(Не) простые (не) правильные решения

      Джойс не выносит решение о переезде из Хоукинса на обсуждение.              Она достаточно страдала в этом доме, в этом городе.              Она разбивала стены собственного дома топором, пытаясь освободить Уилла из мерзкого красного занавеса между измерениями.              Она развешивала по гостинной гирлянды задолго до нового года, чтобы сын, запертый в другом мире, мог говорить.              С помощью рисунков она создавала по всему дому карту вырытых Изнанкой тоннелей, пыталась понять, что за мерзость вселилась в Уилла и как с нею бороться.              Она оплакивала любимого человека, сожранного заживо на её глазах монстром с зубастым лепестком вместо головы.              Похороны Хоппера — последняя капля, что переполняет чашу терпения.              В чаше — густая горячая кровь.              Джойс не намерена оставаться в этом городе ни неделей дольше необходимого.              Даже воздух кажется ей отравленным.              Так много боли, так много слёз. Начиная с неудачного замужества, закончившегося разводом (к счастью, только им, всё могло закончиться иначе, ведь Лони стал больше пить в то время и собирался поднять руку на Уилла).              Смерть Хоппера — точка невозврата.              Джойс неинтересно знать, что думают по поводу отъезда её дети. И Эл.              Она больше не может здесь оставаться. К счастью, она больше и не должна.              На похоронах Хоппера, собравших на кладбище фактически весь город, потому что пустые гробы с телами погибших будто бы в пожаре, хоронят в один день, и в каждом доме траур по одному-двум членам семьи, Джойс не может отделаться от этой мысли.              Ей нужно уехать.              Иначе она сойдет с ума.              Поэтому она не предлагает обсудить вопрос с переездом, а просто решает за всех. Теперь у неё три ребёнка, включая девочку, девочку, которую она так хотела. Эл. По документам — Джейн Хоппер.              Благодаря вмешательству Оуэнса у них не возникает проблем с удочерением, хотя Джойс — мать-одиночка, не выглядящая способной содержать ещё одного несовершеннолетнего члена семьи. Помогают деньги Хоппера. И деньги Боба. И мечта Боба уехать из мерзкого города, который не предоставил тому вариантов для бегства.              Джойс сообщает за завтраком, что нашла дом в Ленора Хиллз.              Джонатан пытается что-то возразить, но ловит её взгляд и замолкает.              — Но… мам!              Это не вопрос. Это решение. Да, оно изменит полностью их жизни. Джойс, раздавленная горем, впервые плевать, как будут чувствовать себя дети. Сейчас она уверена в одном — это город медленно убивает её.              Поэтому она решает уехать.              — Нам… нам нужно съездить в дом Хоппера, так?              Вот это — вопрос. Джойс нужно услышать ответ Джонатана. Или Уилла. Или Эл. Может, именно поэтому Джойс спрашивает, не обращаясь ни к кому конкретному за столом.              Завтрак, начавшийся с плохих новостей, безвозвратно испорчен, и проходит в давящем молчании. Все резко вскидывают головы и смотрят на неё, такую маленькую и хрупкую, какой она никогда прежде не казалась.              — Там твои вещи, Эл, — поясняет Джойс.              Ей, конечно, всё равно, что Эл таскает рубашки и футболки Уилла и Джонатана, джинсы и платья Макс и Нэнси. Но дело ведь не только в одежде, правда? Дело в том, что в хижине в лесу наверняка осталось много вещей, которые Эл нужны. Да, она не говорит о них, но после смерти Хоппера и потери собственных сил девочка вообще мало говорит и много плачет… это вовсе не значит, что она не нуждается в мелочах, имеющих для неё значение, так?              — Нет, — резко говорит Эл. Слишком резко; даже сама пугается резкости и опускает слезящиеся глаза. — У меня всё есть. Я… я не хочу туда возвращаться.       — Конечно, — Джойс хочет коснуться её руки, легонько сжать тонкие пальцы, но не делает ни одного движения. — Но, может, ты хочешь, чтобы я привезла тебе что-то? Я не стану просить тебя идти туда и… вспоминать. Или что-то вроде того. Мне… мне нужен только список. И места, где находится нужное.       — Мне ничего не нужно.              В дрогнувшем голосе чувствуется сталь. Что ж. Джойс знает, как звучат эмоционально принятые решения, не подлежащие обсуждению.              — Хорошо. Но… ты ведь не будешь против, если я съезжу туда, правда?              Эл не против. Даже если она не понимает, что именно Джойс хочет там найти, не станет возражать. Ей важно самой не переступать порог того дома, пока слишком живы воспоминания, пока утрата отца — свежая рана, на которую любая мелочь попадает болезненной солью, разъедая и не давая времени для полноценного выздоровления.              — Я не против, — говорит Эл и утыкается в тарелку.              Джойс рада, что она не смотрит ей в глаза. Потому что это невыносимо — делать вид, что всё в порядке.              Эл много плачет, спрятавшись в комнате Уилла, которую тот уступил, мало говорит и ещё меньше ест. Если бы могла, Джойс сжимала бы её пальцы крепче, чтобы без слов показать, что рядом. Вместо этого она переводит взгляд на молчаливого Джонатана.              Ей нужна машина. Ей нужен Джонатан. Она не уверена, что именно будет искать в доме, но спрашивает у Джонатана, когда тот сможет её отвезти.              Она не спрашивает, хочет ли Джонатан туда ехать.              Почему-то она уверена, что не должна спрашивать. Что Джонатан сможет отказать и без вопроса. Но старший сын молча смотрит на неё и Джойс замечает, как он плохо выглядит. Должно быть, из-за проблем со сном, их общей беды после недавних потрясений.              Джонатан говорит, что сможет вернуться после обеда.              Он больше не работает в редакции, в которой отсутствует большая часть коллектива: почти все сотрудники были заражены Истязателем разума и погибли в выдуманном пожаре. Никто не искал тела. Джойс видела груду расплавленного дурно пахнущего мяса на первом этаже молла — в этом никто никого никогда не смог бы опознать.              Может, Джойс и сама предпочла бы думать, что все погибли в пожаре, а не превратились в это. Но она знает. Знание тяжким грузом лежит на сердце, теснит другие не менее тяжелые знания, заставляет задумываться, способна ли она всё это выдержать в одиночку.              Это знание — не единственное не позволяющее ей спокойно спать по ночам.              К счастью, у неё есть дети.              Джонатан, заменивший Уиллу отца.              Уилл, оказавшийся достаточно эмпатичным и сильным, чтобы поддержать Эл.              И сама Эл.              Девочка, которую удочерил Хоппер. Беглянка из лаборатории, большую часть детства проведшая в нечеловеческих условиях. Обладавшая силой и потерявшая её.              Узнав о второй беременности — уже тогда не способной склеить разваливающуюся на глазах семью, — Джойс мечтала о девочке. Но родила Уилла — чувствительного, тихого ребёнка с художественным талантом, но всё-таки сына.              С помощью сложных решений и страшных катастроф Джойс обретает дочку. Девочку, уже трижды спасавшую её семью от жути из других измерений.              Джойс может считать себя счастливой.              Если бы не всё происходящее вокруг, Джойс и считала бы.              Если бы не то, что она сделала…              Джойс видит мёртвый взгляд Эл, тихого сверх обычно Уилла и осунувшегося Джонатана и понимает, что до счастья — долгие годы привыкания к новой жестокой реальности.              В её случае — долгие годы, возможно, целые десятилетия борьбы с мучительным чувством вины.              Если бы она могла, она защитила бы каждого из них от новой боли. Но она, увы, не всесильна. Она чувствует грёбанную боль сама и задыхается в городе, который кажется темницей.              Она забывает, что здесь случались и хорошие вещи; помнит только плохие. Память так избирательна и человечна, что Джойс и не пытается с нею бороться, мыслить критически, вернуться к рациональности, никогда не бывшей ей достаточно близкой.              