Мягкое зло или киборг-убийца

Головой-то Чан понимает, что усугублять ситуацию не стоит. Что Джэюн, как обычно, дразнится. Что он ведет себя так почти всегда и почти со всеми. И раз уж самого Чана попустило после быстрой дрочки и холодного душа, сейчас лучшее решение – это лечь спать. Но – черт тебя дери, Чхве Джису! – ему дали возможность. Он отбрасывает полотенце в кресло и присаживается на край кровати. Джэюн не реагирует. Но Чан наблюдал за ним довольно долго, если не сказать маниакально, и его наметанный глаз улавливает, как напрягается чужая спина под черной футболкой. А ведь он не то что не пытается прикоснуться, он вообще сел на почтительном расстоянии во избежание соблазнов. - Ну что, мне надо тащить тебя в душ? Или Джису преувеличил? – спрашивает он, стараясь звучать нейтрально-доброжелательно. - Мм…не знаю. – тянет Джэюн. Кажется, будто он старается показаться усталым и безразличным. Но мозг Чана интерпретирует это низкое хрипловатое «не знаю» как некое томное ожидание. Подыграть? Почему бы нет. Он может просто прощупать почву. Он наклоняется, кладет ладонь между лопатками, понижает голос, почти шепчет: - Совсем вымотался? - Есть немного. – Джэюн расслабляется. Сразу. Надо же. Такого Чан не ожидал. Осмелев еще немного, он ведет ладонь вниз. Без малейшего нажима, намека – просто гладит, как гладят детей перед сном. Джэюн шевелится – укладывает голову на сложенные руки, поворачивает шею, приоткрывает глаза. Наблюдает. Но ничего не говорит. Чан отмечает слегка закушенную нижнюю губу. Джэюн почти беспалевный. И это самое «почти» было бы незаметно, если бы Чан не был собой – придурком и безнадежным романтиком, умудрившимся втрескаться в самого неподходящего для этого человека, в которого втрескиваться было категорически нельзя. И он даже не сопротивлялся. Он просто в какой-то момент оказался в таком диком восхищении, что голос разума настиг его только спустя год. Голосом разума для него работал Чихун. Который просто умел быть отличным другом и принимал со всеми косяками, не забывая, впрочем, периодически напоминать: «Еще одна длинная трансляция – и у тебя заклинит шею, Чанхёк-а. Тренируй периферийное зрение что ли». Чан натренировал. До такой степени, что сейчас видит и эту едва закушенную губу, и опасный блеск из-под длинных темных ресниц, в то время как фокус внимания на собственной ладони, остановившейся чуть выше поясницы. Всего пара сантиметров выше допустимого предела. А Джэюн по-прежнему молчит и валяется весь такой расслабленный снаружи и – Чан уверен в этом на все сто – напряженный внутри, будто зверь в засаде. - Ты в курсе, что твою задницу пора заносить в Красную книгу? – внезапно выдает он. И сам фигеет. Но это работает. Джэюн усмехается: - Более нестандартного комплимента я, пожалуй, еще не слышал. Чан вовремя прикусывает язык, чтобы не выдать какую-нибудь инсинуацию насчет мастера слова Ким Джэйю, который свои нестандартные комплименты оттачивал на вечно смеющемся Джероме. Ну реально, это тупо, одно дело Джером, а другое – лидер, с которым Джэйю ведет себя как цундере. - Вообще-то я пытался сказать, что это исчезающий вид. – фыркает он. – Еще одна твоя диета, и она совсем исчезнет с лица Земли. - Надо увеличить силовую наргузку на нижнюю часть тела. – задумчиво кивает Джэюн. И хрен его разберешь – то ли он всерьез, то ли так хитро флиртует. - Боже упаси, ты и так киборг-убийца! – смеется Чан. - Только не говори, что планируешь вечно припоминать мне тот щелбан. - Технически это была «шпала», и ощущалось так, будто моя башка – это та несчастная дынька, которую ты разбил минутой ранее. Кажется, я получил сотряс. - Ты так и не озвучил, как мне загладить свою вину. – Джэюн прикрывает глаза и улыбается. А у Чана в так, видимо, и не восстановившейся после недавнего сотряса голове – куча пошлых картинок. Тогда, после съемок, когда Джэюн извинялся, прикладывая холодную ладонь к красноватому следу на его лбу – картинки, кажется, были не настолько пошлыми, поэтому Чану хватило сил сдержаться и побормотать что-то вроде «я подумаю, когда снова смогу думать». Если честно, тогда он испугался. Он всегда помнил, что Джэюн на самом деле страшный человек, но то было в его воображении лишь частью многослойного, до жути интересного и манящего образа. Впервые прочувствовав силу Джэюна на своей шкуре, Чан всерьез засомневался, что его эротические фантазии вообще релевантны. Если самки богомола откусывают самцам головы после спаривания, то Ли Джэюн может просто раскрошить его шейные позвонки двумя пальцами... - Твои громкие мысли меня усыпляют. – сообщает Джэюн. - И о чем я думаю? – шепчет