(Не) простые (не) правильные решения

      Мама или брат наверняка уверены, что всё начинается с одежды.              Уиллу перестают нравиться вещи, которые когда-то носил Джонатан — огромные, растянутые, с названиями групп, большей частью тёмных цветов; вытянутые джинсы, свободные или прямые, к которым непременно нужны ремни и которые на Уилле висят, как на манекене.              Он ничего не имеет против стиля Джонатана, правда. Тот относится к одежде проще, как к расходному материалу, по утрам хватает чистое и не самое мятое из имеющегося, натягивает в спешке, потому что часто опаздывает. Ему плевать, по большому счёту, какого цвета футболка и подходит ли по стилю к джинсам и обуви.              Это нормально. Это правильно.              Уилла это бесит.              Прошло то время, когда он беспрекословно носил всё, не чувствуя себя огородным пугалом или вроде того. Еще в Хоукинсе он начал настаивать, что будет выбирать вещи сам. Денег по-прежнему не было: Джонатан подрабатывал в редакции, но в разорённом из-за молла магазинчике мамы стали задерживать зарплату и всё стало даже хуже, чем прежде.              Уилл мог сжать зубы и потерпеть.              Уилл не стал.              Мама давала карманные деньги, которые прежде он оставлял в Аркаде. Теперь они не ходили играть в автоматы, или делали это гораздо реже, комиксы он брал у Дастина, Лукаса или Майка. Когда Стив устроился работать в молл, они шантажом и подкупом заставили его пускать их в служебные помещения, чтобы бесплатно ходить на сеансы кино.              Всё складывалось как нельзя лучше, и у Уилла, немного смущённого собственной потребностью в нормальных вещах, получалось экономить.              Пока Майк отсиживался в хижине Хоппера с Эл, Уилл часто гулял с Лукасом и Макс в молле.              В первый раз это вышло случайно: Майк просто не пришёл, хотя они прождали лишние десять минут. Уилл не скрывал огорчения, чувствовал внутри острую спицу, прошивающую насквозь в области рёбер, попытался улизнуть, оставить ребят в одиночестве — всё-таки они были парой и Уилл чувствовал себя лишним. Но Лукас всегда каким-то образом предугадывал такие порывы; друга отвёл в сторону, уговорив остаться.              Потому что Макс — классная. Потому что Уилл — его друг. Им нужно отлично провести время.              Лукас не обманул, разумеется.              Сперва Уилл всё же чувствовал себя третьим лишним: они не пошли в кино, чтобы избежать неловкости, если рядом не будет сразу трёх мест, а просто ходили по магазинам. И Макс классная, Уилл и прежде это знал. А Лукас — отличный друг.              Они обсуждали комиксы, просмотренные раньше фильмы, потому что Майк обычно спешил после кино уйти от «сладкой парочки» и увести от них же Уилла. Мнение Макс о фильмах и героях отличалось от мнения Уилла, и даже Лукаса. В какой-то момент они чуть было не подрались, обсуждая поворот, который Макс считала наиглупейшим, но в результате просто классно провели время, даже лучше, чем с Майком, который на каждое слово Макс недовольно фыркал и закатывал глаза, отвлекая внимание Уилла и капризничая, как маленький ребенок.              Его не хватало, конечно; но не так сильно, как Уилл ожидал.              Поэтому они стали гулять вместе чаще.              Именно с Макс Уилл забрёл в магазин одежды. Лукас свалил пораньше, в туалет, и пытался забрать с собой Уилла, сигналя глазами, что Макс и шмотки — то, чего нужно избегать.              Уиллу так не показалось. Лукас, наверное, был немного в шоке, когда обнаружил друга и девушку там же, возле шмоток, обсуждающих, как будет смотреться та или иная вещь.              Позже Макс предложила Уиллу пройтись по магазинам вдвоем, без лишнего груза в лице Лукаса, который взвыл от скуки уже на второй вешалке.              Макс сдержала обещание. Уже после того, как произошла трагедия в молле, и одежду они выбирали в маленьком магазинчике на углу главной улицы.              Под её чутким (и немного жестким) руководством Уилл купил первые брюки на сэкономленные деньги.              К брюкам, светло-бежевым, чуть более обтягивающим, чем те, которые он носил обычно, Макс подарила коричневый ремень. Потому что не увидит его на день рождение в марте, а этот ремень — то, что нужно. Уилл пытался сопротивляться и спорить, но это же Макс! С ней бесполезно спорить.              К тому же в тот день, в магазине, устав от бесконечных примерок и уговоров, что Уиллу идёт, а ей самой не нужны новые вещи, она впервые за долгое время начала улыбаться. Не так ярко, как прежде, но это уже дорогого стоило. Уиллу нравилось, как она теперь убирает волосы в косу, но перед ним была уже не та Макс, которая хохотала на весь молл, потому что Лукас заснул на диване возле примерочной.              