По большому счету, она и расслабиться толком не может; искажённое горем лицо Эл возникает перед глазами, заставляя вновь и вновь переживать страшные секунды до поворота ключей в русской лаборатории…              Джойс заставляет себя не думать об этом, и прячется от Эл в собственной спальне.              Потерянная девочка, которая так тянется к ней, кажется живым напоминанием того, что пришлось сделать.              Джонатан приезжает после обеда, как и обещал.              Дверь в бывшую спальню Уилла приоткрыта на три дюйма, сам Уилл мается перед выключенным телевизором, пытаясь читать комикс, но не переворачивает ни одной страницы, пока Джойс наблюдает за ним.              Скоро должен приехать Майк. По крайней мере, он приезжает каждый день, и Джойс думает, что это к лучшему. Эл нужен Майк. Эл нужна вся помощь и поддержка мира.              Из-за закрытой двери в спальню Уилла не раздается ни звука. Там не горит свет, не играет музыка. Джойс не решается заглянуть — вдруг Эл заснула? Ночью она опять просыпалась от бесконечных кошмаров. Джойс не хотелось бы нарушать пусть и несколько часов дневного сна в таких обстоятельствах. Джойс не хотелось бы вновь сталкиваться с девочкой взглядом и внутренне вздрагивать от ужаса, содеянного собственными руками.              Перед тем, как выйти к Джонатану, Джойс медлит возле Уилла, уставившегося в одну точку, и это явно не облачко с репликами зеленого мутанта.              — Ты побудешь с ней? — спрашивает она тихо, кладя ладонь на макушку сына, и тот, вернувшись в реальность, вздрагивает.              Джойс не знает, о чём он думал; он выглядит страдающим и загнанным.              Уилл сосредоточенно кивает, невольно глядя на приоткрытую дверь в бывшую собственную комнату. Джойс ерошит его волосы в попытке приободрить, а сама думает, что, возможно, просит слишком многого — одежду, комнату, теперь ещё сострадания.              Всё, чего заслуживает маленькая супер-девочка, лишившаяся отца. И почему всё это должен дать её Уилл? Потому что она так виновата перед Эл, что не может дать ей ничего, кроме заботы собственных детей?              Однако Уилл отдает необходимое безропотно, не сопротивляясь. Он не капризничает по поводу вещей, сам перебирается в зал, не игнорирует Эл и её проблемы, хотя та, скорее, сама игнорирует всех и похожа на тень, молчаливо ходящую по укороченному маршруту: спальня — туалет — ванная — кухня — спальня.              В суматохе подготовки к похоронам, трауру и собственному горю, Джойс как-то не подумала узнать его мнение насчёт всего происходящего.              Насчёт Эл.              Она и сейчас не находит для этого времени, но не может не спросить. Иначе эта мысль будет жечь изнутри всю дорогу до хижины, не позволяя сосредоточиться ни на чём другом, цепляясь за непрозвучавший вопрос и генерируя неполученные ответы.              — Уилл… Если это слишком много, скажи мне, пожалуйста. Я… придумаю что-нибудь ещё, хорошо?       — О чем ты?              Сын, кажется, на самом деле не понимает, что она имеет в виду. Джонатан на улице сигналит; им пора ехать. Ей пора переступить порог маленького дома, сорвать чёртов пластырь, признать, что она собственными руками…              Джойс заставляет себя вернуться в настоящее.              Она не готова думать об этом прямо сейчас.              Не здесь.              — Возвращайся поскорее, — просит Уилл и сжимает её в объятиях.              Он уже выше и, кажется, не собирается останавливаться в росте. Он уже сильнее того мальчика, который пропал в другом измерении несколько лет назад. Возможно, он говорит о возвращении не только домой, и вовсе не имеет в виду, что будет ждать, что она снимет с него необходимость оставаться рядом с Эл.              Потому что она не снимет. Потому что ей невыносимо оставаться рядом с Эл.              Он не спрашивает открыто, почему она так отстранена, но, кажется, догадывается. О чём-то. Он всегда отличался сообразительностью и тактичностью.              — Ты так вырос.              Пожалуйста, только бы не заплакать. Только не сейчас; достаточно моря слёз, что уже выплакала Эл.              