(Не) простые (не) правильные решения

      Джонатан любит свою семью. Семья — всё, что у него есть.              Кроме фотографий.              Кроме Нэнси.              Дорога до хижины Хоппера кажется странной. Мама выпытывает хоть что-то насчёт переезда и выглядит так, будто прямо сейчас заплачет.              Джонатан может только догадываться, что происходит. Он может спросить прямо, может выслушать, может обнять её крепко-крепко. Его мама — самая сильная женщина из всех, кого он встречал в жизни (кроме, разве что Нэнси, но Нэнси ещё вначале пути и ей не сравниться с Джойс, уже прошедшей через многое). Его мама не привыкла быть слабой. Его маме иногда нужно быть слабой, чтобы не утратить что-то настоящее в себе.              Если бы только Джонатан мог дать ей шанс побыть слабой…              Но Джонатан не может.              Он давно не заблуждается на собственный счёт.              Он может играть в отличного сына, заботливого брата и идеального парня. Но его силы на исходе. Он чувствует, что ещё совсем немного, пару монстров из Изнанки или одна плохая новость, и он сорвётся. Зарыдает, как ребёнок, шмыгнёт в собственную спальню под одеяло с мыслью не выходить к людям больше никогда.              А пока Джонатан удивляется, как легко обманывает всех вокруг: он — отличный сын, брат и парень.              Как это получилось? Как он смог играть эти непосильные роли так долго?              Джонатан всегда был фриком. Необщительным, забитым, странным Байерсом, который находил утешение в фотографии, громкой музыке, наблюдении за людьми и какой-никакой поддержке ещё более чувствительного младшего брата. Это было несложно, пока Уилл оставался ребёнком. Джонатан никого не бил из тех, кто того обижал; он ставил крутую музыку, когда ругались родители, убеждал Уилла, что круто быть фриком и позволял отцу бить себя вместо брата.              Когда мама всё-таки подала на развод, выкинула вещи Лонни за дверь и забаррикадировалась в доме с детьми и ружьём, Джонатан не мог сдержать восторга. У него крутая мама. Но он привык, что перед гневом отца она сдаёт. Позволяет тому делать многое, чего не должен делать муж и отец.              Речь не только об алкоголе. Алкоголь, скорее, являлся лакмусовой бумажкой для всего плохого, что в Лонни скрывалось. Пара рюмок, и он клеил чужих женщин в баре, дрался с их мужьями и приятелями, чаще всего проигрывая, и возвращался домой, побитый и униженный, чтобы восстановить справедливость, издеваясь над женой и детьми.              Джонатан рад, что это не коснулось Уилла.              Почти не коснулось, впрочем. Ведь младший брат наслушался сполна словесных унижений. Как только не называл его отец! Джонатан долгие годы не мог понять, как чёртов алкоголик нащупал действительно слабые места в ребёнке, который ещё не задумывался о романтике и об отношениях! В пылу ярости он, опустившийся вконец, клеймил Уилла «педиком» и «квиром».              Старший сын для Лонни оставался «слабаком» и «неженкой», но никогда — «феей».              Что-то в пропитых мозгах подсказывало правильную расстановку приоритетов.              Джонатан ненавидел его за это; сильнее даже, чем за неудачные уроки стрельбы и избиения в порядке показать, кто здесь главный. Ничего серьёзного, на самом деле: затрещины, тычки и оплеухи. Джонатану не приходилось прятать синяки после воспитательных процессов: Лонни оказывался хитрее, чем можно было подумать, глядя в его крысиное пропитое лицо.              Джойс не знала о происходящем. Вечная нехватка денег, долги мужа, несколько работ и частые смены в магазине. Он не хотел, чтобы к этому добавились и его синяки. Он надеялся, что однажды найдет в себе силы, чтобы ответить отцу достойным ударом.              