. Волосы походили точно на мои, и даже не столько цветом и длиной, сколько ощущением прядей в руках. Он так же сложен, как и я, и так же бел — даже белее меня. У него мой профиль, мой ровной линией нос, та же ямка над губой — шириной, глубиной, всем — и сами губы тоже мои. Вены на его руках буграми прижали кожу, и если вытянуть одну наружу, то можно разложить на земле его кровавую, кровянистую и кровеносную систему и увидеть, в какую картину складывается она. Он в точности совсем как я. Мы могли бы поделить всё пополам, и никто бы не заметил. Пол-оборота с меня, пол-оборота с него. С меня слово, с него молчание. Я живу, а он умри. Поймался мой двойник. — Дима, — нахмурился шаман, словно услышал мои мысли, и по его голосу стало понятно, что он не мог до меня дозваться. Двойник повис на нём, и я решил, что тело слишком тяжёлое, но шаман убил и эти сомнения, когда перекинул его на свободное плечо, точно шарф. Я промямлил какую-то невнятность и посудил — не в обиду шаману, — что копия может быть обманчивой: увесистой снаружи и пустой внутри. — Почему он не двигается? — обошёл его и встал с пустой от двойника стороны: — И зачем закрывать ему глаза? — Нельзя, чтобы он меня видел. — С чего вдруг? Но шаман не разъяснил, с чего вдруг. Он сжал запястье двойника и вынудил его пальцы разомкнуться. Мешок наконец упал на землю, и я кинулся к нему: мне пришлось зарыться в бесчисленные складки и ткани, и что бы внутри них сейчас ни было, оно молчало и не шевелилось. — Ты залезешь к нему в голову? — я попытался проделать дыру на дне мешка, но короткие ногти не оставили мне и шанса. Тем временем подбородок Лжемити дёрнулся, будто он понял, о чём речь. Мой подбородок дёрнулся тоже, и я стряхнул с себя желание повторять и дальше за этим телом, словно оно моё и я лишь временно снаружи. Это неправильно. — Разве в нём есть трещина для меня? — шаман сцепил голову двойника и приблизился к его лицу так, что их носы соприкоснулись. — Ну-ка заговори, — попросил он, но не слишком важно, а лишь для тщетной демонстрации, и проделал руками что-то новое: спустился к шее двойника и примял кожу под ухом. Ничего не случилось, хоть он и ждал достаточно, чтобы задеть своё самолюбие. — А ты бы заговорил, — перевёл взгляд на меня. — Ну да… Думаешь, он пустой? Рам перекинул тело моего двойника из одной руки в другую и заключил: — Пустой. — Но мы же не станем таскать его, словно он чемодан? Усмешка открывшимся возможностям — вот что выдало его задор, но, увидев сомнения в моих глазах, шаман поспешил успокоить: — Он тощий, ничего не влезет, — сказал и сразу отвёл взгляд в сторону: — Слава идёт. Слава показался у дома: он тяжело дышал, покраснел и облизывал сухие губы. Капли пота блестели на его лбу, а жажда драла горло так, что голос охрип и почти сел. Я спросил, не нашлась ли ведьма, хотя прекрасно видел, что не нашлась. И хоть он и был в доме, на крыше, на площадке и снова в доме, нигде её отыскать не смог. Заметив же наконец моего двойника, он замер. Тот висел петлёй на плече шамана, и его бескостное тело как бы прогибалось под чужой силой, так что картина выглядела нелепо, но что ещё важнее — она выглядела дурно, очень дурно. — Будто ты передо мной, — не посмотрев на меня, но обратившись точно ко мне, произнёс Слава. Его голос пугал вдруг сильнее, чем происходящее, и я присел на землю, будто оказался виноват в том, что двойник так сильно на меня похож. Вина идентичности. — Я и есть перед тобой. Обернись, ты смотришь не туда. Шаман подозрительно молчал, а Слава молчал ещё подозрительнее. Он обошёл мешок и остановился за спиной Рамана — так, чтобы видеть Лжемитино лицо. Славин взгляд метался между мной и моей копией в поисках отличий, и я видел, как он отмечает пункты в голове: да, и нос, и губы, и ямка над губой — всё моё. Остановившись на синяках — синяков на двойнике не нашлось, — он сжал челюсть: — Покажи глаза. — Не советую. — А всё-таки покажи. Шаман перетёк за спину Лжемити и убрал ладонь с его глаз. Чёрные. Почему-то не мои, почему-то Слава догадывался, что будут не мои. Раздалось бульканье, и хоть рот двойника закрыт и ни на секунду не открывался, я точно услышал подобие хрипа