он. Шепчет – потому что волнуется непонятно от чего. - Видимо, о чем-то приятном. – усмехается Джэюн. – Либо, как вариант, ты сейчас вовсю разгадываешь загадку моей исчезающей задницы. Чан опускает взгляд. Ну все, попал. Надо же было так уплыть в свои мысли! Его лапа уже давно за пределами допустимого. Вовсю ищет «исчезающую» задницу. И ладно бы Джэюн просто не возмущался, но он страшно не возмущается. Потому что это Джэюн, и он все еще опасен. - Хён, расслабься, я слишком устал, чтобы сломать тебе руку. - Точно? – на всякий случай спрашивает он. - Да. Кроме того, мне не хочется. Это приятно. Чан машинально поглаживает твердую ягодицу. По поводу «исчезающей» он загнул, пожалуй. Там еще что-то осталось. Джэюн потягивается, прогибаясь в пояснице, футболка задирается, обнажая полоску кожи над поясом штанов. Пиздец, а давно у него ямочки на пояснице? Чан в беспамятстве убирает руку с чужой задницы и тыкает в одну из ямочек. Это было ошибкой. Или нет? *** В том, чтобы лежать с выгнутой колесом и ходящей ходуном грудью, заломленной за спину рукой и тяжестью чужого тела на бедрах, есть свои плюсы. В основном, конечно, последнее – плечо немного тянет, хотя Джэюн рассчитывает силу, а спине вообще неудобно, потому что нет опоры. Но оседлавший его Джэюн – это да, это плюс. А тот факт, что Чан непозволительно быстро заводится – пока что переменная. Потому что Джэюн молчит. Прижимается вплотную, разглядывает его покрасневшее лицо, и, кажется, принюхивается. Чан не слабак, он все еще крутой тренированный танцор и периодически занимается боксом. Но ему страшно даже шевельнуться лишний раз. Джэюн оказывает на него парализующий эффект. - Кажется, я понял, в чем наша общая проблема, Чанхёки-хён… Чан ничего не может с собой поделать, кроме как закатить глаза. Мягкий голос и чужое дыхание скоро швырнут его за край, он возбужден до гребанной остановки дыхания. Кто-то может пострадать. И это точно будет не Джэюн. - …Мы с тобой те еще ссыкуны, правда? Ты боишься взять инициативу в свои руки и просто трахнуть меня. Я боюсь, что мне слишком понравится… Это было бы смешно, если бы не было так грустно. - Ты сейчас… – Чану стремно от того, что голос его не слушается, и кислород отказывается поступать в одурманенный мозг, но он продолжает: – …снова дразнишься или даешь карт-бланш? - Проверь. Расплывающийся взгляд Чана цепляется за чужие губы – яркие, покусанные. - Ты обещал не ломать мне руку. – напоминает он. И тянется вперед. Губы у Джэюна мягкие, податливые, а зубы острые, и Чан почти уверен, что чувствует вкус собственной крови. Он мог бы обвинить Джэюна в жестокости, но во-первых, это бесполезно и вообще глупо, а во-вторых, рука Джэюна – та самая железная рука, только что заламывающая его собственную руку назад – расслабляется, так естественно, плавно и до одурения нежно переплетая их пальцы. У Чана внизу живота что-то переворачивается, возможно, какой-то жизненно важный орган. И он стонет в чужие губы. Джэюн отстраняется. Смотрит почерневшими глазами пристально, и будто бы немного обеспокоенно: - Ты…живой? А дыхание у него тоже сбилось. Это вселяет в Чана некую уверенность. - Ты не дышишь. – настороженно озвучивает Джэюн. – Только не говори, что собрался падать в обморок, мое эго не выдержит такого удара. Чан делает вдох. И тут же закашливается, потому что это смешно: - Ты…кхе…разве не должен собой гордится? - О чем и речь. Оно же лопнет. - Если ты снова намерен просто дразнить меня, боюсь, у меня тоже кое-что лопнет. – честно признается он. - Я надеюсь, ты имеешь в виду свое терпение. - То есть ты специально провоцируешь меня? – офигевает он. – Чтобы я вообще вышел из себя и… Он не заканчивает, но Джэюн его прекрасно понимает. И улыбается уголками губ: - Конечно. - Зачем? – недоумевает он. – Ты что, любишь грубость? - Не совсем. Скорее…я просто хочу убедиться кое в чем? – задумчиво спрашивает Джэюн, будто бы у самого себя. - В том, что я хочу тебя до гребанных мозолей на пальцах от каждодневной дрочки? - В том, что ты хочешь меня настолько сильно, что не побоишься ни сломанной руки, ни любых других проявлений моего…недовольства. - Вот это ты псих, конечно. – восхищается Чан. – Тебе надо, чтобы мое либидо пересилило инстинкт самосохранения? Джэюн кивает: - Если ты все еще боишься, мы можем остановиться. Потому что я тоже боюсь. – и его голова так и остается опущенной, а опасный взгляд прячется за растрепанной светлой челкой. Чан вспоминает, что у него вообще-то есть еще одна свободная рука. Потому что Джэюн оставил ему свободную руку. Намеренно. Чтобы он мог перехватить инициативу. Но он был парализован, и