Силы нашлись, когда пропал Уилл. Джонатан не позволил отцу тряхнуть его по-привычке и первым толкнул в стену. Он был моложе и не таким слабаком, как предполагал; или, может, постаревший отец, употреблявший слишком много алкоголя и не ожидающий от обычно покорного сына злости, просто растерялся и позволил почувствовать вкус превосходства?              Возможно, именно в этот момент мимолётной победы Джонатан и обманулся: он ещё чего-то стоит. Он может сопротивляться отцу. Он может покорить самую красивую девушку в школе. Он может защитить собственного брата от монстров всех размеров и форм. Он может вытащить из-под чужой кожи изнаночную тварь с помощью ножа и усилия…              Но правда в том, что Джонатан не мог.              Его заблуждение на собственный счёт работало только в краткосрочной перспективе. Он и так продержался больше, чем ожидал: целых пару лет. Слабость, заложенная природой, плохим воспитанием или собственной глупостью, прорывалась наружу всё чаще.              Когда Джойс сообщила об отъезде, он уже не нашёл в себе сил сопротивляться.              Возможно, мать хотела, чтобы он возразил, попытался её переубедить, предложил переехать в другой дом — в нынешнем она явно задыхалась.              Джонатан не мог сделать ничего из перечисленного.              Даже возможное расставание с Нэнси не придало сил. Может, именно это расставание, как отличный предлог — стечение обстоятельств — его и привлекало. Играть перед Нэнси парня, который круче и правильнее Короля Стива, становилось невозможным. Джонатан давным-давно Стиву проиграл и ждал момента, когда сама Нэнси заметит подмену.              Переезд и расстояние решили бы эту проблему, на самом деле.              Джонатан не верил в отношения на расстоянии. Вряд ли в них верила Нэнси. Не то, чтобы она сразу бросилась бы изменять, едва он пересек границу штата, но… рядом оставался Стив. Друг семьи. Борец с демодогами. Друг её младшего брата. Человек, из крутого парня превратившийся в поддержку, опору и хорошую няньку для неугомонных подростков.              Джонатан не ненавидел Стива за то, что не мог стать таким, как Стив.              Не мог Джонатан эволюционировать из инфузории-туфельки в высшее млекопитающее. А Стив захотел и эволюционировал.              Джонатан тоже хотел.              Нихрена не получалось.              Рано или поздно Нэнси почувствовала бы подлог. В конце концов, она оставалась умной, неугомонной, храброй женщиной, совсем как его мама. Рядом с нею должен оказаться кто-то другой, лучше, умнее и сильнее Джонатана. Стив, хотя он и не отличался умом, брал харизмой и смелостью: въехать на машине в другую машину, чтобы защитить Нэнси — это ещё нужно уметь!              Стив умел.              Джонатан делал вид, что умеет.              В хижине Хоппера Джонатан теряется уже на пороге. Вспоминает долгий страшный вечер, щупальца, вылезающие из стен, зубастую пасть, пробивающую крышу, запах разложения и крики Эл, сначала справляющейся, а потом сдающейся монстру.              — Посмотри, может, ты найдешь что-то важное?              Мама говорит шёпотом. Будто они находятся в святилище.              Джонатан понятия не имеет, что она считает важным и просто ходит по комнатам, проверяя, всё ли на месте. Как будто он знает, где чему место.              В комнатах, не пострадавших от монстра, теплится жизнь. Раскрытые комиксы в комнате Эл. Гора немытой посуды в раковине на кухне. Грязные полотенца, зубные щётки жильцов в ванной.              Эл не нужны ни комиксы, ни полотенца, ни щётка.              Она сама сказала, что ей ничего отсюда не нужно. Здесь всё должно остаться на тех местах, на каких находилось, пока Хоппер был жив. Джонатан понимает это желание, даже разделяет. Но он не спорит, потому что мама хочет забрать отсюда что-то важное. Она имеет право: за последние годы Хоппер стал для неё тем, кем не смог стать Джонатан. Опорой и поддержкой, надёжным плечом.              Не то чтобы он не пытался.              После ухода Лонни стало проще, конечно.              