со скулежом. Каким-то образом эта смесь походила на гортанную речь. Шаман взглянул на меня, а следом, когда осознал, что я молчал и молчу, — на двойниковы губы. Мы притихли в ожидании, и звук повторился. Тогда Рам перекинул пальцы к вискам Лжемити и вжал их в кожу, точно собрался разломить дыню или, на худой конец, — череп. Губы шамана сузились до полоски и, обескровленные, пропали. Мой двойник упал. Вернее, он провалился и исчез. Его сморщило, словно сдувшуюся резиновую куклу, и потянуло к земле, а после в ногах шамана и Славы остался лишь клубок пряжи. Вот и всё. Мы переглянулись, будто это недоразумение и двойник удалился по срочным делам, а сейчас размотается вновь, заберёт мешок и договорит начатое. Ветер прикатил клубок к носкам шамана, и тот поднял его. Кто-то непременно подвёл бы всему итог, но не мы — мы лишь молчим, и молча стоим, и молча, стоя не говорим. Время тянется, обводит дома, огибает углы и возвращается к нам, а мы всё ещё стоим да молчим. Время само уже устало. — А был ли мальчик? — сказал наконец шаман и подбросил клубок в воздух. Его голос походил не то на смешок, не то на издёвку. «Был ли мальчик?» — пробормотал я и, не скрываясь, к нему подошёл. Раман уставился на меня, словно видел впервые, хотя после случившегося полагалось хорошенько запомнить моё лицо: — Ты не дал ему заговорить, — я знал, он поймёт: речь о странной попытке проломить моей копии голову. — Ты приказал ему заговорить, но не дал! Как не дал договорить ведьме в баре! Ты почему-то всех пытаешься заткнуть, и больше ничего не пытаешься. Что? Что ты смотришь так? Мне сейчас тоже в виски вцепишься? — Иди-ка ты поспи, Митя, — он сощурился, и его «Митя» был угрожающим «Митей». — Что-то твоя голова больше не работает. — Заткнись, — втесался к нам Слава и, заменив меня, стал распутывать мешок. Я заметил, как сильно он уменьшился. Точно в текстурах его жил происходили изменения, объяснить которые я сейчас не мог, но о которых догадывался той частью себя, что находит начало в таких же текстурах. Мешок уменьшился тоже. Теперь он не казался мне ответом или хотя бы намёком на ответ. Ещё пару минут назад я хотел поклясться: внутри Вадим, но сейчас не то, что зовётся отрицанием, а скорее то, что зовётся провидением, — отворачивало и даже воротило от этой мысли. Слава, несмотря на мои неудачные попытки, с лёгкостью раскрыл мешок и заглянул внутрь. Я мог видеть тишину, которая густо перемежалась между нами по линиям треугольника с вершиной в шамане. Деревья не шуршали, мы не шуршали тоже. Слава нырнул внутрь, ниже и ниже, пока не затерялась его голова и не осталась перед нами сгорбленная фигура. Его тело остановило жизнь и какое-то время не шевелилось. Кажется, он привыкал к тьме и, привыкнув, вылез из мешка и захлопнул его. Ноги осью вонзились в землю, плечи застыли, и подбородок застыл тоже, как если бы в мешке сидела миниатюра Горгоны, и её взгляд окаменил Славу. — Что там? — позабыв о перепалке с шаманом, я обратился к нему. — Ничего, — сказал Слава и больше ничего не сказал. Он скрутил мешок и посмотрел куда-то выше меня, но не на что-то определённое, пусть и отдалённое, а сквозь всё, что попадалось на глаза. Странное дело, я же вижу — в мешке что-то есть. Вес тянет его к земле, складки обтягивают круглый силуэт, и, в конце концов, — взгляд Славы такой, точно там что-то есть. — Если ты не понял, — посмотрел из-под бровей шаман, — мешок надо отдать. Слава передёрнул плечами и сбросил с себя чужой голос. Сейчас мы походили на людей, мир которых сузился лишь до борьбы за мусорные пакеты. — Если ты не понял, — ответил он, — мешок пуст. Как можно пороть эту чушь, когда в мешке, очевидно, что-то лежит?! Я не выдержал и подошёл к нему вплотную, будто рядом понял бы лучше, чем с расстояния. Будто физическая близость что-то меняет, хотя теперь, в полуметре от него, я понимаю, какая это блажь. — Слав, перестань. Я потянул мешок, и, встретив только сопротивление, заглянул Славе в глаза. То ли облегчение, то ли презрение… я так и не разгадал. Что с тобой случилось? Я же был рядом, прямо здесь. Скажи, я виноват? Лучше скажи, что я виноват. Только не смотри на меня так. Тишина нас