эта рука, а точнее – ее локоть, просто служила опорой его уставшему хребту, потому что после такого тяжелого дня держаться только на мышцах корпуса – это беспредел. А Джэюн сейчас кажется ему грустным и каким-то потерянным. И все, что он только что сказал, обрастает в голове у Чана такими дикими догадками, про которые даже думать страшно. Он ложится – прямо на их сцепленные руки, тянет Джэюна на себя, зарывается пальцами свободной руки в чужую челку, пытаясь поймать взгляд. Но Джэюн, по-видимому, не хочет смотреть на него. Отворачивается, укладывается щекой ему на плечо. - Ты не станешь мне ничего рассказывать, да? – вздыхает Чан. - Не знаю. А что ты хочешь знать? - Все. - Если я расскажу тебе вообще все, мы точно не потрахаемся. – фыркает Джэюн. - И как же нам быть? – задумчиво спрашивает Чан у потолка, поглаживая пальцами его шею. Тонкие волоски на задней стороне колют подушечки среднего и указательного. Под мизинцем быстрый пульс – страх или возбуждение, а может, и то, и другое. - Могу предложить несколько вариантов на выбор. – отвечает Джэюн вместо потолка. - Каких? – с любопытством уточняет он. - Первый: я отвечу на все твои вопросы, после чего ты с большой долей вероятности не захочешь со мной спать, придумав кучу причин, почему это аморально. И мы останемся друзьями. Но не такими друзьями, как ты с Чихуном-хёном или как я с Джису. А такими, как…не знаю, как Росс и Рейчел, только так ни разу и не потрахавшиеся. Чан хихикает: - Я стесняюсь спросить, но кто из нас будет Рейчел? - А какая нахрен разница, если мы все равно не будем трахаться? Зато будем этого хотеть и беситься. И бесить окружающих, возможно. Джису, например, уже выбесился. - Тогда нам надо быть, как Чендлер и Джо. Только ни разу не потрахавшиеся. - О, класс. Ты нашел идеальный вариант. Остальные можно не озвучивать. – несмотря на напускное веселье в голосе Джэюна, Чан улавливает горький сарказм. - Эй, нет, я пошутил! Говори. - Ладно. Вариант второй: мы можем потрахаться стандартно и обыденно. И больше этого не повторять. - Почему – не повторять?.. - Потому что от тебя я хочу не этого. Так я могу с кем угодно потрахаться. Вариант сам по себе неплохой, снимем стресс, удовлетворим любопытство… Ты получишь, что хотел, правда, не совсем в том виде. Поставишь галочку в уме, и на этом все. Думаю, дальше не надо объяснять. - Вообще-то надо. Стандартно и обыденно – это как, по-твоему? – недоумевает Чан. - Ну…не так, как мы оба это представляли. А с долгой прелюдией, выворачивающими душу поцелуями, и вот этим всем. Ну ты понял. - Почему это звучит так презрительно из твоих уст? - Что именно? «Ты понял»? - Нет. «Вот это все». В моем понимании долгая прелюдия – это что-то…что делают небезразличные друг другу люди. Которые хотят изучить друг друга и… - Слушай, я никогда не интересовался, но сколько у тебя было партнеров, хён? – Джэюн приподнимает голову и, наконец, смотрит на него. Чан тушуется: - Ну…пару раз я встречался с девушками, когда еще состоял в танцевальной команде. И один раз попробовал с парнем, и нет, это было не просто любопытство. Но мы были пьяны, причем неприлично. - О-о. Ладно. – Джэюн снова укладывается. И руку еще из-под него достает, а это… Не нравится это Чану, в общем. Несмотря на то, что плечо больше не тянет. - Погоди, ты что, думал, я до стажировки ебал все, что движется? - Нет. Я вообще как-то об этом не задумывался. - А теперь задумался? – язвит Чан. – Есть повод переживать, что я не смогу удовлетворить твоим запросам? - И какие у меня по-твоему… ладно, не отвечай. - Расхотел, да? – с сожалением уточняет Чан. - Если бы. Честно говоря, я даже заинтригован. - Чем ты заинтригован? – улыбается он. - …Как бы тебе объяснить. Вот смотри: ты танцор, причем очень крутой. Как по-твоему, мне интереснее будет смотреть в твоем исполнении хорягу, которую мы оба давно выучили, или фристайл? Чан не может не оценить метафору. - Так значит… - Значит, у нас есть еще вариант. Потрахаться так, как нам обоим хочется. Но предсказать последствия в этом случае я не берусь. Слишком много вероятностей. Чан тоже не берется предсказывать последствия. Одно он знает точно. Единственный способ получить Джэюна в единоличное владение – соответствовать ему. Джэюну не нужен кто-то, с кем ему придется нянчиться. И кто-то, кто будет трястись над ним, как наседка – тоже. Для этого у него есть Джису. И что из этого следует? Чан еще пытается что-то вычислять, но черт возьми, тяжело рационализировать, когда на тебе валяется человек, которого ты хотел четыре года. В которого влюблен четыре года. И Чан перехватывает инициативу. …Точнее – пытается.