Уилл перестал вздрагивать от громких голосов, начал приводить друзей, чаще всего Майка, но иногда и остальных. Джонатану нравилось, как брат меняется в компании близких людей: перестаёт быть тихим и забитым, весело смеётся, не боясь заслужить гневный взгляд отца и несколько обидных комментариев.              Но мама выбивалась из сил, беря слишком много смен. Нужно было платить за дом, рассчитываться за долги Лонни, покупать одежду и еду. Джонатан нашёл одну подработку, другую. Пришлось даже обмануть работодателя из-за возраста: за ночные смены платили больше, но Джонатан не имел права их брать, потому что был несовершеннолетним.              Поддельные документы пришлись как никогда кстати. Парень, продававший их, подмигивал, шутя насчёт баров и ночных клубов, для которых документы покупались чаще всего. Джонатан не смеялся. Помощь маме казалась важнее развлечений.              К тому же, у Джонатана не было друзей.              Работа, забота о младшем брате, обстановка в семье и склад характера играли в этом роль, но не оправдывали Джонатана в собственных глазах. Он уговаривал себя, что ему хватает.              Семья, дом и возможность помогать маме, сильной, но всё-таки уязвимой женщине, тянуть на себе тяжёлую ношу. Легитимная возможность считаться не совсем пропащим человеком, где-то между отцом и инвалидом.              В хижине Джима тихо.              Не то чтобы Джонатану есть, с чем сравнивать, но обстановка дома, лишившегося хозяина, с пробитыми стенами и проломленной крышей, всё же немного нервирует. К тому же, у Джонатана свежи воспоминания. О том, как кричала Эл. О том, как чудовище чуть не забрало её — и частично умудрилось остаться в ней мерзкой тварью, прямо под кожей.              Руки потеют.              Вспоминать о скользкой мерзости тяжело, но Джонатан не может забыть. Он точно знал, что делать; надрез и извлечение инородного тела. Его не остановил вид крови, хотя прежде к горлу бы наверняка подкатила тошнота. Его не остановило и то, что инородное тело, очевидно, обладало разумом и перемещалось между тканями и мышцами, ускользая от пальцев, причиняя Эл невыносимую боль.              Но Джонатан вспоминает больше собственный азарт — он хотел во что бы то ни стало достать это. Он не думал о крови, о разрезе, о том, что ловит тварь внутри Эл без анестезии… он думал о том, что может действовать быстро и слаженно; может исполнить в жизнь непростое решение, пока все вокруг растеряны и не знают, что делать.              Хорошо, что его остановили.              Хорошо, что Эл ещё могла вышвырнуть эту инородную тварь с помощью силы.              После того, как всё закончилось, Джонатан минут тридцать пытался отмыть с рук кровь. Которой давно не было: он выбросил испачканные перчатки, кожа оставалась чистой.              Этого было недостаточно.              Он опять не справился. В очередной долбанный раз потерпел поражение. Оставил на память Эл шрам — уродливый и кажущийся огромным.              Он пытался извиниться, но у Эл, уничтоженной смертью Хоппера, к Джонатану не находилось ни единой претензии. Чувство вины, вспыхивающее каждый раз при виде повязки на ноге Эл, а после заживающей раны, никуда не девалось.              Джонатан чувствовал себя бесполезным. Будто всё, к чему он прикасался даже с лучшими намерениями, уродовало и ломало всё и его самого.              Мысль поделиться переживаниями с кем-нибудь иногда возникала, но растворялась в череде будничных дней — похороны, траур, встречи с Нэнси, не готовой думать о том, чего, на самом деле, не натворил Джонатан, а теперь идея мамы уехать из Хоукинса, появившаяся ещё после смерти Боба, но теперь обретшая контуры…              Это никогда не закончится, так? Джонатан теряет контроль.              Поэтому он медленно ходит по тихим комнатам, не понимая, что вообще здесь делает. Прислушивается к шуму ветра: из-за дыр в стенах и крыше тот свободно гуляет по помещениям.              