накрыла, и я ждал. «Сегодня я тебя не люблю, Дима», — сейчас поднимет на меня взгляд он. Я стиснул губы, силясь заранее принять ответ, но он мотнул головой и лишь закрепил жест отказом: — Нет. Принять оказалось сложнее. Я вгляделся в балконы, в тёмные окна и в гирлянды на них, в высокие дома и рядом — в низкие дома, в детские качели, в непрокрашенный бордюр и вроде бы зелёную траву. Я вдохнул и выдохнул, сжал и расслабил кулаки, а после вцепился в его ладонь с новой силой. Лицо горело, жар кипятил нутро, и если сначала я лишь раздражался, то с каждой секундой этой свободы становился только злее, точно свобода для меня лишь злость. Я пытался вытянуть мешок из его пальцев, пытался мешок порвать, но тот не давался, и из-под ногтей начала нарывать кровь, а ладонь Славы покрылась красными линиями будущих царапин. — Это касается меня! Я хотел выть. Почему-то это пробудило во мне что-то сильное — такое, что я не мог обуздать, как делал это прежде. Почему-то я верил, что он должен мне сказать. «С чего ты взял?» — почти ответил мне он, но так и не ответил. Шаман, терпевший нас, издал звук, похожий на уставший рык, и дёрнул к себе руку Славы с такой силой, что мешок из ослабшей руки устремился вниз. Теперь я понял: если он не может воздействовать гипнозом, то воздействует грубой силой, и это открытие в корне всё меняет. Так же, как и Слава, шаман залез в мешок с локтями и затих на какое-то время, а когда вынырнул, показался мне крайне разочарованным, точно сейчас ему придётся признать поражение. Он пошарил по дну, а не найдя ничего, мешок перевернул и затряс его что есть силы, но ничего выудить так и не смог. Я издал смешок и сразу же захлопнул себе рот. Мысль, пронзившая, по силе своей походила на солнечный удар: видел только Слава. И даже не потому, что видел первым, а потому, что видеть мог только он. Мне захотелось упасть на колени и расхохотаться. Мне захотелось вцепиться в его ноги и не отпускать, пока он не расскажет, что было внутри, — настолько эта мысль сводила с ума и настолько властным она его делала. Но вместо себя я уронил лишь свою голову. Взглянул на мешок в шаманских руках, на пальцы в крови и разодранного Славу. Я не специально. Губы разлепились, и что-то просилось из меня, но в эту секунду клубок дёрнулся. Он закрутился юлой вокруг своей оси и заплясал дальше и дальше, пока шерстяной кончик не размотался и сам клубок не покатился в сторону, приводимый в действие невидимым котом. Сначала лишь слегка, маня пойти за собой, а после быстрее и быстрее, точно предупреждая, что если не успеешь, шанса не будет никогда. Никогда, послушай же, мальчик, никогда. Я схватился за нить и понял, что на ощупь она — сладкая вата: такая же клейкая, пористая и ненастоящая. Пальцы липли друг к другу, а на асфальте виднелся блестящий от ворса след. — Держи конец, — пригрозил шаман и попытался схватить клубок, но тот отскочил в сторону — к Славе. Слава же только поднял ногу над мягким тельцем, как Раман отдёрнул его, и пряжа-бесёнок запрыгала на месте и помчалась прочь, оставляя позади себя хвост. Шаман, не верящий ведьме, поспешил за ней, а Слава, не верящий шаману, — за ним. Он обернулся напоследок: — Если не вернусь, не иди за пряжей. Думай о себе. Клубок повёл их в кусты, словно там затерялся вход в ведьмину нору, и оставалось лишь гадать, как Слава с шаманом протиснулись внутрь. Тишина продлилась недолго: их спины показались в кустах подальше и скрылись в темноте за домом. Я бы не удивился, если бы пряжа вела в мою квартиру. Может статься, там собрались сейчас все, и скоро она станет зваться нехорошей. Табличка у двери будет гласить: «Субботний квартирник для всех и каждого, и пусть никто не уйдёт обиженным или в своём уме!» Теперь очевидно, что эту ночь подстроил кто-то заранее. И вполне возможно, сейчас явится ведьма, или оживёт двойник, или покажется Вадим, или ещё что-нибудь, на что моей фантазии не хватает, но ведьминой хватит с лихвой. Нитка натянулась, и сладкая вата обратилась колючей шерстью. Она дёрнулась в сторону, и я приложил немало сил, чтобы удержать её если не на месте, то хотя бы в метре от себя. Ладони побелели и вместе с тем покраснели, их