Уилл надеялся, что она будет в порядке. Особенно, когда сможет поговорить. О произошедшем. О Билли. Угощая её мороженым, купленным в супермаркете, а не у Стива, Уилл предложил поговорить, обещал молчать, если это необходимо, но Макс упрямо поджала губы и покачала головой.              Наверное, это было слишком рано, слишком больно.              Макс оставалась благодарна за предложение, но вряд ли так, как он ей за помощь. За брюки, которые он стеснялся надевать до самого отъезда, потому что не привык к облегающим вещам, настолько не похожим на прежние. И, ведь казалось бы, какая-то тряпка! Хорошо, что отец уже не жил с ними: узнай он, сколько времени тратит Уилл, примеряя втихую обновку, когда Джонатана нет дома, обязательно бы стал издеваться больше и чаще.              В Леноре, тёплой, незнакомой, но приятно пахнущей Леноре, эта часть характера Уилла стала совсем невыносимой.              Он обращал внимание на то, как одеваются одноклассники, различал стили, понимал, что пошло бы ему, что он сам хотел бы носить. Эл, предпочитавшая немодные вещи, не испытывала никаких стеснений — выряжалась в странного вида платья, под босоножки выбирала плотные гольфы, на футболки набрасывала клетчатые рубашки. Эл казалась очаровательной, но для себя Уилл хотел другого.              Учитель рисования, рассмотревший в нём потенциал, пригласил его занять место ассистента в вечерней школе. Пару часов два раза в неделю за небольшую, даже весьма скромную, оплату. Уилл согласился, не думая, потому что ему позволяли оставаться на уроках наравне с другими учениками, а после убирать рабочие места, протирать столы, закрывать класс на ключ. У Уилла появилась возможность наблюдать; он знал, что талантлив, но ему не хватало уверенной руки наставника. Теперь, помимо уроков, у него появилась собственная подработка.              Помимо этого, в Леноре иначе относились и к вещам.              Рядом с Уиллом больше не было Макс.              Они обменивались пухленькими письмами, иногда созванивались по телефону, и Уилл рассказывал ей, что так и не смог заставить себя зайти в отдел мужской одежды в местном торговом центре. Макс смеялась, но не обидно, предлагала в следующий раз взять Эл, которую научит сделать так, чтобы Уилл не только зашёл, но и обязательно примерил что-нибудь… Эл стояла рядом и кивала, в глазах её плескался бешеный восторг перед предстоящим приключением.              Мама или брат наверняка уверены, что всё начинается с одежды.              Для Уилла одежда — это только видимый, внешний слой. Всё чужое, глубоко спрятанное, облетает с него, как лишняя шелуха. Он учится принимать себя со странностями, которые не укладываются даже в картину мира Джонатана. Уиллу всё ещё нравится громкая странная музыка, но ему нравится и многое другое, вроде сочетаний цветов и запахов туалетной воды. Ему нравится, как по-новому выглядит его меняющееся тело, и что одежда, в которую он прятался долгое время, внушает отвращение не потому, что её когда-то носил Джонатан, а потому, что она мешает, как чужая, неподходящая Уиллу кожа.              Он покупает вещи в магазинах по большим скидкам во время распродаж.              Он терпеливо подбирает цвета и фасоны, и уже в собственной комнате часами крутится перед зеркалом, чтобы убедиться: всё выглядит именно так, как Уилл задумывал в самом начале.              Эл, сначала взявшаяся с энтузиазмом за возможность ходить с Уиллом по магазинам, вскоре теряет всякий интерес, ведь брат слишком много времени тратит, примеряя весь ассортимент! Хотя результат усилий она видит первой; у неё так ярко светятся от восторга глаза, что Уилл тушуется и хочет спрятаться в примерочной кабинке.              Но Уилл не прячется.              Больше — нет.              С чего бы всё не началось, то, что видят окружающие — уже последствия.              Уилл ломается внутри так часто, как не снилось близким.              Уилл хочет разорвать собственную кожу, чтобы разобраться, что так жалобно скребётся и ноет за рёбрами, когда Эл получает письма от Майка, а Уилл — нет.              Уилл проводит ночи без сна, ворочаясь в постели, прокручивая раз за разом уже потускневшие воспоминания о Хоукинсе и Майке, которые всплывают в голове чаще всего.              Разговоры с мамой всплывают в памяти тоже.              Он наблюдает за рассеянным, мечтательно улыбающимся Джонатаном, всё ещё находящимся так близко, но одновременно разделённым целой вселенной — будто все взаимно влюблённые переселяются на другую планету.              Уилл обещает маме не влюбляться.              Уилл одержим этой идеей: он вспоминает лица девочек, которых считает красивыми, представляет, что берет их за руки, касается их кожи пальцами, губами мажет по губам. К горлу подкатывает тошнота вместе с вопросами: что с ним не так? Почему он не хочет? Почему ему становится противно от одного представления невинных объятий?              