Интересно, что случится с хижиной. Она разрушится? Станет жилищем какого-нибудь бродяги? Здесь будут пить подростки, сбегающие из дома в типо привлекательную взрослую жизнь?              Джонатан вовсе не хочет прислушиваться. Но он думает, что скоро должна приехать Нэнси. Что его раздражает сквозняк. Что ветер шевелит шторы, а в разбитые окна попадает солнце. И оно уже садится. Разве Нэнси не должна была уже приехать?              Мысли не отвлекают от всхлипа. Джонатан останавливается и прислушивается, уверенный, что ему не показалось, но ещё тешущий себя слабой надеждой.              Всхлип повторяется вновь.              Джойс утыкается лицом в подушку на постели Хоппера. И рыдает. Звуки заглушаются, но недостаточно.              — Мама?..              Он застывает в проёме двери, не решаясь зайти.              Мама — сильная слабая женщина, она плачет по человеку, который погиб, а он не знает, что может сделать. Не знает, чем помочь. Он уверен только в том, что он — бесполезен даже тогда, когда хотя бы знает, что делать.              Сейчас он просто стоит в дверях.              Джойс продолжает плакать, полусидя на чужой постели.              Джонатан садится рядом. Кладёт руку на плечо матери и чуть сжимает.              Она не плакала на кладбище, просто смотрела на пустой гроб мёртвыми глазами, сжимала крепко-крепко руки. Она обнимала Эл, но так, будто та была слишком горячей и обжигала.              Эл и Джонатана обжигала — тем, что хромала, тем, что прикасалась к оставленному им разрезу на собственной ноге. Рана, глубокая и болезненная, тревожила, хотя и заживала. Этого было недостаточно, чтобы забыть о её существовании. Чтобы стереть всё, что с раной оставалось связано в его голове. Эл, конечно, было тяжелее — физическая боль мучила её постоянно. Джонатану снились кошмары (он погружает в разрез пальцы и пытается поймать там что-то ускользающее; его руки в крови) и по позвоночнику вниз проходил пот.              Ничего особенного.              Просто незабываемое чувство вины.              — Мам?..              Джойс всхлипывает ещё раз и сильнее цепляется за наброшенное на кровать покрывало. Хоппер не слишком-то заботился о чистоте и уюте, и постель застилал не всегда. Последним утром он только накинул покрывало.              Вряд ли он думал, что оно окажется последним.              — Мы можем вернуться сюда позже, — предлагает Джонатан, гладя маму по трясущемуся плечу. — Вещи никуда не денутся.       — Н-нет. Я не захочу больше. Я хочу сорвать чёртов пластырь…              Он понимает. Правда, понимает.              Он любил Хоппера. Шериф был чем-то вроде отца, хотя и не занимался воспитанием, иногда просто давал совет, или ёрничал над тем, как Джонатан влез в драку, когда в багажнике его машины находился комплект для охоты за снежным человеком…              — Я любил его тоже, — говорит Джонатан. — И, если слёзы помогут, ты можешь поплакать ещё. Мы никуда не спешим.              Он всё ещё думает, что должна приехать Нэнси. Хотя та, очевидно, уже не приедет: слишком поздно, он договаривался с ней на послеобеденное время. Может, что-то случилось. Может, ему начать волноваться? Нэнси могла попасть в аварию по дороге сюда…              Но мама начинает говорить между всхлипами, едва слышно.              — Я убила его. Я убила его там, в лаборатории. Д-дастин кричал, чтобы мы закрывали врата. Но Джим, он… он был там, слишком близко. Я знала, что случится. Я знала, что он должен уйти до того, как я поверну рычаг… Но я повернула рычаг.              Она шепчет так тихо, что можно не разобрать слов.              Джонатан хочет не разбирать.              