Нежность

Тесса возвращается домой поздно вечером, рассеянно обнимает Чуньхуа и Кианг, и уворачивается от прикосновений Чжун Ли: она кажется себе грязной, недостойной его нежности. Она поёт дочерям колыбельную, гладит их по головам, убаюкивая; вид мирно уснувших детей немного развязывает тугой узел из чувства вины и жгучей ненависти к себе — но ненадолго. И стоит только шагнуть за порог комнаты, неслышно прикрывая за собой дверь, как нечто впивается когтями изнутри, кусает — совсем не невинно, безо всякой жалости. Тесса прекрасно понимает, что это совесть. Чжун Ли терпеливо ждёт её на кухне, и она старается вести себя как обычно. Как обычно наливает чай, как обычно садится за стол, кладёт ногу на ногу, как обычно делает глоток... и едва не выплескивает кипяток, потому что руки... руки предательски дрожат. На плечи ложатся широкие золотые ладони, а макушки касаются тёплые губы. И от этих полных любви жестов ей горько так, как не бывает горько от порой отвратительных на вкус отваров Бай Чжу. Хотя те хотя бы целебные. А вот она — нет. — Не надо, Чжун Ли, я... — она ловит ртом воздух, задыхаясь. Чашка со стуком опускается на стол и, кажется, чай даже выплёскивается немного. — Дорогая. Что случилось? Пожалуйста, расскажи мне. — Ты же знаешь. Ты же всё прекрасно знаешь, — Тесса выдыхает это, сжимая ткань одежды на груди. Она почти злится: зачем, зачем он спрашивает, хотя знает, что она сделала, потому что к нему, к Властелину Камня она обращалась, заключая тот жестокий контракт, и он его одобрил, он не обрушил на неё гнев Камня после убийства, он позволил этому просто произойти без последствий для неё... А сейчас спрашивает, что случилось? Она почти злится, когда поворачивается к нему — потому что в глубине души прекрасно знает, почему он задаёт этот вопрос. Чжун Ли хочет, чтобы она сказала сама. Чтобы она призналась в том, что сделала. Чтобы семена сожалений, посеянные в ней ещё разговором с Нин Гуан, наконец проросли и превратились в колючие, ядовитые лозы. — Я убила его. Сбежавшего насильника и убийцу. Чжун Ли присаживается на колени перед её стулом, берёт её ладони в свои и смотрит в глаза с мягким, тёплым спокойствием. Тессе тошно, и она резко выдёргивает руки. Тессе тошно — как он может быть с ней сейчас таким? Как он может так спокойно принимать её слова и даже не испытывать к ней презрения? Она знает это — Чжун Ли не прячет, не закрывает их связи, и в ней нет ничего подобного. — Что ты чувствуешь? Что ты думаешь об этом? — Он отвратительный человек, но это не значит, что я не считаюсь убийцей после того, как избавила мир от него, — шепчет Тесса, глядя в янтарные глаза. — Я убила его не в честной схватке, я вынудила его заключить контракт, по которому обещала «облегчить его участь», а потом вспорола ему горло. Разве это было справедливо? Он бы истёк кровью и без этого, а я дала ему шанс на пожизненное заключение, на хоть какую-то жизнь, а потом забрала эту надежду. И мне было не жаль, понимаешь? Мне было не жаль. Тесса повторяет это «не жаль», чтобы... Чтобы что? Признаться в том, что она считала себя правой, когда это сделала? Или из желания увидеть, как спокойствие в глазах Чжун Ли сменится на негодование или что-то похуже, чтобы наказать себя больше? Ей не нужен кто-то, кто скажет ей, что её поступок неправильный и ужасный, что она совершила преступление. Наверное, всё же первый вариант. Это почти как покаяние — прийти к богу, пусть и бывшему, и сказать — смотри, бог контрактов, я извернула закон, твоё слово, твой дар нам, людям, в свою пользу, потому что сочла, что имею право убить человека, мучившего и убивавшего детей. Смотри, бог, смотри и суди — не меня, мой поступок. Себя я сужу сама, и мой суд более жесток, потому что идёт изнутри. Бог... возлюбленный... супруг... судить отказывается. Тесса не понимает, почему. — Дорогая, я спросил не об этом. Я спросил о том, что ты чувствуешь сейчас. Вопрос застаёт врасплох, а правдивый ответ застревает в горле комом. — Я... я чувствую себя отвратительно. Я поступила отвратительно. Я... испытываю вину. Взгляд Чжун Ли почти не меняется, но в нём мелькает сочувствие. И от этого больнее стократ. — Не смей, — шепчет Тесса, чувствуя, как к горлу подкатывают рыдания, — не смей. Я убийца, и этому нет оправдания. Я была уверена, что поступаю правильно. Когда я убивала воинов Фатуи тогда, когда ты решил уйти, я тоже была уверена, что поступаю правильно, но тогда была... почти война... А здесь, здесь — что? Здесь ничего, кроме моих личных представлений о справедливости. — Моракс тоже поступал так, как считал справедливым. Даже если сейчас я признаю, что это было жестоко. Ты поступила жестоко, это правда. Но ты и сама это знаешь, без моих слов. Так почему ты думаешь, что я буду или имею право тебя судить? — Я избежала правосудия, потому что извернула закон в свою пользу. — Контракт был заключён и одобрен обеими сторонами. Вы оба несли ответственность за составление условий. — Он не мог судить здраво, потому что был ранен... — Тесса осекается — это звучит так, будто она пытается оправдать преступника. — Я одобрил контракт, потому что на твоём месте поступил бы так же. Он сбежал, избежал правосудия, вновь едва не убил, и если бы не миллелиты и ты, сделал бы это. На месте тех детей могли бы быть Чуньхуа и Кианг. — Могли бы, но не... — Ты бы хотела, чтобы были? Тесса судорожно ловит ртом воздух: этот вопрос — как безжалостный удар под дых. — Нет, ни за что! — Ты поступила так, как считала правильным, и прежде чем судить себя, подумай вот о чём: если власть не может уберечь людей, люди берут всё в свои руки. Ты — представитель власти. И ты бережёшь своих людей. — Ты говоришь так, потому что любишь меня. — И поэтому тоже, — спокойно соглашается Чжун Ли. — Я спокойно к этому отношусь, потому что если понадобится, я снова возьму в руки оружие и буду убивать, чтобы защитить тебя и наших детей. — Но я ведь не... — Ты защитила тех, кто мог бы пострадать от этого человека в будущем. Он бы не остановился. И ты это знаешь. Чжун Ли вновь берёт её за руки, и на этот раз Тесса позволяет ему это сделать. Тошнота медленно отступает.