Эти вопросы он начал задавать себе и раньше. Ещё при просмотре фильмов, когда на жарких поцелуях красивых героинь с красивыми героями, в друзьях отзывался бурный интерес, он чувствовал что-то похожее на отвращение.              Уилл с удовольствием бы обманывался и дальше на счёт своего долгого взросления. Изнанка с монстрами забрала у него годы жизни, хотя фактически вывела из строя на недели, но он хуже остальных рос и медленнее остальных взрослел.              Обманываться не получалось.              Он не считал девчонок отвратительными, но любовался движениями Патрика Суэйзи, краснел, если на экране обнажался мужчина… женские тела не вызывали подобных реакций. Уилл ценил плавность линий, гармоничность форм, но не испытывал никакого желания прикасаться к женской груди и не жаждал узнать, что скрывают короткие юбки.              К тому же Уилл странно волновался только когда Майк оказывался рядом.              Запах друга казался лучшим, узнавался и притягивал, кожа Майка так и манила провести по ней кончиками пальцев; Уилл пялился на губы Майка, сначала не подозревая, что это хоть в какой-то мере странно.              Потом Лукас обрисовал чувства, которые вызывает в нём Макс, как раз после одной из их прогулок в молле втроём, после которой Макс забирал злой, как чёрт, Билли, ещё живой на тот момент Билли. В тот день Уилл начал догадываться, что именно с ним не так.              О геях много говорили. Как о чудовищах, о больных, искалеченных людях, которым нужно, в лучшем случае, сочувствовать, но лучше — презирать и ненавидеть; от которых лучше держаться подальше. Отец сделал правильно, когда ушел из семьи: выходит, от Уилла ему следовало держаться подальше.              Прежде Уилл думал, что он — грязный, потому что на нём клейма Изнанки. Теперь грязь приобрела другие формы и ощущения. Уилла называли «феей» и «квиром» задолго до того, как он узнал, что подозрения обидчиков верны.              Лучше было сдаться.              Спрятаться.              Смириться с тем, что он — сломанный и неправильный мальчик.              Что он никогда не будет счастлив, ни в ком не найдет поддержки, ни с кем не разделит взаимности.              Лучше было носить тёмные вещи Джонатана, висящие на костлявой фигуре, как на вешалке, низко опускать голову при виде красивых парней и мужчин, от которых трепетало что-то глубоко внутри, держаться подальше от Майка, не смотреть на него, не вдыхать его.              Уилл всегда хорошо прятался.              Он смог бы прятаться и от собственных грязных желаний, когда в редкие моменты самоудовлетворения думал вовсе не о длинных волосах и мягких грудях, а о нескладных фигурах, острых коленках, длинных пальцах Майка и жёстких волосах, похожих на воронье гнездо…              Майк забывал о назначенных встречах, отключал рацию, не проводил время с Партией, потому что постоянно зависал с Эл. У Майка после долгих встреч были мечтательные глаза и обветренные губы, Лукас не мог перестать смеяться над ним, не мог пародировать их с Эл длящиеся вечность свидания.              Шутки Лукаса оставались забавными, Уилл ценил редкие моменты, когда боль, сжимающая внутренности холодной рукой, выходила наружу со смешками.              От этого чувства — потребности взаимного желания обладать — буквально не находилось спасения.              Даже во снах.              Даже в темноте кинотеатров, когда Майк сидел близко-близко, касался локтями локтей, задевал длинными ногами ноги, а, иногда, комментируя что-то на экране, наклонялся низко-низко к Уиллу, опалял горячим дыханием мочку уха, заставляя тело гореть и плавиться.              Рано или поздно Уиллу пришлось бы принять правду: он не был таким, как Майк, как Лукас или Дастин. Ему нравилась Макс, ему нравилась даже Эл, с которой он почти не общался, потому что Майк защищал свою девушку от любых коммуникаций, будто боялся, что огромный, полный других людей мир совратит её или заманит обратно в Изнанку.              То, как Уиллу нравились девушки, ни в какое сравнение не шло с тем, как ему нравились парни.              Сначала он признал это.              Затем, с трудом, с кошмарами, с желаниями спрятаться в мрачных рисунках, свернуться клубочком под одеялом и умереть, принял.              А уже потом начал менять гардероб, показывая окружающему миру, что прятаться — больше не его выбор.              Когда Эл рассказала, что Майк приедет на целые каникулы в Ленору, Уилл на секунду забыл, как это — дышать. Воздух покинул комнату, или лёгкие сломались; мир потемнел и потяжелел, счастливое воркование Эл казалось далёким и ненастоящим, больше напоминало эхо.              Уговоры в темноте собственной спальни разом забылись.              