Пусть слова сольются в одно неразборчивое предложение. Ей станет легче, она будет думать, что призналась, что поделилась тем, что сделала. А Джонатан не будет знать, что именно произошло. Не будет наблюдать за тем, как Джойс сосредотачивается на Эл через остальных — через Уилла, через Майка, избегая обнимать Эл самой и даже смотреть ей в глаза.              Погрязший в собственном чувстве вины Джонатан не осознавал, что и мама ведёт себя странно по отношению к Эл. Что девочка проводит много времени в бывшей комнате Уилла в одиночестве, потому что прежде Джойс мягко отвергла попытки разделить общую боль, сославшись на дела, на подготовку к похоронам, на долгие мучительные разговоры с доктором Оуэнсом, которому необходимо разобраться в произошедшем хотя бы по словам очевидцев, потому что он опять всё удачно пропустил…              — Я повернула рычаг, — повторяет Джойс уже громче, увереннее, как будто набралась сил, чтобы обвинить саму себя в убийстве. — Он смотрел на меня, Джонатан. Он знал, что я поверну рыгач. Знал, что я убью его. И он… он кивнул мне. И я… я закрыла глаза. И повернула этот рычаг. Я убила…       — Нет, — останавливает её Джонатан, наклоняясь ниже, стискивая плечо сильнее, до синяков. — Это был тяжелый выбор. Но ты… ты спасла Эл. Ты спасла остальных. И… он знал, что ты не сделала бы этого, если бы… если бы можно было по-другому. Знай он, что Эл в опасности, он и сам бы так сделал. Это…              Джонатан пытается сказать, что это не убийство. Пытается повторить вслух её же слова, «что он разрешил». Но язык не подчиняется. Тело наливается тяжестью, а в голове — белый шум, от которого по венам несётся разбавленное болью отчаяние.              — Я убила его. Я выбрала его смерть. И… я бы выбрала её опять. А он опять бы позволил.              Мертвенный шепот срывается с губ и Джонатан впервые чувствует чистую злость внутри себя. Он хочет встряхнуть маленькую хрупкую женщину, которой остаётся мать. Причинить ей боль, вернуть хоть часть здравого смысла. Ударить по щекам, чтобы пришла в себя.              Вместо этого он садится перед ней на корточки, обхватывает руками мокрые от слез щёки и говорит так уверенно, как только может:              — Если бы он мог сделать это вместо тебя, он был сделал. Он бы повернул рычаг, мама. Он бы выбрал Эл. Чтобы Эл жила. Чтобы ты жила. Чтобы ты не чувствовала… этого.              Джойс с больши́м трудом фокусируется на сыне.              — Разве мне должно стать легче? Я убила его собственными руками.       — Не сделай ты этого, ты могла бы потерять и его, и Эл.              Дверь в хижину распахивается, голос Нэнси, запыхавшийся и немного испуганный спрашивает, есть ли кто здесь. Джонатан ещё сжимает лицо матери в ладонях и кричит, что они в комнате Хоппера.              — Машина сломалась, — неловко оправдывается Нэнси. И замирает, видя заплаканную Джойс. — Здравствуйте, — говорит она, сбившись, окончательно растеряв уверенный репортерский вид, и мнёт рукава кофты. — Я… я не хотела мешать.       — Ты не помешала, — убеждает Джойс и садится на кровати, убирая руки Джонатана и улыбаясь ему (одновременно и горько, и ободряюще). — Я немного расклеилась. Спасибо, что приехала, Нэнси.              Джонатан смотрит на заплаканную подушку. Его пальцы колет — уже не кровь Эл, а слёзы матери. Он тоже благодарен Нэнси. За то, что всё-таки приехала. За то, что с ней ничего не случилось по дороге. За то, что она еще не раскусила его слабую натуру.              Благодарность попахивает разочарованием. Разве Нэнси не видит людей насквозь? Разве Нэнси не самая умная девушка, кроме матери, с которой он знаком? Так почему же Нэнси не видит, кого из себя представляет её парень?              Собравшись с силами, Джойс говорит, что именно хочет собрать из вещей; и это, скорее, приятные сердцу мелочи, а не сборы, для которых нужно было звать на помощь Нэнси. Но Нэнси не выглядит разочарованной, льнет к Джонатану, спрашивает, всё ли в порядке, целует в щёку, сжимает пальцы и смотрит обеспокоенно.              