натёрло, обожгло и, как итог, — порезало. Кровь показалась в трещинах рук и устремилась к ворсу, но я знал, что стоит отпустить, — она пружиной отскочит и пропадёт в ночи. Тогда парни не найдут дороги назад. Глупо, ведь Слава знает район лучше всяких, но мне кажется, район сейчас, — не тот же, что и вчера. Вокруг ни души, окна домов не горят и почти не говорят, а кирпичная кладка — точно засохшая кровь на коже многоэтажек. Ожидание превратилось в страх, и я забормотал множество раз: «Вернись, вернись, вернисьвернисьвернись», точно заклинал Славины ноги на возвращение. Но Слава не вернулся. Я решил собрать клубок с конца и дойти до его начала, пусть даже и значило бы это потеряться и пропасть, но за спиной послышалось шуршание. Оно походило на шелест бабочки или, если на то пошло, на мнущийся пакет, если его мять ногами. Холод просочился в меня, и после прежнего жара я вдруг почувствовал болезненность этого контраста. Мне вспомнился двойник — его схожесть, его бесконечное стремление к аналогии меня, и следом мороз сковал зубы, а кровь под ногтями потемнела. Я здесь один, и замени меня другим, никто не узнает. Сегодня я останусь валяться мешком на земле, завтра пойдёт шаманский дождь, а послезавтра меня затопчут дети и дворник выкинет обрубки тканей в урну. Меня сожгут, как сжигают всё в этом городе. Я обернулся, чтобы встретиться лицом к лицу со своей копией, но встретился только с деревом. Оно скрипело ветвями и волновало листвой, и среди его скрипа я смог различить другой, отличимый от дерева, но дереву родной. Бывший когда-то им. Скрип бумаги. Что-то маленькое кричало в мешке, как может кричать лишь что-то маленькое в мешке. Рука занырнула внутрь и выудила на воздух бумажную гадалку. Пальцы дрожали, но я не замечал этого. Я видел лишь, как танцует она. Живая, тянется и хочет нанизать себя на мои пальцы, показать то, что лишь она мне может показать. Мешок, шаман, Слава — всё перепуталось во мне. Кровь с пореза пачкала её и впитывалась в прорези бумаги. Я понял, что не дышу и смотрю на неё заворожённым взглядом. И хотя сердце моё за ночь истрепалось, теперь, сидя на корточках, я чувствовал, как близок рассвет. А потом я услышал крик и осознал, что выпустил нить. Ноги выпрямились, глаза округлились, и сердце застучало рваным ритмом. Клубок начал закручиваться обратно, и я рванул в ту сторону, к которой раньше он прокладывал путь. Сердце билось в ушах, пока куст за кустом мелькали мимо и нить, петляя, вела меня в никуда. Я не успевал, я не мог догнать! Дыхание резало печень и лёгкие, а когда нить свернула вправо, я припал к земле, чтобы ухватиться за её кончик, но ухватился лишь за липкий след. Нитка смоталась в клубок и проскочила в щель между кустов, а передо мной возникла дверь в подвал. Она впитала всю влагу из почвы и осушила корни растений, набухла и стала больше других дверей в несколько раз. Я же казался себе маленьким и ощущал то, что ощущаю, когда подхожу ночью к шторам и собираюсь их распахнуть. Всегда боюсь увидеть кого-то в окне, но забываю смотреть на отражение в стёклах. За дверью стелилась тишина, и я решился: выдох, дрожащие колени, толчок от себя — закрыто. На себя. Дверь скрипнула, и меня сожрала тьма. Когда тьма рассеялась, я увидел ведьму. Она лежала на голом бетоне, и её лицо казалась спокойным. Рядом на корточках сидел Слава. Он подсвечивал фонариком ведьмино тело, и искусственные тени делали его почти неузнаваемым. Эмоции искажались, и озадаченность могла вдруг стать любопытством, страх — наслаждением, а наслаждение — усмешкой. Другой рукой он трогал шею ведьмы. Касался пальцами так, как касаются, когда ищут пульс. Она не реагировала — когда ищут пульс, — хотя я знал, что на холод — и тело лежит — Славиных рук тяжело не среагировать. Я бросил вопрошающий взгляд, и правда, очевидная, не торопилась навстречу ко мне, а придя, выстрелила в голову. Наконец, и лицо спокойно. — Нет… — прошептал я. — Нужен ковёр, — отрезал Слава. Тучи злого будущего сошлись надо мной. В наставшей тишине раздался шаманский голос: — Надеюсь, вы не стали к ней привыкать, — заметил он, и дверь захлопнулась. Всё померкло, а ведьма продолжила лежать.