Решения не думать о Майке, не возбуждаться, представляя друга, не мечтать о его приезде, канули в прошлое. Уилл и прежде нарушал их. Уилл и прежде пытался играть в то, что не влюблен в Майка, даже старался не называть это чувство в собственных мыслях, потому что оно горечью застревало внутри, разъедало, как яд, как кислота.              Он ждал приезда Майка. Он мечтал, что между ними всё будет по-старому, надеялся, что сможет спрятать собственные чувства, уже не неправильные, но обречённые на невзаимность, как можно глубже, и просто будет наслаждаться временем с близким человеком, с лучшим другом, внезапно пропавшим из его жизни после переезда. Редкие звонки по телефону не считались, как и то, что рассказывала Эл.              Уиллу приснилась картина, которую он подарит Майку.              Сначала на ней не нашлось места для сердца, затем Уилл не удержался, добавил его на щит, и казалось, что именно его, маленькое и аккуратное, рисует не масляными красками, а собственной кровью.              Оно ощущалось важным, как последний дар человеку, которого отчаянно любишь, но которому отчаяннее желаешь счастья, пусть и с кем-то другим.              Трусливо Уилл продолжает думать, что Майк поймёт.              Майк всегда понимал, ощущал Уилла на каком-то совершенно ином, сверх уровне, на том, на котором Уилл и сам себя боялся узнать. Но Уилл не догадывается, что может сделать друг, поняв об истинном положении дел. Возненавидит его? Перестанет с ним общаться? Они и без того практически не общались. Они только считались лучшими друзьями, но таковыми уже давным-давно не являлись.              Уилл рисует маленькое красное сердце на полотне и думает, что пришло время отпускать невзаимные влюбленности, причиняющие боль.              Пришло время двигаться дальше.              В Леноре он видит, что некоторые парни смотрят на него иначе; зрение вряд ли подводит и выдает желаемое за действительное.              Отражение в зеркале он расшифровывает правильно: подобранная с ненормальной тщательностью одежда сидит идеально, не прячет изменившееся благодаря гормонам тело, а, наоборот, лучше подчёркивает.              Уилл немного гордится собой: у него не находится ни единой причины считать себя уродом. К нему постоянно проявляют интерес девушки (что плохо), но и парни подают определённые сигналы (что хорошо), которые пока он стесняется зеркалить, отвечая взаимностью (что всё еще плохо, но не так, чтобы очень).              Настаёт время расставаться с тем, что удерживает Уилла от более волнительных экспериментов.              Настаёт время доставать из груди уже ржавый, пришедший в негодность гвоздь, который может свести его в могилу и делает несчастным.              Ещё бы было так просто воплотить это решение в жизнь!              …              План рушится, стоит только Майку показаться на выходе в зоне прилёта.              Уилл счастлив, как ребёнок, и едва удерживается, чтобы дать Эл и Майку необходимое им для объятий и поцелуев время, хотя и приплясывает на месте, дожидаясь очереди поздороваться с другом. Обнять друга — это ведь нормально, так? Они не виделись вечность, никто не сочтет их объятие странным.              У сводящего с ума предвкушения, которое он сдерживал несколько недель, проявляется и обратная сторона — разочарование такое сильное, что темнеет в глазах. Уилл с трудом удерживается, чтобы не выбросить в ближайшую урну написанный собственной кровью рисунок.              Майк приезжает к Эл, общается с Эл.              Уилл ничего от него не ждёт, пытается привыкнуть к холодному равнодушию друга, контролирует собственное тело на прежде немыслимом уровне — никаких касаний, никаких возбуждающих мыслей, гнать их прочь, прочь, прочь!..              Уилл не хочет влюбляться больше и отчаяннее.              Как не хотел, чтобы объектом снов и желаний стал Майк. Но Майк влюбился в Эл, а он влюбился в Майка. Эл стала его сестрой.              Жизнь сводит его с ума странными переплетениями связей, которых он не хочет, которых он боится.              Но выбор Уиллу не полагается, поэтому он смиряется и с болью, и со счастьем, которые Майк и Эл излучают, когда держатся за руки.              Иногда Уилл сдаётся (боли слишком много для него одного) и смотрит, и начинает выяснять отношения (они были лучшими друзьями!), и презирает себя за очевидность, но берёт себя в руки раз за разом, прикусывает изнутри щеку, повторяя, что Майк не такой, Майк нормальный, Майк счастлив с Эл.              Уилл тоже хочет быть счастливым.              Чёртова одежда — только первый шаг.              Будут и другие шаги.              Он должен сделать всё, чтобы вырвать чёртов гвоздь, иначе он так и умрёт, не сумев пережить взаимной влюбленности двух людей, ближе которых у него нет.              Увы, решение даже не кажется простым.              Но оно, как думает Уилл, — единственно верное.