Нэнси без слов говорит «я здесь, я с тобой, я рядом, я поддержу». Как когда-то в этой же хижине, когда из тощего тела Уилла они втроем пытались изгнать монстра. Джонатан плакал, как ребёнок, сжимая её в объятиях до боли. Уже тогда он показывал собственную слабость. Он не мог смотреть, как мучается младший брат, как мама, одержимая ненавистью к существу, виновному в смерти Боба, пересекает одну границу здравого смысла за другой.              Это был второй раз, когда Джонатан думал, что она сошла с ума.              Второй раз, когда из них двоих она оказалась права и проявила силу, которой он сам не обладал.              Как после двух примеров он может сомневаться в правильности её решений?              Она нажала рычаг, убила Хоппера и спасла Эл. Она хочет переехать из города, который её душит. Она сделает то, на что ему не хватит характера.              Нэнси рассказывает, что подвезла Майка к их дому, передала в надёжные руки Эл и Уилла, а потом доехала до поворота, когда машина заглохла. Нэнси пытается его отвлечь. Нэнси знает, что его нужно отвлечь и делает для этого всё.              В Нэнси тоже столько силы, сколько в Джонатане никогда не найдется.              Нэнси нужен кто-то другой. Кто-то более подходящий. Способный защитить. Не Джонатан, силы которого на исходе, а плохие новости лишь подтачивают и так с трудом стоящую конструкцию…              Джонатан думает об этом машинально, автоматически выполняя конкретные поручения матери. Джойс, признавшаяся в страшном и получившая какую-никакую поддержку, выглядит лучше, чем в последние несколько дней.              Джонатан знает, что она не хотела перекладывать часть ответственности на него.              Как и знает, что этой новости достаточно, чтобы сбить его с ног, и удивляется тому, что способен стоять.              Джойс не отказывается от решения переехать в далёкую Ленору.              Макс расписывает прелести Калифорнии в ярких красках; Джонатан слышит её слова краем уха, но очень хочет верить. Макс не выглядит такой яркой, как до случившегося в молле. Длинные рыжие волосы убраны в косу, и, хотя девочка улыбается, помогая Эл с коробками, улыбки выходят натянутыми и вымученными.              Макс лишилась брата.              Каждый из них чего-то лишился.              Надежда должна расцветать в его груди, когда дети поют отвратительно позитивную песню, из-за которой рация буквально плавилась в руках в ту странную ночь. Уилл рыдает в машине, отвернувшись к окну, когда они трогаются с места, и надежда, шипя, растворяется в этих рыданиях.              Джонатану физически больно находиться рядом с братом, теряющим друзей, оставляющим Майка, с которым толком и не попрощался, вцепившись в не менее расстроенного отъездом Лукаса.              Джонатан цепляется за Нэнси, но держит Уилла в поле зрения. Нэнси, живая, тёплая, сильная Нэнси, уже кажется прошлым, прекрасным и далёким, обманчиво похожим на мираж и хорошее сновидение. Джонатану пора просыпаться.              Поддерживать брата, выглядящего так, будто ему тяжело дышать. Осторожно расспрашивать его, что происходит, как Уилл действительно относится к переезду, к Эл, поговорить с ним, впервые за долгое время, позволить выговориться, выслушать…              В машине Джонатан принимает решение пока оставить его в покое.              У них будет время всё обсудить. Они сделают это, едва боль расставания утихнет, а новая увлекательная жизнь станет занимать мысли.              …              Когда новый друг, Аргайл, после мучительной смены в пиццерии предлагает немного расслабиться и протягивает косячок, Джонатан думает, что это — простое правильное решение, к которому он давно готов.              После первой же затяжки становится легче.              После второй — резкий в контурах ад с чувством вины, отчаянием и осознанием собственной слабости, превращается в сладостный туман.