Уилл кивает, — не может же он отрицать очевидное! — и провожает её к двери, поддерживая присутствием. Джонатан стоит у машины и не торопит. Обменивается с братом понимающим взглядом и открывает для матери дверь.              — Я попросил Нэнси тоже приехать. Чтобы провести там меньше времени, понимаешь?              Повзрослевшие сыновья — её поддержка и опора. Лучшее, что она сделала в жизни, самое важное. Джойс кивает, моргая в попытке прогнать слёзы, и оборачивается на дом, чтобы увидеть стоящего на крыльце Уилла.              Ей всё ещё тяжело оставлять его. Одного. Или с Эл. Что-то подсказывает, что Эл — не тот человек, которого Уилл предпочел бы защищать и оберегать, хотя Джойс и догадывается, почему. Иногда замечает тоскливые взгляды, которые сын бросает на дверь, когда приходит Майк. Иногда он уходит из дома, хотя ни Майк, ни Эл не тревожат, проводя время наедине в его бывшей спальне.              И он, и Эл только дети. На их долю пришлось слишком много боли, и боль не собирается, очевидно, останавливаться, усиливаясь с каждой новой потерей.              Джойс садится в машину, пытаясь держаться, задирает нос чуть выше необходимого — вдруг в таком положении удастся сдержать подступающий к горлу плач?              Уилл стоит на пороге, Джойс наблюдает за ним, пока дом не скрывается за поворотом. Её сердце болит. Её младший сын вырос, а она заметила это только сейчас, но кажется маленьким брошенным ребёнком, когда смотрит так. Джойс продолжает чувствовать его взгляд на себе, на машине, вспоминает, как они с Джонатаном переговорили без слов.              Её прекрасные сыновья.              — Ты думаешь, он будет в порядке? — спрашивает Джойс тихо; слишком тихо, и Джонатан медлит перед ответом. Она готова повторить вопрос.       — Будет. Теперь, когда эта мерзость ушла…       — Она и раньше уходила. А теперь она забрала ещё и силы Эл. Ты ведь понимаешь, почему я хочу уехать? Это никогда не закончится. Кто-нибудь вернётся в этот город опять и попытается вновь вскрыть чёртову трещину между мирами, и тогда Уилл опять будет в опасности…       — Я понимаю.              Тихий, уставший голос. Без интонаций. Без жизни.              Джойс смотрит на старшего сына внимательно, но не видит настоящей поддержки. Не то чтобы он не был готов к утренней новости. Он наверняка видел, какие объявления она просматривает в газетах, слышал, что она ищет риелтора, который продаст их дом подороже, чтобы хоть как-то окупить расходы.              Джойс проделала долгий путь за эти несколько дней.              Она не хочет признаваться в том, что боялась озвучить решение вслух. Она не глупая, она знает, что разбивает их сердца тем, что увозит прочь, в другую незнакомую жизнь.              — Ты поступишь в любой калифорнийский колледж, — продолжает давить Джойс, но не уверена, на кого именно давит — на сына, не проявляющего никакого интереса к аргументам, или на себя, всё-таки неуверенную, что поступает правильно. — Уилла перестанут называть жуткими прозвищами, и Эл… Эл сможет ходить в школу. Так далеко от лаборатории её наверняка не станут искать.       — Она — супер-девочка, которая могла поднять фургон в воздух. Её всегда будут искать.              Он не добавляет, что однажды её найдут. И, когда это случится — не если, а именно когда, — расстояние от Хоукинса не будет иметь значения.              — И всё же, я уверена, что это решение — единственно правильное.              Джонатан не смотрит в её сторону, хотя знает, что должен посмотреть, или что-то сказать. Джойс замечает, как крепко он стискивает пальцами руль — те белеют от усилия. Но Джонатан молчит. Не пытается переубедить, не пытается показать, что есть другой выход, не такой кардинальный, но способный дать ей время, чтобы прийти в себя.              Джонатан молчит.              Джойс закрывает глаза и запрокидывает голову, пытаясь расслабиться. Болезненное ощущение, впервые посетившее за завтраком, не отпускает, усиливается.              — Это самое простое и самое правильное моё решение за последнее время, — повторяет Джойс с закрытыми глазами. — Я думала о переезде с тех пор, как… после Боба.       — Тогда почему ты пытаешься убедить в нём меня? Я ни слова не сказал против.       — Ты выглядишь так, как будто против. Ты даже звучишь так, как будто против. Все вы. Втроём. Почему вы не понимаете, что это решит большую часть проблем?              Наверное, несправедливо предъявлять претензии ему одному, ведь против переезда все, пусть даже и не высказываются вслух.              Джонатан сжимает руль крепче и пристально смотрит на дорогу, так, что у него краснеют глаза. Он редко спорит с ней, но сейчас Джойс готова многое отдать, чтобы он спорил чаще.              Это желание кажется странным. Её невозможно переубедить, ведь так? Она всё решила, сразу и бесповоротно, и сейчас пытается его разговорить… зачем? Пожалуй, она не знает ответа. Она не хочет знать. Она просто хочет, чтобы он сопротивлялся, убеждал её в том, что она ошибается.              — Как скажешь, — отвечает Джонатан, и ей вновь приходится закрыть глаза.              Она воспитала отличных сыновей. Сыновей, которые любят её настолько, что позволяют рушить что-то важное в их жизнях, полностью полагаясь на её выбор. На то, что решения, которые она принимает, необходимы для семьи.              Джойс знает, что принимала много неправильных решений прежде. Некоторые казались такими же простыми, как это.              Возможно, скажи ей Джонатан сейчас, что переезд не избавит от мук совести, от необходимости посещать могилу дорогого человека, умершего из-за выбора, который она сделала в критической ситуации, она бы поверила и всё отменила. Осталась бы в отравленном её неправильным выбором городе сходить с ума из-за тяжести бремени, которое на себя взвалила.              Но она ведь сильная, так? Она сильнее сыновей. Сильнее Эл. Она бы справилась, с их помощью и поддержкой, не рассказывая всех причин. Не рассказывая Эл всей правды о случившемся в лаборатории глубоко под землей.              Джойс хочется переубедить Джонатана. Одновременно, ей хочется, чтобы сын начал спорить, убеждать, что бегство — не вариант, что от себя не убежишь, что кошмары и чувство вины переедут с ней в Ленору, в Нью-Йорк или Вашингтон — куда угодно… Не важно, где она захочет спрятаться, она не спрячется от самой себя.              Но Джонатан не спорит. Никогда не спорит. Хороший старший сын, который верит в неё и её решения больше, чем в себя. Который подчиняется. Который считает её здравомыслящей и знающей верный путь, даже если тот идёт в разрез с его собственными представлениями о правильных и неправильных путях.              У Джойс остается только один довод. Открыть ему всю правду.              Она надеется, что не станет использовать его.              Она надеется, что сможет оставаться сильной — такой, какой он или Уилл, или Эл её видят.       

      …

             Когда через пару месяцев её дети прощаются с друзьями, Джойс впервые по-настоящему хочет всё вернуть на прежние места. Хочет передумать. Хочет отмотать время вспять — на утро того дня, когда она за завтраком сообщила, что они переезжают в солнечную Калифорнию.              Уилл рыдает в объятиях Лукаса, Джонатан сцеловывает слёзы со щек Нэнси, Эл буквально приклеивается к Майку, не отпуская, когда тот пытается отстраниться.              У Джойс разрывается сердце.              Её дети, доверяющие ей, идущие за ней безропотно, уверенные, что она ведёт их по единственному правильному пути, расстаются с прежней жизнью навсегда. Джойс гадает только об одном — кто из них первым скажет, что она ошиблась в этой слепой вере? Сейчас она ни в ком не находит достаточно злости на такие жестокие слова в свой адрес.              Но время стирает только любовь, оставляя неизменными злость.              Один из них точно скажет, как она не права.              Один из них обвинит её, что это простое правильное решение сломало всё.              В жизни Джойс есть и другое решение, всё сломавшее. Поэтому, когда она получит посылку с марками СССР и призрачную надежду на то, что Хоппер жив, она не будет взвешивать все «за» и «против».              Она попытается исправить решение, которое разрушает её изнутри.